Революционер я или нет?

Константин Дмитриевич Бальмонт

Революционер я или нет?

Революционер я или нет?

Спроси белого лебедя, птица ли он и умеет ли он летать. Ничего не ответив, лебедь взмахнет своими белыми крыльями, содружными по цвету с облаками неба, и улетит от докучного к отъединенному лесному затону, и в голубом водном зеркале будут проплывать отражения белого призрака, любящего вольность, крылатого призрака, содружного по цвету с облаками неба и с белизною нагорных снегов.

Спроси цветок, умеет ли он любить Солнце. Он ответит тебе молчаливо – он слегка качнется от твоего дуновения, он слегка отшатнется от тебя и сильней дохнет своим воздушным ароматом, который есть благоговейная молитва к Солнцу.

О, спроси ветер, волну, спроси колос и верховного жаворонка – все стройно и правдиво в Природе, и, ответят ли они тебе или не ответят, в их движенье, в их красках, в их шорохе, в их пении каждый, кто истинно ищет ответа, найдет полнозвучный ответ.

Но в мире людей, где лгут, все не то. Здесь умываются кровью, здесь утираются жестокостью, и улыбаются убийству, и обнимают грабеж. А все это вместе лживо называют правдой. Сидят на цепи, как дворовые псы, которым не каждый день бросят корку хлеба. Цепь разбивают их пожалевшие, снимают с них тесный ошейник, и вот уж не псы они больше – они волки, они бешеные собаки, рвущие своими обрызганными слюной зубами ту руку, которая их освободила. Оборотни, притворяющиеся пред собой и пред миром, начинающим их ненавидеть мировою ненавистью, говорят о свободе – и замыкают своих братьев в тюрьму. Говорят: «Мы преобразуем», а только разрушают красивое созданное, бессильные в своем уродстве что-нибудь создать. Зовут себя освободителями – и удушают вольность человеческого слова. Называют себя неимущими, а сами, беря плату за кровь, беря плату за лень, оценивая на монету свои убеждения, утопают в ростовщичестве, вымогательствах и взятках. И говорят о братстве, а в это время режут чужое горло. И будучи маленькими летучими мышами и косокрылыми тяжелыми вампирами, говорят: «Это мы умеем летать, мы – птицы».

Но нет. Ни прыгающая по воздуху, приплясывающая в пустоте и дурно пахнущая летучая мышь, ни поднимающийся на некоторую высоту для ночного мародерства косокрылый вампир не завоюют воздух и не станут птицами. Не им царствовать в синеве, какие бы полчища их ни сгромоздились волею исторического Апокалипсиса, – их грязно-серые тени пройдут, как проходят все тени, а белый лебедь будет жив, неприкосновенный, в своем лесном затоне, и солнечный жаворонок будет звенеть, взлетая к Небесному Костру все выше и выше. Вот придет весна.

Если Революцию понимать как освободительную грозу, как слитную симфонию ветра, грома, молнии и дождя, после ошеломительного явления которых воздух неба освежен, а зеленые покровы земли обогащены новой силой и все живые существа исполнены умноженной радости жизни, тогда нет, в сущности, ни одного гения, ни одного крупного таланта, который по природе своей не был бы революционным. Гений и крупный талант почти всегда ломает старое и создает новое. Если же в силу каких-либо частичных условий личности или исторических обстоятельств гений выступает защитником старого, самая выразительность всех его движений и проявлений возбуждает вокруг него такую бурю, что он обостряет и усиливает возникшую борьбу за новое, и в этом случае не прямо, но косвенно все равно является революционной силой.

Четыре наиболее крупных русских поэта, – крупные не только свежею первичностью своего творческого дара, но и силою своей личности, и первородной удачей минуты, которая была им дарована Судьбой, – Ломоносов, Пушкин, Лермонтов и Некрасов – глубоко революционны. Только революционность каждого из них оказывается в особой форме, и, чтоб видеть ее четко, нужен не кротовий глаз партийного человека, а вольное зрение человека с свободной душой. Слепец, привыкший к ограниченному мышлению подпольно-кружкового образца, искренно убежден, что маленький стихотворец Якубович есть революционный поэт. Тот, кто непредубежденно и зорко оценивает человеческую личность и ее судьбы, видит, что слово «революционный» гораздо более, без сравнения больше, приложимо к Ломоносову. Этот сын Белого моря, холмогорский мужик, сумевший добиться всеобнимающей учености, столь же великий в исторической русской перспективе, как велик был в перспективе итальянской Леонардо да Винчи и в германской – Гёте, первотворец нашей поэзии, которая до него умела лепетать, а с ним начала говорить и петь, химик, физик, геолог, географ, предвосхитивший научные точки зрения на 150 лет, ученый, которому в летописях славы надлежит первое место там, где Лавуазье занимает второе, мудрец, проникший в тайны вещества, не был ли он революционером и не был ли он на каторге в те самые минуты, когда он писал оду Елизавете Петровне, и когда он шесть лет преподавал химию, не имея лаборатории, и когда он должен был тратить свои драгоценные силы на бесславную борьбу с подлым немцем Миллером и с подлым немцем Шумахером, и когда все, чего он достигал и чего он достиг, он должен был проводить через борение и вражду, всегда опираясь лишь на себя, на силу своего гения, долженствующего опрокидывать, для того чтобы творить.

