The Best

Про родственников

Они появляются неожиданно и так же неожиданно исчезают. Так братья не поступают. Да еще и улыбаются как-то загадочно. Однажды после успешно прошедшего прогона спектакля «Терроризм» мы решили стать родственниками. Ну, то есть они как бы согласились принять меня в свою семью третьим братом. Это родство, надеюсь, не только результат совместной деятельности на ниве отечественного театра, но и еще что-то. Я про них, правда, знаю немного — вроде бы один филолог, другой философ. Доценты в университете в Екатеринбурге (в Ебурге, по их версии), которые вдруг занялись театром. Открыли свою компанию, назвали Театр им. Кристины Орбакайте.

При знакомстве — я делал первую в Москве читку их пьесы «Европа-Азия» — братья вручили, следуя провинциальным повадкам, так знакомым мне, кассеты с какими-то смешными передачами, которые они делали на местном ТВ. Кто их не делал! И я делал и так же, как они, при любом случае сразу вручал знакомым москвичам — мол, и мы не лыком шиты... Что еще я знаю про братьев Пресняковых? Слишком немного, про родственников полагается знать побольше. У них какие-то персидские корни, и за такую неславянскую внешность их в Москве останавливают на каждом углу. Про это написали все издания, и я теперь уже не уверен, правда ли это или часть легенды, сочиненной самими Пресняковыми. И вот теперь я тоже брат. «Давайте только не звать друг друга — «брат!» — а то будет как в одноименном фильме, где, помните, это... как его — с детским лицом... Данила Багров мочит всех подряд», — предложил я и получил порцию улыбки в ответ.

Кстати, эти странные мальчики с загадочными, почти зловещими улыбками, мальчики в кепочках — жертвы и убийцы одновременно. Тихие мальчики с бешеной внутренней температурой, мальчики, лишенные пышных монологов, НЕ «мальчики» Достоевского, рыдающие на могилке заморенного собрата, а другие мальчики — которые взрывают, уничтожают мир вокруг себя. Мальчики-шахиды, мальчики-собаки, мальчики, через чью душу проходит трещина расколовшегося навзничь мира, именно такие мальчики живут во всех или почти всех пресняковских пьесах. Они словно приняли эстафету от того юного розовского романтика из «В поисках радости», который рубил дедовской шашкой полированную мещанскую мебель. Только эти мальчики не столь наивны, как те герои шестидесятых, — они не в мебели видят опасность и направляют свое оружие не против столов и секретеров. Никогда не забуду, как Олег Табаков, игравший того самого рубаку-парня в знаменитом спектакле «Современника», показывал Пете Кислову, который репетировал роль главного героя в спектакле «Изображая жертву», как надо играть таких мальчиков. Временная дуга замкнулась.

Они никогда не говорят, нравится им или не нравится спектакль. Молчат и кивают. И опять улыбаются. Уклончиво отвечают на все вопросы, даже на вопрос: «Который час?» Их любят и при этом побаиваются актеры. Мне кажется, что они — актеры — понимают, что лучше всех своих персонажей сыграли бы сами братья. Вообще их пьесы ставить — какая-то сладостная мука. Эти тексты, как и их авторы, отказываются подчиняться шаблонным приемам и ходам, увиливают, притворяются, загадочно улыбаются — и в конце концов начинают диктовать свои правила, влиять на течение времени. Мы репетировали спектакль «Терроризм» поздно вечером, и вдруг все телефоны, которые актеры сложили на стол помрежа, завибрировали, заерзали, застонали, словно безумные. Это выглядело странно — все вместе, одновременно... Я осторожно взял свой. Голос Табакова: «У вас все в порядке?» Отвечаю: «Да, а что?» — «Беда. Террористы захватили «Норд-Ост»!» В голове промелькнуло: «Они, братцы-то, что — знали?» Они и впрямь часто угадывают события, как-то слишком пугающе точно рифмуют свои тексты и время, вызывая понятную зависть у коллег и упреки в конъюнктуре. А так близкая мне «братская» отдельность и резкое нежелание вписываться во всякого рода коллективные движения и образования, типа «новая, старая или еще какая-нибудь драма», объясняются просто: писательство для них — процесс тихий, интимный, требующий не пьянок у костра с пустопорожними разговорами, а тонкой настройки, чуткого слуха и впечатлений. После многомесячных путешествий братья садятся за новую пьесу и тогда обычно пропадают надолго, найти их совершенно невозможно, они отключаются полностью от того самого мира, частью которого являются, который так пронзительно глядит на нас глазами героев их пьес и... улыбается.

