Помоги проекту - поделись книгой:
Если спросить любого американца или любого делового человека в Англии, чтó наиболее всего омрачает ему радость существования, он ответит: «Борьба за жизнь». Он скажет это со всей искренностью, он сам в это верит. В определенном смысле это правда; но в другом, и очень важном смысле, это глубоко ошибочно.
Такое явление как борьба за жизнь, разумеется, имеет место. Это может случиться с каждым из нас в случае беды. Это произошло, например, с персонажем Конрада Фальком, который очутился на брошенном командой судне. Он оказался одним из двух человек, у которых было огнестрельное оружие при отсутствии запасов пищи — кроме, разве, других людей. Когда эти двое исчерпали ту пищу, во взглядах на которую они сошлись, началась подлинная борьба за жизнь. Фальк победил, но с тех пор стал вегетарианцем.
Так что это совсем не то, что имел в виду бизнесмен, говоря о «борьбе за жизнь». Это неточная фраза, которую он выбрал, дабы придать достоинство чему-то ничтожному по своей сути. Спросите его, сколько его знакомых, людей его круга, умерли от голода. Спросите его, что случилось с его друзьями после их банкротства. Каждый знает, что прогоревший бизнесмен в смысле материального комфорта всегда устроен лучше, чем человек, который никогда не был богат настолько, чтобы иметь шанс прогореть. Таким образом, речь идет не о борьбе за жизнь, а о борьбе за преуспевание. Вступая в борьбу, эти люди страшатся не того, что им наутро нечем будет позавтракать, но того, что им нечем будет затмить роскошь соседей.
Что касается меня, при помощи денег я бы хотел обрести безопасный и гарантированный досуг. Но типичный современный человек посредством денег хочет получить еще больше денег, с целью затмить роскошью, показным величием и пышностью всех тех, кто доселе был ему ровней.
Если человек не обучен тому, что делать с успехом после его завоевания, достижение успеха неизбежно сделает человека жертвой скуки.
Пагубная склонность разума к состязательности с легкостью вторгается в самые неподходящие области. Возьмем, к примеру, чтение. Есть два стимула для чтения книг: первый — ради удовольствия; второй — чтобы этим хвастаться. В Америке среди дам вошло в обычай читать (или делать вид, что читают) определенные книги ежемесячно. Некоторые читают книгу полностью, некоторые читают первую главу, некоторые читают рецензию, но у всех на столах лежат эти книги. Правда, дамы никогда не читают шедевров. Никогда не случалось месяца, книгой которого Клуб любителей чтения выбрал бы «Гамлета» или «Короля Лира»; не было месяца, когда пришлось бы познакомиться с Данте. Следовательно, ведется чтение посредственных современных книжонок и никогда — шедевров. Это также влияние состязательности, возможно, не безоговорочно дурное, поскольку многие рассматриваемые дамы, предоставленные сами себе и далекие от чтения классики, читали бы книжонки еще худшие, чем те, что выбирают для них их литературные пасторы и наставники.
Преувеличенное внимание к соревнованию в современной жизни связано с общим упадком цивилизации, подобным тому, какой случился в Риме по окончании эпохи императора Августа. Мужчины и женщины неспособны наслаждаться более интеллектуальными удовольствиями.
Знание хорошей литературы, общепринятое среди образованных людей пятьдесят или сто лет назад, нынче ограничивается несколькими профессорами. Все спокойные и тихие удовольствия заброшены. Американские студенты как-то весной повели меня на прогулку в лес близ университетского кампуса, полный изящных диких цветов, но никто из моих провожатых не знал названия хотя бы одного их них. Что за пользы в подобном знании? Оно ничего не добавит к доходу.
Проблема возникает из общепринятой житейской философии, гласящей, что жизнь есть соревнование, в котором уважение и почет присуждаются победителю.