Что революционны были и Пушкин, и Лермонтов, это запечатлено уже самою судьбою их, явно мученической. Но, к прискорбию, должно признать, что русские люди, даже и сегодняшнего дня, склонны видеть их революционность разве в том, что Пушкин был дружен с декабристами и написал несколько политических стихотворений, а Лермонтов написал строки о палачах свободы и гения, стоящих у трона, – строки, за которые он был сослан на Кавказ. Николай Первый своим жандармским умом был умнее русского общества и видел ясно, что Пушкин революционен и опасен всей своей личностью, что каждая песня, которая вырвется из горла такого редкостного соловья, настолько овеяна воздухом свободы, что соловья этого нужно держать в клетке и позволять ему петь под надзором, хотя бы он пел о розе или весне.

Некрасов, стихи которого дошли и до народа, стоит особняком среди русских поэтов XIX века. Огромный его талант, сопряженный с особенностями его судьбы, дал ему возможность создать для себя новую поэтику, вне так называемого поэтического. То, что считалось фактически невозможным вводить в область поэтического изображения, он сделал как раз любимым, главным элементом своего творчества, и, опираясь на эту отдельную свою черту, он развернул такую широкую картину русской жизни и русской души, что должен считаться поистине наилучшим знатоком и изобразителем русского народа. Он показал воочию то, что, увидав, нельзя уже не желать изменить Россию и дать ей новый лик.

От высокой души падает свет, а свет рождает тысячу отсветов, а отсветы эти, поблуждав в мире, воссоединяются в новом единстве, ищущем выхода, и рождают новую грозу в свете вихрей, молнии и грома и в алмазно-жемчужных ожерельях дождя.

Когда я вспоминаю свою юношескую любовь к революционному лику вообще и свое пристрастие к отдельным лицам, таким как декабристы, и более яркие – София Перовская и Желябов, я думаю теперь, что в пределах русской истории наиболее революционные лики не Посошков, не Радищев, не Рылеев, не Перовская и не Желябов. Это все малые волны, но никто из них не девятый вал. Самые революционные лики для меня, полные освободительной красоты, – это княгиня Древней Руси Ольга, мученица веры боярыня Морозова, таинственный царевич и царь Димитрий и могучий исполин Петр. Ольга на рубеже двух миросозерцаний, языческого и христианского, поняла провидчески, что грядущее Славянство принадлежит Христианскому слову, и закрепила узел веков. Боярыня Морозова в рабском обществе Московии, привыкшей холопствовать, среди московитов, настолько созданных для трусливого рабства, что они и сегодня еще все охают о рабстве и насилии, но не свергают его смелой рукой, она, женщина, она, привыкшая к роскоши и почету, бесстрашно отбросила все от себя, чем дорожат богатые и бедные, и накликала на себя царский гнев, и душой своей обняла заточение в земляной тюрьме. Димитрий, доселе еще не разгаданный и не исчерпанный, навсегда шатнул преступный царский трон, показав, что смелый самовенчанный человек, если он хочет, может быть увенчан целым народом. Петр, возненавидевший своей орлино-огненной душой прохладных лентяев Московского царства, этих трусов, умеющих бормотать, но отступающих от смелости деяния, дланью гиганта ударил так по всей Русской земле, что отклики этого удара слышны и поныне, он с такою творческою безоглядностью принялся за сомнительное животное, которое было не то чахлой клячей, не то заевшимся битюгом, что возник совсем добрый конь, спорый и огнедышащий, и он вздернул этого коня на дыбы, и он заставил его скакать, и он заставил его проскакать в краткие часы такие пробеги, что вот ни один европейский конь не мог совершить ничего равноценного в такую краткость времени с тех самых пор, как Европа стала называться Европой.

Революция есть гроза преображающая. Когда она перестает являть и выявлять преображение, она становится Сатанинским вихрем слепого разрушения, Дьявольским театром, где все ходят в личинах. И тогда правда становится безгласной или превращается в ложь. Толпами овладевает стихийное безумие, подражательное сумасшествие, все слова утрачивают свое содержание и свою убедительность. Если такая беда овладеет народом, он неизбежно возвращается к притче о бесах, вошедших в стадо свиней.

Я хочу говорить о себе, рассказать что-то из своей жизни, показать что-то из своей души, просто и искренно, – как будто я говорю в кругу самых близких людей, – как будто я говорю с любимым другом, – как будто я говорю с собственной душой, когда наедине с самим собою сердце не боится говорить до конца, любить, негодовать, ненавидеть, растрогаться, гореть, быть малым, быть большим. Мал я или велик, этого я не знаю, но я знаю, что, когда вся страна в чрезвычайной беде, голос того, в чьей жизни было большое счастье и большое несчастье, не прозвучит напрасно.

Кто я? Русский. Один из полутораста миллионов русских, живущих на Земном шаре. По крещению православный христианин, по происхождению сын помещика и дворянин, по роду занятий писатель, по судьбе своей прославленный поэт, имя которого известно не только в России, но и в Европе, и дальше, в Японии, где у меня есть верные почитатели и преданные друзья. Полудетская моя мечта, приснившаяся мне наяву, когда мне было лет тринадцать, исполнилась. Но, оглядываясь на свою жизнь, если я чему-нибудь радуюсь особенно глубоко, это не тому, что имя мое стало озаренным, и даже не тому, что Судьба даровала мне истинный поэтический дар и что мне сладко петь, как сладко петь весенней птице, а тому, что, поняв в тринадцать лет одно слово, я всей душой полюбил исследование и умственную работу и с тех пор неустанно работаю, не щадя своих сил, упиваясь работой, как упиваются вином, и буду работать до конца своих дней, зная, что работа приближает меня к Богу, чья сущность есть созидание, и что только в оправе работы Божий дар становится драгоценным камнем. Я глубоко радуюсь также тому, что мой отец и моя мать даровали мне счастливое детство и что всю свою жизнь я встречаю людей, которых я люблю и которые любят меня.