Я ставил «Изображая жертву» дважды — в России и в Америке, с американцами. Зрители на разных сторонах Земли смеялись в одних и тех же местах, в одних и тех же местах затихали, создавая ту самую знаменитую театральную тишину, когда слышно, как пролетает муха, даже если никаких мух нет и в помине... Они — братья — может быть, первые, кто пишет не про нас для них, а просто про нас. Их тексты не нуждаются в специальной транскрипции, им не требуются пояснительные сноски — они одинаково понятны зрителю в Лиссабоне, Нью-Йорке, Москве... В их пьесах нет ни на йоту привычной для нашей литературы торговли этой пресловутой «загадочной русской душой», которую все так уже устали разгадывать. Братья описывают мир, где стерты все границы между Европой и Азией, где измены, предательства и убийства не имеют национальной принадлежности так же, как и забегаловки «Макдоналдс» с их улыбчивыми менеджерами. Здесь героев редко называют по именам, а все больше по порядковому номеру — мужчина 1, мужчина 2, женщина 1, 2, 3... В этом мире полно отчаянья и почти нет никакой надежды. Да и на что надеяться? Один страх сковывает персонажей пресняковского мира, страх — «что это все не кончится никогда»... Впрочем, упреки в чернухе не принимаются. То, что пишут братья Пресняковы, — всегда гомерически смешно. В этом смысле они верны гоголевской традиции: главный герой в их пьесах — смех. Правда, одна пожилая критикесса в статье про «Терроризм» написала, что ей было не смешно, а страшно и что она хотела в авторов спектакля и в актеров на сцене побрызгать баллончиком с нервно-паралитическим газом. Но это ведь тоже в результате очень смешно — только представьте: злая такая старуха лезет на сцену МХТ с газовым баллончиком!

Несколько лет назад у меня дома делался ремонт, и я бродил по квартире, слепо натыкаясь на строительный мусор, на рабочих, белящих потолок, на сваленную мебель, и хохотал над текстом, который мне прислали братья. Маляры смотрели на меня, как на больного. Я ходил, хохотал и все время повторял: «Никогда... никогда... никогда...» Никогда эту пьесу не поставят на русской сцене. Параболы тем диалогов разных пар в постелях — от секса во всех физиологических подробностях, так непривычных для нашего уха, до молитвы и постижения Бога... Метания маленьких, заблудившихся в страшном мире людей между сакральным верхом и грязным низом написаны смешно и язвительно. Все сцены этой пьесы казались столь запредельно нахальными по смелости и откровенности, что в голове возникало только то самое слово «никогда»... И вот теперь мы собираемся с актерами, читаем эту пьесу, составляется план выпуска, план репетиций...

«Брат, никогда не говори никогда», — хитро улыбаясь, сказали мне мои братья и в очередной раз растворились в пространстве между их родным Ебургом и ставшим родным Лондоном, где теперь так же часто, как и в Москве, случаются премьеры их пьес.

Кирилл СЕРЕБРЕННИКОВ

ИЗОБРАЖАЯ ЖЕРТВУ (PLAYING THE VICTIM)

Квартира. Комната.

ВАЛЯ. У человечества много чудесных придумок — допустим... допустим, салат — морской салат с крабовыми палочками или торт из кукурузных палочек и растопленных ирисок... Если есть крабовые палочки без яиц, то станет плохо... точно так же, как от кукурузных палочек, если их съесть без растопленных ирисок. Но если соединить — совсем другое дело, хотя один мой друг посоветовал мне не есть крабовые палочки, потому что их делают в Прибалтике, а, по его словам, гансы спускают в палочки, потому что ненавидят русских...

ОДИН МОЙ ДРУГ. ...особенно латыши... они точно спускают и ещё мочатся на крабовые палочки, которые экспортируют в нашу страну... Мы их сильно обидели... сильно... Я по истории помню... мы их завоевали, а они хотели, чтобы их завоевали фашисты... не срослось... Представляешь, вот ты бы смог так обидеться на человека, чтобы ссать ему в еду, это что такое сделать надо, чтобы так достать, а?.. А у них ведь даже специальные работники есть на заводах, где эти палочки из сайры делают... Их поят пивом, а потом они ссут в жбаны с сайровым фаршем, а у кого есть желание, — тот ещё и спускает туда... А ещё они нам поставляют творожки в шоколадной глазури, интересно, что они с ними вытворяют?..