Не только работа отравлена философией соревнования; в равной степени отравлен и досуг. Спокойное и тихое восстановление сил и нервов на досуге привыкли считать скучным. Есть предел непрерывному ускорению, естественным итогом которого будут медикаменты и упадок сил. Исцеление от этого — в том, чтобы включить этот компонент разумного и спокойного удовольствия в гармоничный житейский идеал.
Противоположность скуке, одним словом, — не удовольствие, но возбуждение.
Мы не так скучаем, как наши предки, но мы гораздо больше, чем они, боимся скуки. Мы пришли к знанию, вернее, к вере, что скука не составляет часть природы человека, но может быть изгнана соответствующе энергичной погоней за возбуждением.
Все, кто может, живут в городе; все, кто не может, в Америке водят машину или по крайней мере мотоцикл, позволяющий свободно передвигаться. И конечно, у всех в домах есть радио. Молодые люди и девушки встречаются друг с другом, прилагая гораздо меньше усилий, чем требовалось для этого ранее; и каждая домработница хотя бы раз в неделю требует такой степени возбуждения, коей хватило бы героине Джейн Остин на протяжении целого романа. По мере подъема по общественной лестнице погоня за возбуждением становится всё более и более напряженной. Те, кто может себе позволить, беспрестанно переезжают с места на место, перевозя с собою веселье, танцы и выпивку, по некоторым причинам ожидая насладиться всем этим на новом месте более интенсивно.
В конце концов, скука поутру пропорциональна тому, насколько веселым был вечер накануне.
Желание избежать скуки естественно; действительно, любые человеческие расы при случае это демонстрировали. Войны, погромы и преследования — всё это было частью борьбы со скукой; даже свары с соседями лучше, чем ничего. Таким образом, скука — важнейшая проблема для моралиста, ведь она стала причиной по меньшей мере половины грехов человечества.
Что справедливо относительно наркотиков, справедливо, в определенной мере, относительно любого вида возбуждения. Жизнь, переполненная возбуждением, — изнурительная жизнь, где требуются всё более мощные стимулы, чтобы вызывать дрожь волнения, которую стали считать неотъемлемой частью удовольствия. Привыкший к избытку возбуждения человек похож на человека с нездоровой потребностью в перечной приправе, который, наконец, не способен даже попробовать то количество перца, какое любого другого заставит поперхнуться.
В составе скуки есть элемент, неотъемлемый от избегания слишком сильного возбуждения. Чрезмерное возбуждение не только подрывает здоровье, но притупляет вкус к любому удовольствию, заменяя щекоткой подлинные органические удовольствия, сноровкой — мудрость, сюрпризами — красоту.
Я не хочу доводить возражения против возбуждения до крайности. Определенная доля необходима, но, как почти во всем, вопрос здесь количественный. Слишком малое вызывает болезненную тягу, слишком многое — истощение. Поэтому для счастливой жизни крайне важно умение выдерживать скуку, и это одно из умений, которому следует обучать молодых.
Способность выдерживать более-менее однообразную жизнь следует воспитывать с детства. Ребенок развивается лучше всего, когда, подобно молодому растению, его оставляют, не беспокоя, в одной и той же почве. Слишком много путешествий, слишком большое разнообразие впечатлений не полезны для юного создания, по мере взросления делая его неспособным выносить плодотворное однообразие.
Я не любитель мистического языка, но не знаю, как выразить то, о чем я веду речь, без использования фраз скорее поэтического, чем научного звучания. Что бы нам ни хотелось думать, по сути все мы создания Земли; наша жизнь — часть жизни Земли, мы получаем из неё питающие нас вещества, точно так же, как растения и животные. Ритм жизни Земли неспешен; осень и зима важны в той же мере, как весна и лето; а отдых — как движение. Для ребенка даже в большей степени, чем для взрослого, необходимо сохранять некоторую связь с приливами и отливами земной жизни. Человеческое тело на протяжении столетий приспосабливалось к этому ритму, и религия отчасти воплотила это в празднике Пасхи.