Какое слово оказало на меня в детстве исключительное влияние? Я скажу. Однажды без всякого позволения я забрался в книжный шкаф моей матери и в одной книге прочел английское слово self-help, в скобках перевод – «самопомощь». Это причудливое слово, нерусского лика, притянуло все мое внимание, как будто это был необычайный зверек или невиданный талисман. Самопомощь. Если что-нибудь нужно тебе, если что-нибудь манит, – не прибегая к другим, самому помочь себе во всем. И в этом мощь, сила. И в этом полная свобода, гордая воля, отъединенность без вражды, но и без стеснительного сочетания с другими людьми, целый сад, который принадлежит тебе, целый лес, в котором весело идти одному к неожиданному, к манящему, к открытию, к чуду. О, это благородное английское слово стало моим дорожным посохом, моим тайным цветком, и мечом, и молотом. Когда поздней мне захотелось проникнуть в душу русского народа, мне ничьего не нужно было указания, чтоб приблизиться к тем, к кому я хотел стать близко, и чтоб прочесть столько книг, сколько хватит и на нескольких человек. Когда я захотел прикоснуться к творчеству чужих и для мысли близких великих исторических народов, я сумел овладеть немецким и шведским языком, французским и испанским, я победил преграду многих чужестранных языков и научился полнотою души жить в разных эпохах и с самыми различными народами.

Но много раньше, чем пришло ко мне это магическое слово, другие слова, русские, напевные, определили во многом движение детской мысли. Я родился и вырос в деревне и в маленьком провинциальном городке. Деревня Гумнищи, Шуйского уезда, Владимирской губернии. Она еще жива, эта деревушка, в которой всего лишь с десяток крестьянских домов и небольшая усадьба. Что в ней теперь, я не знаю. Я отказался от своей доли наследства и давно оттуда уехал. Но тогда, в далеких далях времени, это было красивым малым царством уюта и тишины. Мужики были не бедны. Отец мой, небогатый помещик, был воплощением душевного благородства, и за всю жизнь его я не помню, чтобы он хоть раз на кого-нибудь закричал. Он был безупречным земским деятелем, и как председатель Шуйской земской управы, основанием сельских школ много содействовал распространению грамотности среди окрестного населения. Моя мать, исключительная, умная, просвещенная женщина, которая была бы заметна и в любой столице, учила и лечила мужиков и баб, и целые их вереницы беспрестанно тянулись к серому дому, окруженному садом. Если я много в детстве видел цветов и бабочек, я видел также и лица, исполненные такой выразительности, что они поздней, припоминаясь, неотступно стали требовать разрешенья вопроса о страдающих и нуждающихся в том, чтоб им помогли.

Мне хочется еще сказать, что, когда мне было лет пять, мать прочла мне в саду стихи Никитина, начинающиеся строками:

«Ясно утро. Тихо веет Теплый ветерок»

– стихи о подкидыше, приемыше, гонимой девочке, и мне навсегда стало знакомо ощущенье созвучной боли.

Малая усадьба была малым раем, или казалась ребенку таким, но в памяти живших в ней и около нее были призраки, скорее, надлежащие к Преисподней. Если отец мой был кроткий и справедливый человек, его мать, которой уже не было тогда в живых, жила в моем детском сознании как страшный знак того бесчеловечного ужаса, который был в старину и назывался крепостным правом. Я знал из рассказов близких, что однажды, рассердившись на своего крепостного столяра, который запьянствовал и вообще любил испить, она велела приковать его к столу, и так он существовал целых два года, а потом сбежал и пропал. Другой крепостной, в чем-то провинившись, был по ее желанию внезапно разбужен ночью, и ему сказали: «Вставай. В город тебя повезут. В солдаты забреют». Полусонный парень в перепуге рухнулся на пол и забился в припадке. С тех пор у него открылась падучая. Эти жуткие призраки вошли в полудетскую душу и заставили ее задуматься глубоко, а такие писатели, как Никитин, Некрасов, Гоголь, Глеб Успенский, Решетников, Тургенев, были первыми водителями отроческих и юношеских размышлений о русском народе и неправде мира.

Позднее, в гимназические дни, приготовляя кое-как постылые уроки и предаваясь все время чтению исследований по истории общественных движений, изучая раскол и сектантство, артель и общину, основы политической экономии, я хотел добиться для самого себя полного выяснения правды о людях и разрешения вопроса, как сделать так, чтобы все были счастливы. Потому что я был счастлив, и мне хотелось, чтобы всем было так же хорошо. Мне казалось, что, если хорошо лишь мне и немногим, это безобразно. Я не хочу, конечно, сказать, что я только об этом думал. Я лишь говорю, что такая мысль всегда была мне не чужда. И когда по ночам, засидевшись над завлекательной книгой, я слышал, как гудят на фабриках свистки, и ощущал, что я сейчас пойду в долины сна и буду в мягкой теплой постели, а в это время сотни и тысячи людей стоят за станками в душных и скучных фабричных зданиях, я не мог не думать о неправде мира.

Да, мир стоит на неправде. Это слишком очевидно. Те, кто работает над землей, имеют скудное количество земли, и последний достаток у них еще норовят отнять, а те, кто не работает над землей, имеют ее сколько угодно или, во всяком случае, более чем достаточно. В этом нет правды, и это должно быть устранено. И те, которые днем и ночью работают в рудниках, на фабриках и заводах, обогащают других, не обогащаясь сами, и не пользуются высокими благами просвещения, умственной жизни, удовольствиями искусства, путешествиями, всем тем, что только и делает жизнь привлекательной и человека воистину человеком. В этом нет правды, и это должно быть устранено. Все должны пользоваться благами жизни и приникать к красоте мира. Быть может, в неодинаковой степени, ибо личности людей различны. Но красота мира не должна быть уделом лишь немногих, каждому должен быть открыт к ней путь.