ВАЛЯ. Я не совсем верю тому, что слышу, даже тому, что вижу, я тоже не доверяю... но запах, — ведь от этого никуда не деться... запах у этих палочек точно такой, как у мочи... Я знаю, как пахнет моча, потому что никогда не смываю до конца в своём туалете... в смысле, в туалете, который у меня в доме, в доме моих родителей, где я живу...

Я живу с родителями в их доме и не смываю до конца в туалете. Так только, — чуть услышу журчание — и перестаю давить на смывалку... Поэтому в нашем туалете, в туалете дома, где я живу, в туалете дома моих родителей всегда пахнет мочой... То, что можно девать куда-то свою мочу и всё такое, что из тебя вылазит, девать из дома, где живёшь, куда-то в другое место, — это тоже неплохая придумка человечества... Мне нравится салат из крабовых палочек и яиц, я люблю торт из кукурузных палочек и ирисок, пользуюсь туалетом, — я с радостью принимаю все достижения человечества, — поэтому я человек, стопроцентный... хотя смываю не до конца...

ОТЕЦ. Есть такая рыба — лжелопатонос! А что у него лже — лопата или нос?

МАТЬ. Почему в туалете постоянно пахнет мочой? Я каждый день мою...

ВАЛЯ. У моего отца и матери разный уровень вхождения в культуру, но они об этом не догадываются, так же, как и не догадываются, почему в туалете постоянно пахнет мочой... Они каждый день спорят о чём-то, мама доказывает своё, папа своё... Потом они думают, зачем они живут вместе, как так получилось, потом мирятся и думают, почему они вечно недовольны друг другом... А я знаю — у них разный уровень вхождения в культуру... Хорошее словосочетание, я его услышал в зимнюю сессию, на консультации к какому-то экзамену, к какому — не помню, — я их все провалил... Разный уровень вхождения в культуру... Хорошее словосочетание... оно означает, что если ты, предположим, сифилитик, то не стоит жить со здоровым человеком, который каждый день будет обращать внимание на твою болезнь и упрекать тебя за то, что ты сифилитик и всех вокруг такими делаешь!

МАТЬ (к отцу). Ты идиот и всех вокруг такими делаешь!

ВАЛЯ. Я знаю, почему они не могут жить вместе и почему в туалете пахнет мочой...

МАТЬ. Вы почему?!.

ВАЛЯ. В смысле?

МАТЬ. Я вас с отцом сколько раз просила не выбрасывать бумагу в унитаз, когда подтираетесь, — есть же ведро! Труба забивается, вы всё, что смываете, на кухню течёт, я ваши тарелки мою той же водой, которая в унитазе! Ну, как так?! И ему, и тебе сколько раз говорить, — дом старый, трубы ржавые — нельзя смывать бумагу в туалете!

ВАЛЯ. Я бумагу не смываю...

МАТЬ. Не надо, я после тебя сколько раз смотрела, ты её ещё и не до конца смываешь!..

ВАЛЯ. Между нами огромная пропасть... все наши претензии, все наши интересы, всё, что нас связывает, — всё упирается в унитаз... кто-то нас всех заставил упираться в унитаз... кто-то нас всех подставил...

Аллея городской набережной. Небольшое летнее кафе. Платный туалет-будка. Рядом с будкой — сержант милиции, капитан, милиционер-прапорщица с видеокамерой, работник кафе — женщина, подросток в наручниках, молодой человек в бейсболке с персонажами из мультсериала «South Park».

КАПИТАН (к прапорщице). Так, Люда, включай!

ЛЮДА. Уже...

КАПИТАН. Так, значит, начинаем следственный эксперимент. Так, Должанский, где вы сидели?

ПОДРОСТОК В НАРУЧНИКАХ. Вот за этим столиком. (Показывает на самый ближний к нему столик летнего кафе.)

КАПИТАН. Так, потом что...

ДОЛЖАНСКИЙ. Потом она встала, сказала, что ей надо пописять... Подошла к этой. (Показывает на работника кафе — женщину.)