Многие удовольствия, из которых в качестве удачного примера можно назвать азартные игры, не несут в себе этого контакта, связи с Землей. Такие удовольствия в момент их окончания оставляют в человеке чувство нечистоты и неудовлетворенности.
С другой стороны, удовольствия, приводящие нас в контакт с жизнью Земли, несут в себе нечто глубоко умиротворяющее; с их окончанием счастье, ими принесенное, остается; пусть даже в процессе интенсивность этих удовольствий была слабее, чем от более возбуждающих легкомысленных развлечений.
Или возьмем различие между любовью и простым сексуальным влечением. Любовь — это переживание, при котором всё наше существо обновляется и расцветает, словно растения под дождем после засухи. В сексуальном контакте без любви ничего такого нет. Когда кратковременное удовольствие закончилось, остается усталость, отвращение и ощущение пустоты жизни. Любовь — часть жизни Земли; секс без любви — нет.
Особый вид скуки, от которого страдает современное городское население, тесно связан с отъединенностью от жизни Земли. Из-за него жизнь становится жаркой, пыльной и томимой жаждой, словно путник в пустыне.
Среди тех, кто достаточно богат, чтобы выбирать себе стиль жизни, особый тип непереносимой скуки, от которой они страдают, возникает, как ни парадоксально, из страха заскучать. Убегая от плодотворного вида скуки, они становятся жертвами еще худшего её вида. Счастливая жизнь в основе своей должна быть спокойной и тихой, потому что лишь в атмосфере покоя может жить подлинная радость.
Наиболее серьезным видом усталости в современном развитом обществе стало нервное утомление. Избежать нервного утомления в современной жизни очень трудно. Прежде всего, на протяжении рабочих часов, и даже в большей степени во время между работой и домом, городской рабочий не защищен от шума, значительную часть которого, правда, он приучается не слышать на уровне сознания, но который, тем не менее, его изнуряет, и тем более из-за подсознательных усилий, связанных со стремлением шума не слышать. Другая причина, вызывающая утомление, — это постоянное присутствие незнакомцев. Естественный инстинкт человека, как и всех других животных, предписывает изучение каждого незнакомого представителя своего вида с целью определить, вести ли себя с ним дружески либо враждебно. Этот инстинкт приходится затормаживать тем, кто в часы пик ездит в подземке. Результатом такого сдерживания становится общая рассеянная ярость против всех незнакомых людей, с которыми они вынуждены вступать в этот принудительный контакт.
Большинство мужчин и женщин лишены умения контролировать свои мысли. Я имею в виду неспособность прекратить думать на тревожащие темы в периоды, когда в отношении их невозможно что-либо предпринять.
Поразительно, насколько более счастливыми и продуктивными могут стать люди, культивируя спокойствие ума, который бы думал о проблеме адекватно и в свое время, а не бесконтрольно и постоянно. Когда необходимо принять трудное или беспокоящее решение, едва все факты собраны, обдумайте этот вопрос со всем возможным тщанием; но после принятия решения пересматривайте его, только если в ваше распоряжение поступили новые факты. Ничто так не изнуряет, как нерешительность, и ничего нет более бесполезного.
Очень многих тревог можно избежать, осознав ничтожность причиняющей беспокойство проблемы.
Эго человека не слишком крупная составляющая этого мира. Человек, который способен направить свои мысли и надежды к чему-либо, превосходящему границы «я», найдет мир и покой в повседневных житейских заботах, что невозможно для законченного эгоиста.
Важный вид утомления в современной жизни всегда носит эмоциональный оттенок. Чисто интеллектуальная усталость, подобно усталости мускульной, излечивает саму себя сном.
Проблема эмоциональной усталости в том, что она мешает отдыху. Чем сильнее человек устает, тем невозможнее для него остановиться. Один из признаков близящегося нервного срыва — уверенность в чрезвычайной важности вашей работы и в том, что ваш отпуск чреват всевозможными катастрофами.