Среди книг, которые я читал в юности, помню, на меня произвела впечатление книга бельгийского ученого Лавеле о социализме. Социализм показался мне скучным, уродливым, он показался мне убогою выдумкой, противоречащей всем основным свойствам человеческой души, совершенным нарушением свободы личности. Но на одной из страниц книги Лавеле был краткий очерк о Кропоткине и русских революционерах. Если социализм показался мне скучным и противоестественным, Кропоткин и другие русские революционеры показались мне чрезвычайно привлекательными. Я и теперь так думаю. Я нахожу, что Кропоткин интересен, а социализм есть убогая выдумка человеческого ума, которой, быть может, суждено на краткий исторический час воплотиться в действительность, чтоб человечество, всегда в своей исторической жизни создающее новые ходы и попытки, убедившись, что принудительное обобщение труда есть наихудший вид духовной каторги и наиболее полное осквернение свободы личности и неприкосновенности отдельной души, прониклось, наконец, предельным отвращением к своему грубому пленению внешним веществом и, возжаждав духовной основы личного и общего жития, создало такие формы жизни, где все души были бы обвенчаны некоей как бы брачной любовью, но каждая душа, пользуясь благами внешними, оставалась бы совершенно независимой от человечества как целого. Путей к этому много, и всеобщее разлитие знания, золотых чарований искусства и благоговейного мышления есть один из наиболее достоверных путей.

Мне хочется кратко упомянуть о нескольких маленьких событиях моей жизни, которые для меня были не маленькими, а большими. В 1884 году, когда я был в седьмом классе гимназии, в мой родной город Шую приехал некто Д., писатель, привез номера революционных газет «Земля и Воля» и «Народная Воля», несколько революционных брошюр, и на зов его собрались в одном доме, в небольшом количестве, несколько мысливших гимназистов и несколько взрослых людей, настроенных революционно. Д. сообщил нам, что Революция разразится в России не нынче-завтра, и что для этого лишь нужно покрыть Россию сетью революционных кружков. Я помню, как один из любимых моих товарищей, сын городского головы, привыкший устраивать с товарищами охотничьи походы на уток и вальдшнепов, сидел на окне и, разводя руками, говорил, что, конечно, Россия совершенно готова для Революции и нужно только ее организовать, а это совершенно просто. Я молча полагал, что все это не просто, а очень сложно, предприятие же глупо. Но я сочувствовал мысли о распространении саморазвития, согласился вступить в революционный кружок и взялся хранить у себя революционную литературу. Весьма быстро последовали в городе обыски, но в те патриархальные времена жандармский офицер не посмел сделать обыск в домах двух главных лиц города – городского головы и председателя земской управы. Таким образом ни я, ни мой товарищ не попали в тюрьму, а лишь были исключены из гимназии, вместе с еще несколькими. Нас вскоре приняли в другие гимназии, где мы оканчивали ученье под надзором. Один же член кружка не избег тюрьмы и через год умер в заключении от чахотки. Что касается Д., он тоже вскоре был арестован и на допросе вел себя как предатель. Первый вестник русской революции в моей жизни был не более как жалкий провокатор – слово, тогда еще не возникавшее в русской речи, а теперь в революционной летописи играющее столь почетную роль.

Я поступил в Московский университет, на юридический факультет, но изучал не столько юридические науки, сколько немецкую поэзию и историю Великой французской революции. Через год, как один из организаторов первых университетских беспорядков против нового устава, я был посажен на несколько дней в тюрьму и выслан на родину. Еще за год перед этим ко мне однажды пришел рабочий, гравер, Александр Бердников, образ которого я навсегда сохраню как красивый мученический лик. Он искал правды и не знал, в каких книгах ее найти. Начав с Некрасова, я постепенно дал ему главнейшие произведения русской и европейской литературы, потом разные книги по политической экономии и по истории освободительных движений. Вскоре хозяин лишил его места за то, что он смущал других рабочих. В Шуе разразилась крупная забастовка. Найдены были воззвания, писанные рукою Бердникова, он был схвачен и заключен на три года в «Кресты». За два месяца до окончания срока он угас от чахотки.

Приблизительно в это время, в 1888 году, я сблизился во Владимире-губернском с кружком политических ссыльных, вернувшихся из Сибири. Считая, что Революция в России невозможна, что освобождение придет частью через медленное развитие отдельных личностей и отдельных слоев народа, частью через истребление проклятого рода самодержавных царей, я предложил одному ссыльному, говорившему мне, что у него есть связи с какой-то народовольческой организацией, – предложил ему себя для свершения жуткого подвига, кровавой и благой жертвы. Ничего не вышло, кроме разговоров. Или никакой организации не было, или мой приятель солгал мне, или такая жертва была сочтена ненужной. С тех пор, и навсегда, я отошел от каких-либо партий. Мне глубоко неприятны всякие партийные люди, когда они говорят как партийные. Я думаю, что так и должно быть. Поэт выше всяких партий. Выше или ниже, это там всячески бывает, но, во всяком случае, – вне. У поэта свои пути, своя судьба, он всегда, скорей, комета, чем планета, если он истинный поэт, то есть не только пишет стихи, а и переживает их, живет поэтически, горит и дышит поэзией.