КАПИТАН. Так, она что, сразу, как вы пришли, пошла туда...

ДОЛЖАНСКИЙ. Нет...

КАПИТАН. Так, а что было до этого?

ДОЛЖАНСКИЙ. Мы разговаривали...

КАПИТАН. Так, о чём вы разговаривали?

ДОЛЖАНСКИЙ. Разговаривали... я её спрашивал...

КАПИТАН. О чём?

ДОЛЖАНСКИЙ. О дне рождения Игоря...

ПРАПОРЩИЦА. Он мямлит — ничего не слышно!

КАПИТАН. О чём, громче говори!

ДОЛЖАНСКИЙ. О дне рождения Игоря.

КАПИТАН. Так, дальше, что конкретно ты её спрашивал?

ДОЛЖАНСКИЙ. Я же уже говорил!

КАПИТАН. Так, значит, тут следственный эксперимент, — мы всё записываем, поэтому ещё раз, громко, на камеру! Или не понял?!

Сержант бьёт Должанского в живот, подросток падает, долго катается по земле, с каким-то надрывным призвуком, глотая воздух, — видимо, сержант своим ударом сбил ему дыхание. Прапорщица в ту же секунду, как сержант напомнил подростку о том, в какое бытие он заброшен, чтобы не нарушать чистоту следственного эксперимента, отвела камеру в сторону от Должанского и принялась снимать виды.

(К работнику кафе — женщине). Мороженое у вас есть?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Нет...

КАПИТАН. А пиво?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Пиво есть...

КАПИТАН. Свежее?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Холодное...

КАПИТАН. Давайте, почём кружка?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Восемнадцать...

КАПИТАН. Ого! Почему так дорого?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Так центр города, — что вы хотели, пока жарко, мы зарабатываем...

КАПИТАН. Ладно... (Лезет в карман, достаёт две бумажки по десять рублей). Ни у кого нет восьми рублей? А то мне десятку менять неохота...

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. У меня есть... (Передаёт капитану железные монетки.)

КАПИТАН. Отдай ей! (Показывает в сторону работника кафе — женщины.) Спасибо, а то десятку менять неохота...

Работник кафе — женщина идёт за пивом для капитана, подросток поднимается с земли, отряхивается. Прапорщица направляет на него камеру.

Так, значит, о чём ты спрашивал потерпевшую?..

ДОЛЖАНСКИЙ. Почему она осталась на ночь у Игоря... после дня рождения...

КАПИТАН. Так, дальше, что она ответила?..

ДОЛЖАНСКИЙ. Она сказала, что все остались, и она тоже не пошла домой, потому что было уже темно...

КАПИТАН. Так, дальше!

Работник кафе — женщина приносит пиво, протягивает кружку капитану.

Ага, спасибо, сейчас... (Делает сигналы прапорщице, та отводит камеру, капитан пьёт залпом, морщится.) Так, продолжай...

ДОЛЖАНСКИЙ. Я ей сказал, что звонил в этот вечер её подруге, она пришла домой и сказала, что у Игоря осталась только Аня... Аня сказала, что подруга перепутала, потом сказала, что хочет писять, подошла к этой (показывает в сторону работника кафе — женщины), попросила у неё ключ от туалета...

КАПИТАН. Так, за этим столом вы сидели? (Показывает на самый ближний к ним столик.)

ДОЛЖАНСКИЙ. Да...

КАПИТАН. Так, садимся...

Молодой человек в бейсболке усаживается за столик.

ДОЛЖАНСКИЙ. Нет, он неправильно сел, я на его месте сидел...

КАПИТАН. Так, пересаживаемся!

Молодой человек в бейсболке и подросток меняются местами.

Так, значит, она сказала, что хочет писять, и пошла?

ДОЛЖАНСКИЙ. Да...

КАПИТАН. Так, Валя, давай...

Молодой человек в бейсболке встаёт, идёт к работнику кафе — женщине.

(Работнику кафе — женщине). Вы здесь стояли?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Да, я дала ей ключ, она мне заплатила... Я попросила её сразу заплатить, до того как... потому что после я гребую, когда они уже выйдут, — мне ещё к продуктам прикасаться, продавать, поэтому я деньги «до» беру...

КАПИТАН. Так, дальше, Должанский.