Человек не хочет остановиться в своей работе, потому что, сделай он это, у него не останется ничего, отвлекающего от мыслей о неудаче, какова бы она ни была.
Беспокойство — особый вид страха, а любые виды страха изматывают.
Очень распространенный источник утомления — любовь к возбуждению. Если человек умеет на досуге поспать, он будет бодр и здоров, но его рабочее время уныло, и в часы свободы он чувствует потребность в удовольствиях. Проблема в том, что все самые легко достижимые и внешне привлекательные удовольствия обычно наиболее изнурительны для нервов. Выходящее за рамки желание возбуждения — признак испорченности или какой-либо внутренней неудовлетворенности.
Из всех характеристик заурядной человеческой натуры зависть самая прискорбная. Завистливый человек не только стремится навлекать неудачи и безнаказанно делает это при любой возможности, зависть делает несчастным и его самого. Вместо извлечения радости из того, что имеет он сам, такой человек терзается болью от того, что имеют другие.
Какое существует средство от зависти? Для святого есть путь самоотверженности, хотя даже в случае со святыми зависть со стороны других святых не исключается. Сомневаюсь, что святой Симеон Столпник был бы искренне рад, узнав о каком-то другом святом, простоявшем на еще более узком столпе еще более длительное время…
В конце концов, что может быть более завидным, чем счастье?
Излечившись от зависти, я смогу стать счастливым и начать вызывать зависть других. Человек, получающий зарплату вдвое большую, чем моя, несомненно, терзается мыслью, что кто-то еще получает вдвое больше, чем он; и так далее. Если вы стремитесь к славе, вы можете завидовать Наполеону. Но Наполеон завидовал Цезарю, Цезарь завидовал Александру, а Александр, смею сказать, завидовал Геркулесу, которого вообще не существовало.
Нищие не завидуют миллионерам, хотя, конечно, они завидуют другим нищим, более удачливым, чем они сами.
Таким образом, наш век — период времени, когда зависть играет особенную роль. Бедные завидуют богатым, более бедные нации завидуют более богатым нациям, женщины завидуют мужчинам, добродетельные женщины завидуют тем, которые, не будучи столь же добродетельными, остаются безнаказанными.
Основы человеческого счастья просты, настолько просты, что утонченные люди не могут заставить себя признать, чего же им недостает на самом деле.
В старину люди завидовали только своим соседям, потому что слишком мало знали о ком-либо еще. Нынче благодаря образованию и средствам массовой информации люди обладают абстрактными сведениями о широких классах человечества, из коего нет ни единого человека среди их знакомых. Из кинофильмов люди думают, что будто бы знают, как живут богачи, из газет они многое узнают о коварстве зарубежных стран, благодаря пропаганде они узнают о подлых и низменных поступках всех тех, чья кожа своей пигментацией отличается от их собственной. Желтые ненавидят белых, белые ненавидят черных и так далее. Вся эта ненависть, вы скажете, разжигается пропагандой, но это поверхностное объяснение. Почему пропаганда гораздо успешнее и действеннее, когда она разжигает ненависть, чем когда она пытается вызвать дружественные чувства? Причина, очевидно, в том, что людское сердце, каким его сделала современная цивилизация, более склонно к ненависти, чем к дружбе.
Если вам случалось водить детей в зоопарк, вы могли наблюдать в глазах обезьян, когда они не заняты гимнастическими трюками и раскалыванием орехов, странную напряженную печаль. Легко вообразить: они думают, что им следовало стать людьми, но не могут раскрыть секрет, как этого добиться. На пути эволюции они заблудились; их кузены промаршировали дальше, а они остались позади. Нечто сродни этому напряжению и тоске, видимо, вошло в душу человека цивилизованного. Он знает, что существует нечто лучшее, чем он сам, так близко, что можно достать рукой; однако он не знает, где искать и как это найти. В отчаянии он гневается на ближнего, который столь же растерян и равно несчастлив.