Я весь отдался своим изучениям. В 1890 году я напечатал книгу стихотворений, после того как несколько лет ни один журнал не хотел печатать моих стихов. Книга была частию не замечена, частию встречена враждебно, и в печати и среди моих близких. Это сочеталось с тяжелой личной драмой, которая разъединила меня с моей родной семьей и показала мне любовь в демоническом лике, даже дьявольском. С юношеской прямотой и страстностью я решил, что мне нет места на земле. Несколько недель я обдумывал, как убить себя, и 13 марта, когда выставлено было первое окно в той гостинице, где я жил, когда ворвались в комнатную духоту с волной свежего воздуха первые весенние звуки, я признал в этом тайный знак освобождения, которое зовет. Я бросился с третьего этажа на камни. О, я благословляю теперь это 13 марта – никого не зову сделать так, – но в моей судьбе это был первый и лучезарный день новой жизни. Смерть не взяла меня, я лишь весь был разбит и переломан. Но бывают чудеса. Я пролежал в постели целый год, и из двух воль, которые всегда живут в человеческой душе, – воля к тоске и воля к радости, воля к недвижности и воля к действию – одну волю я убил в себе навсегда. Лишь воля к радости и к действию ведет меня и будет вести. И увидев смерть лицом к лицу, я узнал, что смерти нет, что человек бесконечен в своих путях и через смерть он идет лишь к новому воплощению, где опять впервые он полюбит Солнце и Луну и узнает радость первой любви.

Погрузиться душою в восторг изучения, это я знаю. Долгими, сложными, трудными путями сделать так, что в Индии ты индус, что в Египте ты египтянин и мусульманин с арабом, и жадный испанец в морях, по которым бежит к неизвестному вольный корабль, – это я знаю. Не признавать никаких рамок и ограничений, верить только в святыню своего бесконечного самоутверждения в мире, знать, что каждый день может быть первым днем миросоздания, – не в этом ли высшее достоинство человеческой души?

Только в этом. Через любовь и исследование к бесконечности завоевания.

Не потому ли, что в стихах моих запечатлелась полная правда, а не только нарядная красота, полный звук человеческой души, жаждущей радости и воли, их так любят девушки, дети, узники и смелые люди подвига? Я встречал детей, которые приникают ко мне, и я встречал борцов, бежавших из тюрьмы и из Сибири, которые говорили мне, что там, в тюрьме, случайно попавшая им в руки книга моих стихов была для них раскрытым окном освобождения, дверью, с которой сорван замок. Я знаю, что благородный герой Каляев, в жутком подвиге не утративший нежности души, любил мои стихи и считал их родными себе. Я знаю, что Савинков мои стихи любит. Я благословляю такую степень самоотъединения, которая от души бросает мост к душам.

1905-й год

Славянский язык

Чист, речист язык Славянский был всегда, Чист, речист, певуч, как звучная вода. Чутко-нежен, как над влагою камыш, Как ковыль, когда в степи ты спишь – не спишь, Сладко-долог, словно светлые мечты, В утро Мая, в час когда цветут цветы. Поцелуйно он, лелейно он лукав, Как улыбка двух влюблённых в миг забав. А порой, как за горою гулкий гром, Для врага угроза верной мести в нём. А порой, для тех чья жизнь один разбой, Он как Море, что рокочет вперебой. Он как Море, он как буря, как пожар, Раз проснётся, рушит всё его удар. Он проснулся, в рдяном гневе сны зажглись. Кто разгневал? Прочь с дороги! Берегись!

Руда

Широки и глубоки Рудо-жёлтые пески. В мире, жертвенно, всегда, Льётся, льётся кровь-руда. В медном небе света нет. Всё же вспыхнет молний свет, И железная броня Примет бой, в грозе звеня. Бой за вольное житьё Грянул. Сломано копьё. И кольчуга сожжена. А Свобода, где она? Дверь дубовая крепка. Кто раскроет зев замка? Сжаты челюсти Змеи, Свиты звенья чешуи. И пустынно-широки Рудо-жёлтые пески. И безмерно, как вода, Льётся, льётся кровь-руда.

Вестники

На высоте звезда космата Грозила нам уж много лет. И видим: Брат восстал на брата, Ни в чём уверенности нет. Лучи косматой кровецветны, Они отравны для сердец. Все те, что были неприметны, Теперь восстали наконец. И рыбаки, забросив сети, Нашли, что там дитя-урод. Ожесточились даже дети, Рука ребёнка нож берёт. И рыбаки, забросив сети, Со страхом видят: вновь урод. Теперь прилив десятилетий Нам много страхов принесёт. В сгущённой мгле звезда космата Зажжёт бесчисленность комет. Пришла жестокая расплата, Дрожите все, в ком чести нет.

Если хочешь

Если хочешь смести паутину, Так смотри и начни с паука. Если хочешь ты вырубить прорубь, исторгни тяжёлую льдину, Если хочешь ты песню пропеть, пусть же будет та песня звонка. Если хочешь, живи. Если ж в жизни лишь тюрьмы и стены, Встань могучей волной и преграду стремленьем разбей. Если ж стены сильней, разбросайся же кружевом пены, Но живёшь, так живи, и себя никогда не жалей.

Наш царь

Наш Царь – Мукден, наш Царь – Цусима, Наш Царь – кровавое пятно, Зловонье пороха и дыма, В котором разуму – темно. Наш Царь – убожество слепое, Тюрьма и кнут, подсуд, расстрел, Царь-висельник, тем низкий вдвое, Что обещал, но дать не смел. Он трус, он чувствует с запинкой, Но будет, час расплаты ждёт. Кто начал царствовать – Ходынкой, Тот кончит – встав на эшафот.

Царь Ложь

Народ подумал: вот заря, Пришел тоске конец. Народ пошел просить царя. Ему в ответ свинец. А, низкий деспот! Ты навек В крови, в крови теперь. Ты был ничтожный человек, Теперь ты грязный зверь. Но кровь рабочего взошла, Как колос, перед ним. И задрожал приспешник зла Пред колосом таким. Он красен, нет ему серпа, – Обломится любой, Гудят колосья, как толпа, Растет колосьев строй. И каждый колос – острый нож, И каждый колос – взгляд. Нет, царь, теперь не подойдешь, Нет, подлый царь, назад! Ты нас теперь не проведешь Девятым января. Ты – царь, и, значит, весь ты ложь, – И мы сметем царя!

Будто бы Романовым

Ослабели Романовы. Давно их пора убрать.

Слова Костромского мужика. Были у нас и Цари, и Князья. Правили. Правили разно. Ты же, развратных ублюдков семья, Правишь вполне безобразно. Даже не правишь. Ты просто Бэдлам, Злой, полоумно-спесивый. Дом палачей, исторический срам, Глупый, бездарный и лживый. Был в оны годы безумный Иван, Был он чудовищно-ликим, Самоуправством кровавым был пьян, Всё ж был он грозно-великим. Был он бесовской мечтой обуян, Дьяволам был он игрушка: – Этот, теперешний, лишь истукан, Марионетка, Петрушка. Был в оны годы, совсем идиот, Ликом уродливый, Павел, Кукла-солдатик – но всё же и тот Лучшую память оставил. Павла пред нынешним нужно ценить, Павел да будет восхвален: – Он не тянул свою гнусную нить, Быстро был создан им Пален. Этот же, мерзостный, с лисьим хвостом, С пастью, приличною волку, К миру людей закликает, – притом Грабит весь мир втихомолку. Грабит, кощунствует, ёжится, лжёт, Жалко скулит, как щенята. Вы же, ублюдки, придворный оплот, Славите доброго брата. Будет. Окончилось. Видим вас всех. Вам приготовлена плаха. Грех исказнителей – смертный есть грех. Ждите же царствия Страха!

Неизбежность

Убийства, казни, тюрьмы, грабежи, Сыск, розыск, обыск, щупальцы людские, Сплетения бессовестнейшей лжи, Слова – одни, и действия – другие. Романовы с холопскою толпой, С соизволенья всех, кто сердцем низок, Ведут, как скот, рабочих на убой. Раз, два, конец. Но час расплаты близок. Есть точный счёт в течении всех дней, Движенье в самой сущности возвратно. Кинь в воздух кучу тяжкую камней, Тебе их тяжесть станет вмиг понятна. Почувствуешь убогой головой, Измыслившей подобные забавы, Что есть порядок в жизни мировой, Ты любишь кровь – ты вступишь в сон кровавый. Из крови, что излита, встанет кровь, Жизнь хочет жить, к казнящим – казнь сурова. Скорее, Жизнь, возмездие готовь, Смерть Смерти, и да будет живо Слово!

Волчье время

Я смотрю в родник старинных наших слов, Там провиденье глядится в глубь веков. Словно в зеркале, в дрожании огней, Речь старинная – в событьях наших дней. Волчье время – с ноября до февраля. Ты растерзана, родимая земля. Волколаки и вампиры по тебе Ходят с воем, нет и меры их гурьбе. Что ни встретится живого – пища им, Их дорога – трупы, трупы, дым и дым. Что ни встретится живого – загрызут. Где же есть на них управа – правый суд? Оболгали, осквернили всё кругом, Целый край – один сплошной кровавый ком. С ноября до февраля был волчий счёт, С февраля до коих пор другой идёт? Волчьи души, есть же мера, наконец, Слишком много было порвано сердец. Слишком много было выпито из жил Крови, крови, кровью мир вам послужил. Он за службу ту отплатит вам теперь, В крайний миг и агнец может быть как зверь. В вещий миг предельно глянувших расплат С вами травы как ножи заговорят. Есть для оборотней страшный оборот, Казнь для тех, кто перепутал всякий счёт. Волчье время превратило всех в волков, Волчьи души, зуб за зуб, ваш гроб готов.

Тёмным

Вы меня заставляете ведать вражду, Быть в гробу, быть во сне, жить в бреду, Быть в тяжёлом угаре с закрытостью глаз, И за то проклинаю я вас. Отравители, страшен ваш синий угар, Но на чары ответность есть чар. Я вам дымное зеркало, мёртвой рукой, Протяну и убью вас тоской. Опрокину в зеркальность уродство теней, Ваше страшное станет страшней. В этом дымном затоне есть вещая власть, Есть возможность безгласно проклясть. Пусть вас множество, – имя моё Легион, Он идёт, и горит небосклон. Я здесь мёртвый лежу, ворожу, ворожу, Тайну тайн никому не скажу.