Чтобы найти выход из этого отчаяния, цивилизованный человек должен расширить, укрепить свое сердце так, как укрепил и расширил свой разум. Он должен научиться выходить за рамки своего «я» и тем самым обретать свободу Вселенной.
Утрата самоуважения никогда никому не принесла ничего хорошего.
Чувство греха далеко не причина добродетельной жизни, а совсем наоборот. Оно делает человека несчастным и заставляет его чувствовать себя неполноценным, низшим. Будучи несчастлив, он, скорее всего, станет предъявлять к другим непомерные требования, мешающие ему испытывать радость в отношениях личного характера. Чувствуя себя низшим, недостойным, он станет точить зуб против всех, кто кажется выше. Для такого человека испытывать восхищение будет трудно, а зависть — легко.
Очень немногие люди могут удерживаться от высказывания злобных комментариев о своих знакомых, а случается, и о друзьях. В то же время, когда люди слышат что-то высказанное против них самих, они преисполняются негодующим изумлением. Очевидно, они никогда не думали о том, что так же, как они сплетничают о других, остальные сплетничают о них.
Если бы нам даровали магическую власть прочитывания чужих мыслей, я подозреваю, непосредственным следствием было бы исчезновение почти всех дружеских отношений. Последующий результат, однако, может быть великолепным, поскольку мир без друзей невыносим, и нам придется научиться симпатизировать друг другу без завесы иллюзий, призванной скрыть от нас самих тот факт, что мы не находим друг друга безупречными.
Другой нередко встречаемый вид жертвы мании преследования — филантропы, неизменно делающие людям добро против их воли, изумляясь и ужасаясь тому, что не слышат за это благодарности. Побуждения, толкающие нас творить добро, редко когда бывают такими безупречно чистыми, какими мы их воображаем. Любовь к власти коварна; она носит множество масок и нередко становится источником удовлетворения, извлекаемого нами из того, что мы называем «делать добро» для других. Нередко вмешивается еще один элемент. «Делать добро» для людей обычно подразумевает лишение их неких удовольствий: выпивки, азартных игр, праздности и тому подобного.
Эти примеры иллюстрируют четыре общие максимы, которые станут адекватной защитой от мании преследования при условии глубокого и честного осознания их истинности.
• Первая: помните, что мотивы ваших поступков не всегда столь бескорыстны, какими кажутся вам самим.
• Вторая: не переоценивайте свои заслуги.
• Третья: не ожидайте от других такого же интереса к вам, какой испытываете к себе вы сами.
• И четвертая: не воображайте, будто большинство людей настолько озабочены мыслями о вас, чтобы желать вас преследовать.
Что бы ни требовалось сделать, это может быть должным образом сделано лишь при наличии энергии и азарта; а энергия и азарт редко возникают без неких себялюбивых мотивов.
Какова бы ни была линия вашей жизни, обнаружив, что другие не оценивают ваших способностей столь же высоко, как вы сами, не будьте твердо уверены, что ошибаются окружающие.
Во всех делах и общении с другими людьми, особенно с родными и близкими, важно и не всегда легко помнить, что они смотрят на жизнь под своим углом зрения и относительно своего «я», а не под вашим углом зрения и не с точки зрения вашего «эго».
Очень часто поведение других, вызывающее ваши жалобы, — не более чем здоровая реакция естественного эгоизма, направленная против цепкой прожорливости человека, чье «я» простирается далеко за положенные границы.
Удовлетворение, основанное на самообмане, никогда не бывает прочным, и, как ни горька бывает правда, всегда лучше сразу взглянуть ей в лицо, свыкнуться и продолжать выстраивать свою жизнь в соответствии с нею.
Консервативных людей приводит в ярость отклонение от условностей и традиций, по большей мере потому, что они считают подобные отклонения критикой в свой адрес.