Лик восставший

Я пройду через стены домов – Я войду в сокровенность сердец – Я восстал из священных гробов – Я восстал, чтобы мстить, наконец, – Я взлелеян кровавостью снов – Я один мученический лик – Я восстал из несчётных гробов – Я возник – Я гляжу – Я возник – Я хожу по изгибам умов – Я крещу их багряным огнём – Я ведун заклинательных слов – Я убит – Мы убиты – Убьём –

Двенадцатый час

Скоро двенадцатый час. Дышат морозом узоры стекла. Свечи, как блески неведомых глаз, Молча колдуют. Сдвигается мгла. Стынут глубинно и ждут зеркала. Скоро двенадцатый час. Взглянем ли мы без испуга на то, Что наколдует нам льдяность зеркал? Кто за спиной наклоняется? Что? Прерванный пир и разбитый бокал. Что-то мне шепчет: «Не то! О, не то! Жди. И гляди. Есть в минутах – рассказ. Нужно расслышать. Постой. Ты наклонён над застывшей водой. Зреет двенадцатый час.» Вот проясняется льдяность глубин. Город, воздвигнутый властной мечтой. Город, с холодной его нищетой. Сильные – вместе. Бессильный – один. Слабые – вместе, но тяжестью льдин Сильные их придавили, и лёд Волосы поднял на нищих, куёт Крышу над черепом. Снежность седин. Тени свободные пляшут на льду. Всё замутилось. Постой. Подожду. Что это в небе? Вон там? Солнце двойное. Морозный простор. В Городе, там, по церквам, по крестам. Солнце бросает обманный узор. Солнце – двойное! Проклятие нам! Кто-то велел площадям, Улицам кто-то велел Быть западнями. Какой-то намечен предел. Сонмы голодных, возжаждавших душ. Сонмы измученных тел. Клочья растерзанных. В белом – кровавости луж. Кто-то, себя убивая, в других направляет прицел. Дети в узорах ветвей. Малые птицы людские смеются под рокотом пуль. Сад – в щебетании малых детей. Точно – горячий Июль. Точно – не льдяный Январь. «Царь!» – припевают они и хохочут над страшными. «Царь!» «Сколько нам пляшущих пуль!» «Царь!» – припевают и с ветки на ветку летят. Святочный праздник – для всех. Разве не смех? Вместо листов, Мозгом младенческим ветки блестят. Разве не смех? Вместо цветов, Улицы свежею кровью горят. Сколько утех! Радость и смех! Святочный праздник для всех. Пляска! Постой! Больно глазам. Ослепителен блеск. Что за звенящий разрывчатый треск? Лёд разломился под жаркой кипящей водой. Чу! Наводнение! Город не выдержит. Скрепа его порвалась. Зеркало падает. Сколько валов! Сколько поклявшихся глаз! Это – двенадцатый час! Это – двенадцать часов!

1917-й год

Слава крестьянину

Когда ручей бежит с утесов, Звенит в стремнине песней он. Где утро начал Ломоносов, Там полдень солнцем озарен. Созвучья первых русских песен Сложил крестьянин, а не князь. И пусть удел крестьянский тесен, Народ хранит с землею связь. И колос ржи, и дуб могучий, Чье тело входит в корабли, И нежный сад, и лес над кручей – Растут из Матери-Земли. И та страна, где миллионам Подруга первая – соха, Невестой, в празднестве зеленом, Весной дождется жениха. Земля и Воля – эта свадьба, И будет – это суждено – Любой мужицкий двор – усадьба, Где мысль – как веское зерно. Народный ум не насмерть ранен, Придет конец и мутной мгле, И звучным голосом крестьянин Воскличет к Матери-Земле.

Вольный стих

Какое гордое счастье знать, что ты нужен людям, Чуять, что можешь пропеть стих, доходящий в сердца. Сестры! Вас вижу я, сестры. Огнем причащаться будем. Кубок пьянящей свободы, братья, испьем до конца! Силою мысливших смело, свершеньем солдат и рабочих Вольными быть нам велит великая в мире страна. Цепи звенели веками. Цепи изношены. Прочь их. Чашу пьянящего счастья, братья, осушим до дна! Смелые сестры, люблю вас! В ветре вы – птицы живые. Крылья свободы шуршат шорохом первых дождей. Слава тебе и величье, благодатная в странах Россия, Многовершинное древо с перекличкой и гудом ветвей!

Христос Воскресе

И в диком лесе,  И в чистом поле,  Душа на воле.  Нет рабства боле. Христос Воскресе!  Наш край родной  Восстал весной. Христос Воскресе! Все грады, веси,  Все деревушки,  В лесах опушки  Поют друг дружке: Христос Воскресе!  И в кликах птиц  Сады станиц. Христос Воскресе! В густой завесе  Из мглы и дыма,  Огнем палима,  Ночь мчится мимо. Христос Воскресе!  В России всей  Расцвет ветвей. Христос Воскресе!

Славься, Москва

Где соберется Народное Вече?   Светлой волной,   В радостной встрече, В Мир потекут всенародные речи? Колокол всем запоет вечевой?   Русь собиралась Москвой.     Ею жива.     Славься, Москва.   Силы густые,   Мечты золотые   Здесь облекались в слова.     Славься, Москва,     Сердце России. Славьте Родимую, дети родные.     Первопрестольная,     Светлая, вольная, Звон твой далеко уходит в поля. Скреплена храмами вся златоглавыми, Светишь ты отсветом красным Кремля, Равная Индии пышными славами, Славная всем, что дарует земля. Сердцем Вселенная алым живет,   Дружным призывом «Вперед!»   Солнечной силой Москвы   Русские в битве – как львы.     Славься, Москва. К Вечу ты будешь скликать, многогудная, Тех, кем народная сила жива. Чьими цветами сияет трава. Каждая узрит хоромина скудная, Как воплощаются в дело слова.     Славься, Москва.

Меч

Час прошел словесных встреч.  В это грозное мгновенье  Нужно действенное рвенье. Нужен меч, только меч! Сердцем вымолви: «Хочу  Видеть Родину не павшей,  А в столетьях возблиставшей». Воля сердца – путь лучу! Луч стремится до луча.  Испытанье роковое  Нам велит не гнуться в бое. Славьте отблески меча! О другом – дружеская речь.  А врагу, в его объемы.  Только пушечные громы, Только меч, смелый меч!

Начистоту

Люди очень уклончивы и не любят прямой постановки вопроса. Но бывают обстоятельства, при которых возможны разные решения, достаточно многочисленные, – и бывают обстоятельства, при которых возможны только два решения – или одно, или другое, – без малейшего колебания между тем и другим, без каких-либо смягчающих извинений.

Когда наступает суд Истории, испытало Судьбы, тогда выясняется, с остротою лезвия, одно из двух: – Или я честный человек, или я подлец. Или я верный, или предатель. Или я люблю Родину и защищаю ее, или я низкий изменник и бросаю оружие, бросаю и призываю других бросать, прикрываясь разными увертками и приглашая других к соучастию в подлости.

Не может быть мягких слов, когда говоришь о том низком преступлении против Родной Матери, которое называется предательством.

Безумен и бесчестен поэт, если, потеряв дар поэзии, он издевается над стихом.

Безумен и бесчестен плотник, если честный свой плотничий топор он делает орудием грабежа.

Безумен и бесчестен врач, если он не хочет лечить больных и поить их ядом.

Трижды безумен и бесчестен солдат, который, не желая защищать Свободу и Родину, бросает свое оружие. когда Судьба поставила его лицом к лицу с врагом.

Много теперь нужно героических деяний, чтобы смыть тот позор, который черною ржавчиной лег на Русское оружие, не захотевшее защищать Родную Мать. И слава тем, кто среди многочисленных предателей горел смелостью и в малых числах встал против сильного ворога.

Только слившись единою волей, – только являя твердую власть, – только заставив немедля умолкнуть тех продажных смутьянов, которые хотят всенародную волю дробить, – только поняв необходимость единого действия против внешних и внутренних врагов, – мы еще сможем избегнуть гибели Свободы и гибели Родины.

Труженики жуткого труда Войны, честные солдаты, не забывшие воинскую честь и долг перед истерзанной Россией, слейтесь грозною силой против угрозы мрака, защитите Родную Мать, и в знойном вихре воинской страды услышьте, как кличут миллионы сердец – «Слава вам! Слава вам! Слава!»

Достоин смерти

Ласточка защищает свое родное гнездо, и малая щебетунья нападает на более сильную неуклюжую ворону, гонит ее своим проворством, потому что ласточка знает, что ворона ей враг.

Если бы ласточка не защищала своего гнезда, она была бы достойна смерти.

Каждая птица защищает свое родное гнездо. Каждый зверь, даже и нехищный, каждое животное, самое смирное, делается смелым, если нападают на его детенышей, разоряют его гнездо.

Если живое существо не защищает свое родное гнездо, оно достойно смерти.

Во сколько же раз более достоин смерти человек, который не хочет защитить родное свое гнездо, родные свои места, предает Родину, предает своей изменой тех, кто, верный долгу не изменяет?

Не может быть двух мнений о том, кто, бросая свой пост, изменяя братьям-бойцам и побратимам-союзникам, без боя, позорно отступает, отказываясь защищать Родину, отказываясь повиноваться Верховной Воле Народа и ее носителям.

Кто не бьется за Родину, тот против Родины, тот с врагом, тот враг.

Кто открывает фронт злому пришествию насильника-врага, топчущего чужие страны, тот достоин смерти.

Трусы, не захотевшие защищать свой Родной Дом, да опомнятся, или же да не найдут себе места в своем Родном Доме. Иначе своим предательством они опозорят всю страну, заразят своим дыханием весь воздух России.

Во имя свободной России, во имя святости Родины, во имя Земли и Воли, во имя человеческого достоинства, во имя честной, а не постыдной жизни, бойцы – к бою, а кто не хочет биться за родину, тот – достоин смерти.

Или – или

Или мы дети, или взрослые – или мы свободные, или рабы. Если мы свободные, мы хотим знать полную правду, – если мы взрослые, мы должны ее знать безотложно.

Тот, кто удерживает часть сведений о совершающемся, не предавая их полностью во всеобщее осведомление, в то время как все затронуты совершающимся, уворовывает часть правды, ибо явно, что одна из сторон, предоставляя лишь себе право давать сведения, этим самым не дает правде предстать во всей полноте.

То, что касается всей России, должна знать вся Россия, и немедленно. Иначе должно признать, что Россия продолжает пребывать в том рабстве, в котором она живет уже столетия. Изменился только лик порабощения, переменились исполнители того постыдного дела, которое называется надеванием узды на свободное слово, наложением ярма на волю народа.

Когда выходили в романовские дни изуродованные нумера газет с белыми полосами, я говорил, что каждое белое пятно в газете есть черное пятно на совести правительства.

Эта мысль не теряет убедительности по отношению к любому правительству, не только романовскому.

Воля народа – не благоусмотрение той или иной группы, того или иного класса. Я, свободный поэт, есть часть воли народа. И как свободный писатель я говорю: «Если свобода слова, свобода печати нарушается в стране хоть на один день, хоть на один час, в этой стране нет свободы слова и нет свободы печати».

Совесть России сейчас не свободна. На ней узда и ярмо.

Если же это не так, пусть все мы знаем полную правду о том, что касается нас всех. Если в этом будут промедления, это будет означать, что или мы на положении детей и рабов, или обвинитель боится, что обвиняемый скажет обвинителю еще более обвиняющее слово.