Существует удобная теория, что гений всегда найдет себе дорогу, пробьется, и в силу этой теории многие люди считают, что преследование молодого таланта не причинит особого вреда. Но для принятия этой теории нет абсолютно никаких оснований. Она сродни теории, что убийца останется безнаказанным.
Разумеется, все нам известные убийства были раскрыты, но кто знает, сколько их было всего, и о скольких мы никогда не услышим? Равно все гениальные люди, о которых мы когда-либо слышали, одерживали победу над враждебными обстоятельствами, но это не мешает предположить существование бесчисленных гениев, погибших в юности. Более того, речь идет не только о гениях, но и о талантливых людях, которые столь же необходимы обществу.
Человек обязан уважать общественное мнение настолько, насколько необходимо, чтобы избежать голодания и держаться подальше от тюрьмы, но всё, что сверх того — добровольное подчинение излишней тирании и зачастую помеха счастью в любых его проявлениях.
Счастью способствует близость людей с общими интересами и взглядами.
Страх смерти
При помощи средств современной психологии многие проблемы образования, над которыми бились прежде (весьма неудачно) посредством чисто морального наказания, сейчас решаются менее прямыми, но все же более научными методами. Возможно, это лишь тенденция, особенно среди наименее информированных фанатиков психоанализа, думать, что более нет нужды в стоическом самообладании. Я не разделяю этого взгляда и в данной статье хочу рассмотреть несколько ситуаций, где оно необходимо, и несколько методов, которыми оно может быть воспитано в молодежи, а также кое-какие опасности, которых следует избегать в этом воспитании.
Давайте начнем с наиболее трудной и наиболее существенной проблемы, поднятой стоицизмом: я имею в виду смерть. Существуют различные попытки совладать со страхом смерти. Мы можем попробовать игнорировать и никогда не говорить о смерти или всегда пытаться повернуть наши мысли в ином направлении, когда обнаруживаем себя лицом к лицу со смертью. Это метод «людей-бабочек» в «Машине времени» Уэллса. Мы можем вести себя совершенно иначе и постоянно размышлять о краткости человеческой жизни в надежде, что фамильярность в отношении к смерти вызовет к ней презрение; то был курс, выбранный Карлом V в монастыре после своего отрешения. Был такой член Совета Кембриджского колледжа, который зашел так далеко, что поставил в своей комнате гроб и выходил на лужайки колледжа с лопатой резать червей пополам, говоря при этом: «Нет, вы еще до меня не добрались!».
Существует и третий путь, широко распространенный: убедить себя и других, что смерть есть не смерть, а врата в новую и лучшую жизнь. Эти три метода, смешанные в различных соотношениях, покрывают большую часть способов человека приспособиться к тому неудобному факту, что мы умираем.
Однако для каждого из этих методов существуют возражения. Попытка избежать размышлений об эмоционально интересующем предмете, как заметили фрейдисты в связи с сексом, определенно будет неудачной и приведет к различным видам нежелательных искажений. Сейчас, конечно, можно скрыть в сознании ребенка знание о смерти в какой-либо мучительной форме в течение ранних лет. Получится это или нет — дело случая. Если умирает кто-либо из родителей, брат или сестра, ничто не может оградить ребенка от обретения эмоционального осознания смерти.
Даже если благодаря удачному совпадению событий факт смерти не станет очевидным для ребенка в ранние годы, это произойдет рано или поздно; и для тех, кто совсем не подготовлен, факт смерти, когда он случится, может стать довольно серьезным ударом. Мы должны, следовательно, постараться выработать некоторое иное отношение к смерти, чем простое игнорирование ее существования.
Практика постоянного размышления о смерти столь же пагубна. Ошибочно долго думать исключительно об одном предмете, тем более, когда наше размышление не может завершиться действием. Мы можем, конечно, поступать так, чтобы отсрочить собственную смерть, и, в какой-то мере, так поступает любой нормальный человек. Но в конечном счете мы не можем оградить себя от смерти; стало быть, это бесполезный предмет размышления.
Более того, это ведет к ослаблению интереса человека к другим людям и событиям, а только реальные интересы помогут сохранить душевное здоровье. Страх смерти заставляет человека чувствовать себя рабом внешних сил, а рабская психология ни к чему хорошему не приведет. Если путем размышления человек может по-настоящему излечить себя от страха смерти, то он может и перестать размышлять над этим предметом; пока же смерть поглощает его мысли, это доказывает, что он не перестал бояться ее. Следовательно, этот метод не лучше, чем предыдущий.
Вера в то, что смерть есть врата в лучшую жизнь, логически должна предохранять человека от ощущения какого-либо страха перед смертью. К счастью для медицинской профессии, на самом деле она не оказывает такого воздействия, за исключением нескольких редких случаев. Еще никто не установил, что верующие в будущую жизнь меньше боятся болезней или более отважны в битве, чем те, кто думает, что смерть есть конец всего. Покойный Ф. В. Г. Майерс, бывало, рассказывал, как он спросил одного человека за обеденным столом, что он думает о том, что случится с ним, когда он умрет. Мужчина попытался проигнорировать этот вопрос, но под нажимом ответил: «О, полагаю, что я должен унаследовать вечное блаженство, но мне бы не хотелось говорить с Вами о таких неприятных вещах».
Причина этой очевидной непоследовательности состоит, конечно, в том, что религиозная вера для большинства людей существует только в сфере сознательного мышления, но не проникает на уровень измененных бессознательных механизмов. Если страх смерти можно победить, то нужно действовать с помощью метода, который влияет на поведение в целом, а не только на ту его часть, которая обычно называется сознательным мышлением.
Религиозная вера может воздействовать на некоторую, но не на большую часть человечества. Помимо причин, названных бихевиоризмом, существуют два других источника этой несостоятельности: один — это некое сомнение, которое сохраняется, несмотря на пылкое вероисповедание, и демонстрирует себя в виде скептического гнева; другой — тот факт, что верующие в будущую жизнь склонны скорее подчеркивать, чем преуменьшать ужас, которым будет сопровождаться смерть, если наша вера окажется непрочной, и таким образом укреплять страх тех, кто не переживает ее с абсолютной уверенностью.
Что же тогда должны мы делать с молодыми людьми, чтобы приспособить их к миру, в котором существует смерть? Мы должны достичь трех целей, которые очень трудно совместить.
(1) Мы не должны дать им почувствовать, что смерть — это тот предмет, о котором мы не хотим говорить или поощрять их думать о нем. Если мы дадим им это почувствовать, они сделают заключение, что это интересная тайна, и будут думать о ней еще больше. С этой точки зрения нам подходит обычное современное отношение к половому воспитанию.
(2) Мы должны, тем не менее, вести себя так, чтобы оградить их, если можно, от долгих или частых размышлений над проблемой смерти. В отношении погружения в размышления о смерти существует возражение, подобное тому, что выдвигается в отношении увлечения порнографией, а именно то, что оно снижает эффективность действий и всестороннее развитие личности и ведет к поведению, неудовлетворительному как для самой личности, так и для остальных.
(3) Мы не должны надеяться создать в ком-либо удовлетворительное отношение к предмету смерти с помощью аргументов, апеллирующих только к сознанию; в частности, ни к чему хорошему не приведут намерения показать, что смерть менее ужасна, чем какие-либо другие события, если (как это обычно и бывает) это убеждение не проникает на уровень бессознательного.
Чтобы добиться этих разнообразных целей, мы должны принять несколько разных методов, соответствующих опыту ребенка или юноши. Если человек близко не общался с умирающим ребенком, то ему довольно легко принять смерть как общий факт, не вызывающий большого эмоционального интереса. До тех пор, пока смерть абстрактна и внеличностна, о ней говорят обычным тоном, а не как о чем-то ужасном. Если ребенок спрашивает: «Я умру?» — надо ответить: «Да, но нескоро». Необходимо не допускать любого намека на тайну в отношении смерти. Ее надо отнести к той же области, что и испорченную игрушку. Но, конечно, желательно, если можно, сделать ее кажущейся более отдаленной, пока дети еще малы.
Когда умирает кто-то близкий для ребенка, ситуация иная. Предположим, например, что ребенок теряет брата. Родители несчастны, но несмотря на то, что они могут не желать, чтобы ребенок знал, как они несчастны, правильно и необходимо, чтобы он воспринимал отчасти их страдание. Очень важна естественная привязанность, и ребенок должен чувствовать, что его родители испытывают ее. Более того, если путем нечеловеческих усилий они скрывают от ребенка свое горе, он может подумать: «Они не будут беспокоиться, если я умру». Такая мысль может подтолкнуть развитие разного рода психических заболеваний. Следовательно, хотя шок от такого происшествия очень серьезен, если оно случается во время позднего детства (в раннем детстве оно не переживается так сильно), тем не менее, если оно случилось, мы не должны слишком минимизировать его значение. Этой темы не надо ни избегать, ни акцентировать ее; то, что можно сделать без какого-либо явного умысла, так это создать новые интересы, и, прежде всего, новые привязанности.
Я думаю, что невероятная привязанность ребенка к какому-либо одному человеку довольно часто является признаком того, что что-то неладно. Такая привязанность может возникнуть к одному родителю, если другого родителя не очень любят, или к учителю, если не сложились отношения с обоими родителями. В общем, это — следствие страха: предметом привязанности является только та личность, которая дает чувство безопасности. Но сама привязанность такого типа в детстве — нездоровое явление. Если такая привязанность существует, то смерть любимого человека вдребезги разбивает жизнь ребенка.
Даже если внешне кажется, что все хорошо, каждая последующая любовь будет переживаться с чувством ужаса. Муж (или жена) и дети будут окружены чрезмерной заботой и будут восприниматься бессердечными, когда они будут просто жить своей собственной жизнью. Родители, следовательно, не должны чувствовать удовольствия, если станут предметом такой привязанности. Если ребенок в целом счастлив и имеет дружеское окружение, он без больших трудностей переживет боль любой потери, которая может с ним случиться. Воля к жизни и надежда будут достаточными, чтобы обеспечивать нормальные условия для роста и счастливой жизни.
Когда же угрожает несчастье, существует два способа справиться с ситуацией: мы можем попытаться избежать несчастья, или мы решим встретить его стоически. Первый способ замечателен, если его можно применить, не запятнав себя трусостью; но последний необходим рано или поздно для каждого, кто не хочет быть рабом страха. Это отношение и есть стоицизм.
Большой трудностью для воспитателя является то, что внушение стоицизма молодежи дает выход садизму. В прошлом принципы наказания были настолько свирепыми, что воспитание открывало путь для жестокости. Возможно ли привить необходимый минимум дисциплины без появления удовольствия от причиненного ребенку страдания? Люди старой закалки будут, конечно, отрицать, что они испытывали подобное удовольствие. Всем известна история о мальчике, чей отец, ударив его розгами, сказал: «Мальчик мой, это причиняет мне большую боль, чем тебе!». На что мальчик ответил: «Тогда разреши мне, папа, сделать то же самое с тобой». Самуэль Батлер в книге «Путь всего живого» изобразил садистское наслаждение злых родителей способом, убеждающим любого современного студента-психолога. Что же тогда мы должны с этим делать?..
Страх смерти — только один из многих, которые наилучшим образом преодолеваются стоицизмом. Есть страх перед нуждой, страх физической боли, страх деторождения, распространенный среди состоятельных женщин. Все эти страхи можно ослабить и, в какой-то мере, презреть. Но если мы выберем точку зрения, согласно которой люди не должны замечать такие вещи, мы должны будем также принять ту точку зрения, что не надо уменьшать зло.
Поделиться книгой: