Помоги проекту - поделись книгой:
В последующие годы CRH вел самую разнообразную деятельность, от проведения костюмированных балов до подачи судебных исков против дискриминации и преследований геев. Совет стал основой движения за права геев в Калифорнии. Преподобный Макилвенна и примкнувшие к нему религиозные лидеры прекрасно знали, что Библия осуждает гомосексуализм. Но они считали, что истинное христианское сострадание важнее строгих библейских запретов[163].
Да, боги могут будить в нас сострадание, но религиозность не является обязательным условием нравственного поведения. Представление, будто мы нуждаемся в сверхъестественном существе, которое заставит нас соблюдать моральные нормы, предполагает неестественную природу нашей морали. Но почему? Мораль совершенно естественна. Социальные млекопитающие, от шимпанзе до крыс, обладают этическим кодексом, пресекающим такие явления, как воровство и убийство. У людей мораль присутствует в любом обществе, даже если люди верят в разных богов или не верят ни в каких. Христиане проявляют милосердие, ничего не зная об индуистском пантеоне, мусульмане высоко ценят честность, отрицая при этом божественность Христа, а в светских странах, таких как Дания или Чехия, насилия не больше, чем в религиозных, например Иране или Пакистане.
Мораль не означает «соблюдение божественных заповедей». Она означает «уменьшение страданий». Поэтому для нравственного поведения нет необходимости верить в какой-либо миф или сказку. Нужно просто развить в себе чуткость к страданию. Если вы понимаете, что ваши действия причинят ненужные страдания вам или другим людям, то естественным образом постараетесь от них воздерживаться. Тем не менее люди убивают, насилуют и крадут, имея лишь поверхностное представление о страданиях, вызванных этими поступками. Они сосредоточены в первую очередь на удовлетворении своей похоти или жадности, не думая о последствиях для других – или отдаленных последствиях для себя. Даже инквизиторы, сознательно причинявшие боль жертве, обычно использовали разные приемы дегуманизации и понижения чувствительности, чтобы не принимать близко к сердцу то, что они творили[164].
Вы можете возразить, что каждый человек естественным образом стремится избежать страданий, но почему его должны волновать страдания других, если этого не требует бог? Ответ довольно очевиден: если человек – общественное животное, то его благополучие в значительной степени зависит от отношений с другими людьми. Кто будет счастлив без любви, дружбы и ощущения близости? Если вы одиноки и эгоистичны, страдания вам почти гарантированы. Поэтому для счастья вам нужно по меньшей мере заботиться о семье, друзьях и членах своей общины.
А как насчет чужаков? Почему бы не убить чужака и не забрать его имущество, обогатив и себя, и свое племя? Многие мыслители предлагали сложные социальные теории, объясняя, почему в долговременном плане такое поведение приводит к обратному результату. Вряд ли вам понравится жить в обществе, где принято грабить и убивать чужаков. И дело не только в постоянной опасности; вы будете лишены таких полезных вещей, как торговля, основу которой составляет доверие между незнакомыми людьми. Как правило, торговцы стараются держаться подальше от логова разбойников. Именно так светские теоретики, от Древнего Китая до современной Европы, обосновывали золотое правило: «Старайтесь поступать с другими так же, как вы хотели бы, чтобы они поступали с вами».
На самом деле нам не нужны сложные теории отдаленных последствий, чтобы найти естественную основу универсального сострадания. На минуту забудем о торговле. Начнем с самого простого: причиняя страдания другим, я заставляю страдать самого себя. Каждое насильственное действие на земле начинается с желания насилия, возникающего в чьем-то мозгу, и это желание разрушает покой и счастье этого человека прежде, чем разрушить покой и счастье кого-то еще. Люди редко крадут, если их сознание не переполнено жадностью и завистью. А убивают люди, как правило, под влиянием гнева и ненависти. Такие чувства, как жадность, зависть, гнев и ненависть, очень неприятны. Кипя от гнева или зависти, вы не в состоянии почувствовать радость или гармонию с окружающим миром. Поэтому задолго до того, как вы кого-то убьете, гнев убьет ваше душевное спокойствие.
Разумеется, можно долгие годы кипеть от гнева, но так и не убить объект своей ненависти. В этом случае вы не причините страданий другим, но, безусловно, навредите себе. Поэтому вы естественным образом – а не по велению какого-то бога – заинтересованы побороть свой гнев. Полностью избавившись от гнева, вы почувствуете себя гораздо лучше, чем если убьете мерзкого врага.
Некоторым справиться с гневом помогает глубокая вера в милосердного бога, который призывает нас подставить вторую щеку. Эти религиозные убеждения вносят огромный вклад в установление мира и гармонии. К сожалению, в случае с другими людьми вера лишь усиливает и оправдывает их гнев, особенно если кто-то осмеливается оскорбить их бога или не выполнить его заветов. Таким образом, ценность бога-законодателя полностью зависит от поведения его приверженцев. Пока они ведут себя достойно, пусть верят во все, что пожелают. Точно так же ценность религиозных обрядов и священных мест зависит от чувств, которые они вызывают, и поведения, которое они предписывают. Прекрасно, если посещение храма приводит человека в состояние умиротворения и гармонии. Но зачем нужен храм, который становится источником насилия и конфликтов? Совершенно очевидно, что этот храм ни на что не годится. Бессмысленно сражаться за больное дерево, на котором растут шипы, а не фрукты, и глупо сражаться за негодный храм, порождающий враждебность, а не гармонию.
Один из вполне приемлемых вариантов – вообще не посещать храмы и не верить в богов. Как показали несколько последних столетий, нам нет нужды обращаться к Богу, чтобы соблюдать нормы морали. Секуляризм дает нам все необходимые для этого ценности.
14. Секуляризм
Что значит быть светским человеком? Иногда секуляризмом называют отрицание религии, а светских людей определяют через то, во что они не верят и чего не делают. Согласно этому определению, светские люди не верят в богов и ангелов, не посещают храмы, не исполняют религиозные обряды и ритуалы. Светский мир лишен смысла, нигилистичен и аморален – пустой сосуд, ждущий, когда его чем-то наполнят.
Однако мало кто готов принять такую негативную идентичность. Сами светские люди определяют секуляризм иначе: для них это чрезвычайно позитивный и активный взгляд на мир, в основе которого лежит стройная система ценностей, общих для разных религиозных традиций. В отличие от некоторых сект, заявляющих о своей монополии на всю мудрость и добродетель, одна из главных черт светских людей – отсутствие подобных претензий. Они не считают, что мораль и мудрость посланы нам с небес в определенное время и в определенном месте. Скорее мораль и мудрость – это наследие всего человечества. Поэтому вполне логично предположить, что хотя бы некоторые ценности возникнут в разных обществах по всему миру независимо друг от друга и будут общими для мусульман, христиан, индуистов и атеистов.
Религиозные лидеры часто требуют от своих последователей однозначного выбора: либо ты, например, мусульманин, либо нет. А если ты мусульманин, то должен отвергать все остальные доктрины. Светские люди комфортно чувствуют себя в разных ролях. Что касается секуляризма, то вы можете называть себя мусульманином, молиться Аллаху, есть халяльную пищу, совершать хадж в Мекку и одновременно быть добропорядочным членом светского общества – при условии, что соблюдаете светский этический кодекс. Этот этический кодекс, который наряду с атеистами принимают миллионы мусульман, христиан и индуистов, провозглашает такие ценности, как честность, сострадание, равенство, свобода, смелость и ответственность. Он лежит в основе современных научных и демократических институтов.
Подобно любому этическому кодексу, секулярный кодекс представляет собой не общественную реальность, а идеал, к которому нужно стремиться. Точно так же, как христианские общества и институты часто отклоняются от христианского идеала, светские общества и институты бывают далеки от светского идеала. Средневековая Франция сама себя называла христианским королевством, но многие ее действия были несовместимы с христианскими принципами (вспомните об угнетении крестьян). Современная Франция считает себя светским государством, но еще со времен Робеспьера весьма вольно трактует само понятие свободы (спросите женщин). Это не значит, что у светских людей во Франции или где-то еще нет нравственного компаса или что они не признают этики. Дело в том, что подняться до идеала не так легко.
Светский идеал
Каков же тогда светский идеал? Самая важная светская ценность – истина, основу которой составляют наблюдения и доказательства, а не вера. Светские люди стараются не смешивать истину с верой. Если вы глубоко верите в некую историю, это может многое сказать нам о вашей психологии, вашем детстве и о строении вашего мозга – но это не доказывает истинность истории. (Зачастую глубокая вера требуется именно в тех случаях, когда история далека от истины.)
Кроме того, светские люди не считают священными какую-либо группу, человека или книгу и не рассматривают их как единственный источник истины. Для светских людей священна сама истина, в любой ее форме – в древних окаменелостях, в фотографиях далеких галактик, в статистических таблицах или в письменных памятниках разных человеческих культур. Эта преданность истине отличает современную науку, благодаря которой человечество расщепило атом, расшифровало геном, проследило эволюцию жизни и изучило собственную историю.
Другая ключевая ценность светских людей – сострадание. Светская этика основана не на следовании указам того или иного бога, а на глубоком понимании страдания. Например, светские люди не убивают других не из-за запрета, содержащегося в какой-то древней книге, а потому, что убийство причиняет огромные страдания живым существам. Есть что-то подозрительное и опасное в людях, которые не убивают просто потому, что «такова воля Божья». Ими движет покорность, а не сострадание. Что они будут делать, если поверят, что их бог предписывает убивать еретиков, ведьм, неверных жен или иностранцев?
Разумеется, в отсутствие неоспоримых божественных заповедей светская этика часто сталкивается со сложными дилеммами. Что делать, если некий поступок причинит вред одному человеку, но поможет другому? Этично ли облагать высокими налогами богатых, чтобы помочь бедным? А развязать кровавую войну ради устранения жестокого диктатора? Сталкиваясь с подобными дилеммами, светские люди не спрашивают: «Какова воля Божья?» Они тщательно взвешивают чувства всех заинтересованных сторон, анализируют широкий диапазон наблюдений и возможностей, ищут компромиссный вариант, позволяющий минимизировать вред.
Возьмем, например, отношение к сексуальности. Как светские люди решают, одобрять или осуждать изнасилование, гомосексуализм и инцест? Анализируют чувства. Совершенно очевидно, что изнасилование неэтично не потому, что нарушает некую божественную заповедь, а потому, что причиняет вред людям. А вот любовные отношения между двумя мужчинами никому не вредят, и нет никакой причины их запрещать.
А как начет зоофилии? Я участвовал во множестве частных и публичных споров о гомосексуальных браках, и периодически какой-нибудь умник спрашивал: «Если допустим брак между двумя мужчинами, почему бы не разрешить брак между мужчиной и козлом?» Для светского человека ответ очевиден. Здоровые взаимоотношения отличаются эмоциональной, интеллектуальной и духовной глубиной. Брак, в котором такой глубины нет, сделает вас несчастным, одиноким, психологически подавленным. Двое мужчин способны удовлетворить эмоциональные, интеллектуальные и духовные потребности друг друга – чего нельзя сказать об отношениях с козлом. Если вы рассматриваете брак в качестве института, повышающего благополучие людей (а именно так относятся к браку светские люди), вам и в голову не придет задать такой странный вопрос. Это могут сделать только люди, считающие брак неким чудотворным ритуалом.
А сексуальные отношения отца с дочерью? Что с этим не так – ведь они оба люди? Многочисленные исследования психологов показали, что подобные отношения наносят огромный и, как правило, непоправимый ущерб ребенку. Кроме того, они отражают и усиливают деструктивные наклонности родителя. Эволюция сформировала психику сапиенсов таким образом, что романтические и родительские связи не смешиваются друг с другом. Поэтому, чтобы осудить инцест, не нужен бог или Библия – достаточно книг по психологии[165].
Это и есть главная причина, по которой светские люди ценят научную истину. Она нужна не для того, чтобы просто удовлетворить свое любопытство, а для того, чтобы понять, как уменьшить уровень страданий в мире. Без ориентира, который дают научные исследования, наше сострадание зачастую слепо.
Из приверженности истине и состраданию естественным образом вытекает приверженность равенству. Светский человек может придерживаться самых разных взглядов на экономическое и политическое равенство, но он с большим подозрением относится ко всякой априорной иерархии. Страдание есть страдание, независимо от того, кто его испытывает, а знание остается знанием независимо от первооткрывателя. Превознося достижения или открытия, совершенные представителями какого-то одного народа, класса или пола, мы, скорее всего, демонстрируем бесчувственность и неблагодарность. Да, светский человек гордится уникальностью своего народа, страны и культуры – но он не путает уникальность с превосходством. Поэтому, признавая свои особые обязательства по отношению к своему народу и стране, светский человек не считает их эксклюзивными и наряду с ними признает свои обязательства перед всем человечеством.
Мы не можем искать истину и способы избавления от страданий без свободы мысли, исследований и экспериментов. Поэтому светские люди ценят свободу и стараются не наделять высшим авторитетом какой-либо текст, институт или лидера и не давать им эксклюзивного права решать, что истинно или правильно. У людей всегда должна оставаться возможность для сомнения, перепроверки, эксперимента, знакомства с другим мнением. Светские люди восхищаются Галилео Галилеем, который осмелился оспорить догму о том, что Земля неподвижна и находится в центре Вселенной; они восхищаются простыми людьми, которые в 1789 году штурмовали Бастилию и свергли деспотический режим Людовика XVI. Они восхищаются Розой Паркс, которая имела мужество занять в автобусе место, предназначенное для белых.
Требуется немало смелости, чтобы сражаться с предрассудками и деспотическими режимами, но еще больше – чтобы признать свое невежество и ступить на неизведанную территорию. Светское образование учит, что если мы чего-то не знаем, нужно признать свое незнание или сомнение и поискать новые факты и доказательства. Многие боятся неизвестного и хотят получить однозначные ответы на все вопросы. Страх перед неизвестным может парализовать сильнее, чем любой тиран. На протяжении всей истории люди боялись, что без веры в однозначные ответы человеческое общество распадется. На деле же современная история показала, что общество смелых людей, готовых признать свое невежество и поставить трудные вопросы, не просто процветает, но и отличается бóльшим миролюбием, чем общества, где все обязаны беспрекословно довольствоваться одним-единственным ответом. Люди, которые боятся утратить истину, больше склонны к насилию, чем те, кто привык смотреть на мир с разных точек зрения. Вопросы, на которые вы не знаете ответа, гораздо лучше ответов, в которых вам не дозволено сомневаться.
И наконец, светские люди ценят ответственность. Они не верят в высшую силу, которая заботится о мире, наказывает злых, воздает справедливым и защищает от голода, эпидемий или войн. Поэтому именно мы, смертные люди из плоти и крови, должны нести полную ответственность за свои действия или бездействие. Если мир полон страданий, наш долг – найти решение. Светские люди гордятся огромными достижениями современного общества, которое победило эпидемии, избавилось от голода и принесло мир на бóльшую часть планеты. Нет нужды приписывать эти достижения божественному покровителю, поскольку все они – результат того, что люди изучали мир и учились сострадать. Но по той же причине мы должны нести полную ответственность за все преступления и ошибки современного общества, от геноцида до ухудшения экологии. Вместо того чтобы молить о чуде, мы обязаны спросить себя, чем мы можем помочь миру.
Таковы главные ценности светского общества. Как отмечалось выше, ни одна из них не является исключительно светской. Иудеи особенно ценят истину, христиане – сострадание, мусульмане – равенство, индуисты – ответственность и так далее. Светские общества и институты с готовностью признают эти связи и принимают религиозных евреев, христиан и индуистов, но при одном условии: когда светские нормы вступят в противоречие с религиозной доктриной, последняя должна уступить. Например, чтобы влиться в светское общество, ультраортодоксальные иудеи должны относиться к неевреям как к равным, христиане – не жечь еретиков на костре, мусульмане – уважать свободу слова, а индуисты – отказаться от кастовой дискриминации.
Но никто не ждет от религиозных людей, что они начнут отрицать существование бога или откажутся от традиционных обрядов и ритуалов. Светский мир судит о людях по их делам, а не по одежде или традициям. Человек может носить самое странное сектантское платье и практиковать самые необычные религиозные обряды, одновременно проявляя глубокую приверженность главным светским ценностям. В мире есть много еврейских ученых, экологов из числа христиан, исповедующих ислам феминисток и индусов, защищающих права человека. Если они признают научную истину, сострадание, равенство и свободу, то являются полноценными членами светского общества, и нет никаких оснований требовать, чтобы они сняли ермолку, нательный крест, хиджаб или стерли тилак.
По той же причине светское образование не означает негативного воспитания, когда детей учат не верить в бога и не участвовать в религиозных церемониях. Светское образование учит детей отличать истину от веры, развивать в себе способность сострадать всем живым существам, ценить мудрость и опыт всех жителей Земли, свободно мыслить, не боясь неизвестного, и отвечать за свои действия и за мир в целом.
Был ли Сталин светским человеком?
Таким образом, нет никаких оснований критиковать секуляризм за отсутствие этических ценностей или социальной ответственности. Главную проблему секуляризма следует искать на противоположном конце спектра. По всей видимости, он слишком высоко поднимает этическую планку. Большинство людей не в состоянии соблюдать такие жесткие нормы, а большим обществом невозможно управлять, основываясь на сострадании и поисках истины с неизвестным результатом. Общество должно действовать быстро и решительно (особенно в опасных ситуациях, таких как война или экономический кризис), даже если оно не знает точно, что есть истина и какие действия причинят меньше вреда. Требуются четкие указания, запоминающийся девиз и вдохновляющий боевой клич. Очень трудно посылать солдат в бой или проводить радикальные экономические реформы во имя сомнительных гипотез, а потому светские движения то и дело превращаются в догматические религии.
Например, Карл Маркс начинал с заявления, что все религии – это обман с целью угнетения людей, и призывал сторонников исследовать истинную природу мирового порядка. В последующие десятилетия из-за тягот революции и войны марксизм утратил гибкость, и уже при Сталине официальная линия Коммунистической партии СССР изменилась: мировой порядок слишком сложен для понимания обычного человека, и поэтому лучше всегда доверять мудрости партии и следовать ее указаниям, даже если она репрессирует и убивает десятки миллионов невинных людей. Да, это отвратительно, но партийные идеологи не уставали объяснять, что революция не пикник и что нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц.
Следует ли считать Сталина светским руководителем? Ответ зависит от нашего определения секуляризма. Если мы используем минималистское негативное определение – «светские люди не верят в Бога» – то Сталин, вне всякого сомнения, был светским человеком. А согласно позитивному определению («светские люди отвергают все ненаучные догмы и ценят истину, сострадание и свободу»), Маркс был светским деятелем, а Сталин – нет. Сталин был пророком безбожной, но в высшей степени догматичной религии – сталинизма.
И таких примеров множество. Перенесемся на противоположный край политического спектра. Капитализм также начинался как непредвзятая научная теория, но постепенно превратился в догму. Многие капиталисты все еще повторяют мантру о свободном рынке и экономическом росте, не обращая внимания на реальный мир. К каким бы ужасным последствиям ни приводили модернизация, индустриализация или приватизация, адепты капитализма списывают эти последствия на «болезни роста» и обещают, что дальнейший экономический подъем все исправит.
Либеральные демократы с умеренными взглядами хранили верность светским идеалам сострадания и поиска истины – но даже они порой отрекались от них ради удобных догм. Так, при столкновении с жестокими диктатурами и несостоятельными государствами либералы часто превращают свою непоколебимую веру в свободу в священный ритуал всеобщих выборов. Они начинают войны и тратят миллиарды долларов в Ираке, Афганистане и Конго, будучи твердо убеждены, что проведение всеобщих выборов волшебным образом превратит эти страны в нечто вроде Дании, только с более теплым климатом. И все это – несмотря на постоянные неудачи и тот факт, что даже в странах с устоявшейся традицией всеобщих выборов эти ритуалы время от времени приводят к власти популистов, и результатом становится диктатура большинства. Если вы попытаетесь усомниться в предполагаемой мудрости всеобщих выборов, вас не отправят в исправительный лагерь, но холодного душа догматических оскорблений вам, скорее всего, не избежать.
Конечно, не все догмы одинаково вредны. Совершенно очевидно, что некоторые религиозные убеждения принесли человечеству пользу, и то же относится к некоторым светским догмам. В частности, это справедливо для доктрины прав человека. Права существуют только в историях, которые люди придумывают и рассказывают друг другу. Эти истории бережно хранились как самоочевидная догма в эпоху борьбы с религиозным фанатизмом и автократическими правительствами. Люди не обладают естественным правом на жизнь и свободу, но вера в эту историю помогала ограничить власть авторитарных режимов, защищала меньшинства и оберегала миллионы людей от худших последствий бедности и насилия. То есть эта вера способствовала счастью и благополучию человечества в большей степени, чем любая другая доктрина в истории.
Тем не менее это догма. Так, статья 19 Декларации прав человека, принятой ООН, гласит: «Каждый человек имеет право на свободу убеждений и свободное выражение их». Если мы рассматриваем эту фразу как политическое требование («каждый должен иметь право на свободу убеждений и свободное выражение их»), это абсолютно разумный подход. Но если мы станем утверждать, что каждый сапиенс наделен естественным «правом на свободу убеждений», а потому цензура нарушает закон природы, то создадим неверное представление о человечестве. Считая себя «индивидом, который обладает неотъемлемыми естественными правами», вы не поймете, кто вы на самом деле, и не разберетесь в исторических процессах, которые сформировали ваше общество и ваше мышление (в том числе веру в «естественные права»).
Подобное заблуждение, вероятно, не имело большого значения в XX веке, когда люди были заняты борьбой с Гитлером и Сталиным. Однако оно может стать фатальным в XXI веке, потому что теперь биотехнологии и искусственный интеллект готовы изменить саму суть человечества. Если мы верим в право на жизнь, означает ли это, что мы должны использовать биотехнологии для преодоления смерти? Если мы верим в право на свободу, должны ли мы давать власть алгоритмам, которые расшифровывают и исполняют наши тайные желания? Если у всех людей равные права, должны ли суперлюди получить суперправа? Светским людям будет трудно ответить на подобные вопросы, если они верят в догму «прав человека».
Догма прав человека сформировалась в предшествующие столетия как оружие против инквизиции, Старого режима, нацистов и ку-клукс-клана. Она не предназначена для взаимодействия с суперлюдьми, киборгами и компьютерами с суперинтеллектом. Движения за права человека собрали впечатляющий арсенал аргументов и средств защиты от религиозных предрассудков и тиранов, но этот арсенал едва ли защитит нас от эксцессов консьюмеризма или технологических утопий.
Признавая свою тень
Секуляризм не следует приравнивать к сталинистскому догматизму или к горьким плодам западного империализма и безудержной индустриализации. Но и полностью снять с него ответственность тоже не получится. Светские движения и научные институции заворожили миллиарды людей обещаниями усовершенствовать человечество и обратить изобилие планеты Земля на пользу нашему виду. Эти обещания стали результатом победы не только над эпидемиями и голодом, но и над исправительными лагерями и таянием полярных шапок. Вы можете возразить, что во всем виноваты люди, неверно понимавшие и искажавшие главные светские идеалы и научные факты. И будете абсолютно правы. Но это общая проблема для всех влиятельных движений.
Например, христианство несет ответственность за ужасные злодеяния, в частности за инквизицию, Крестовые походы, уничтожение местных культур по всему миру и бесправие женщин. Но христианин обидится на такое обвинение и возразит, что все это было результатом неверного понимания христианства. Иисус проповедовал только любовь, а инквизиция непозволительным образом исказила его учение. Мы можем с сочувствием отнестись к этим оправданиям, но было бы ошибкой позволить христианству так легко уйти от ответственности. Христиане, шокированные инквизицией и Крестовыми походами, не могут просто умыть руки и объявить себя непричастными к этим зверствам. Полезнее было бы задать себе несколько неприятных вопросов. Как получилось, что их «религия любви» позволила до такой степени исказить себя, причем не один раз, а многократно? Протестантам, которые пытаются свалить все на фанатизм католиков, стоит прочесть книгу о поведении протестантских колонистов в Ирландии или Северной Америке. Точно так же марксисты должны спросить себя, что такого содержит учение Маркса, что оно проложило дорогу к ГУЛАГу? Ученым следует задуматься, почему наука с такой легкостью нарушила экологическое равновесие на нашей планете, а генетикам полезно помнить, как нацисты использовали теорию Дарвина.
Каждая религия, идеология или догма отбрасывает тень, и какой бы доктрины вы ни придерживались, важно признать существование этой тени и воздержаться от наивных заверений вроде «с нами этого не случится». Светская наука обладает по крайней мере одним существенным преимуществом перед традиционными религиями: она не боится своей тени и по определению готова признавать ошибки и пробелы в знаниях. Если вы верите в абсолютную истину, которую открывает людям сверхъестественная сила, но не можете позволить себе признать ошибку – это обесценивает всю вашу историю. Но если вы верите, что истину могут искать и несовершенные люди, признание ошибок становится неотъемлемой частью процесса.
Это еще одна причина, по которой недогматические светские движения обычно сдержанны в обещаниях. Осознавая свое несовершенство, они рассчитывают на постепенные изменения – поднять минимальную заработную плату на несколько долларов или снизить детскую смертность на несколько процентных пунктов. Характерная особенность догматических идеологий заключается в том, что из-за излишней самоуверенности они все время сулят невозможное. Их лидеры слишком легко рассуждают о «вечности», «чистоте» и «искуплении», как будто одним своим действием – изданием закона, строительством храма или завоеванием территории – могут спасти мир.
Когда речь заходит о самых важных в истории решениях, лично я больше верю людям, которые признают свое незнание, чем тем, кто считает себя непогрешимым. Если вы претендуете на то, чтобы ваша религия, идеология или мировоззрение стали главными в мире, мой первый вопрос будет таким: «Какую самую большую ошибку совершила ваша религия, идеология или мировоззрение?» И если вы не сумеете ответить что-нибудь серьезное, я не стану вам верить.
Часть IV. Истина
15. Невежество
В предыдущих главах мы рассмотрели некоторые из самых важных проблем и достижений нынешней эпохи, от преувеличенной угрозы терроризма до недооцененной опасности технологической революции. Если у вас по ходу чтения возникло неприятное чувство, что с вас хватит и что вы не в состоянии все это переварить, вы абсолютно правы. Это никому не под силу.
В последние несколько веков либеральное мышление глубоко уверовало в рациональность человека. Описывая людей как независимых рациональных агентов, либерализм пришел к выводу, что эти мифические существа и составляют основу современного общества. Демократия базируется на идее, что избиратель знает, что делает; рыночная экономика – на идее, что клиент всегда прав; либеральное образование – на идее, что студенты способны самостоятельно мыслить.
Между тем вера в рационального индивида ошибочна. В эпоху постколониализма и феминизма некоторые мыслители обнаружили, что на деле этот «рациональный индивид» – не более чем западная шовинистическая фантазия, прославляющая независимость и власть белых мужчин из высших классов. Как уже отмечалось выше, ученые в области поведенческой экономики и эволюционной психологии доказали, что большинство решений люди принимают под воздействием эмоциональных реакций и эвристических догадок, а не в результате рационального анализа. И если в век кремневых ножей эмоции и эвристика, по всей видимости, помогали нам выживать, то в век кремниевых чипов их, к сожалению, недостаточно.
Мифом оказалась не только рациональность, но и индивидуальность мышления. Люди редко думают самостоятельно – нам больше свойственно групповое мышление. Быть членом племени необходимо не только для того, чтобы вырастить ребенка, но и для того, чтобы изобрести новое орудие, разрешить конфликт, исцелить болезнь. Ни один человек не обладает знаниями, достаточными, чтобы возвести собор, создать атомную бомбу или построить самолет.
Отдельные люди на удивление мало знают о мире, причем с течением времени этих знаний у них становится все меньше. Охотники и собиратели каменного века умели шить себе одежду, разжигать огонь, охотиться на кроликов, убегать от львов. Нам кажется, что современный человек знает гораздо больше, но на самом деле каждый отдельный представитель
Но это не обязательно плохо. Групповое мышление помогло нам стать хозяевами планеты, а иллюзия знания позволяет жить, не тратя время на непосильную задачу разобраться во всем самостоятельно. С точки зрения эволюции вера в знания других оказалась для
Но иллюзия знания имеет и обратную сторону, подобно другим человеческим качествам, которые играли важную роль в прежние эпохи, но стали помехой в современном мире. Мир усложняется, и люди перестают понимать, насколько ничтожны их знания о происходящем вокруг. В результате те, кто почти ничего не знает о метеорологии или биологии, выступают с политическими инициативами в области климатических изменений или генетически модифицированных зерновых культур или подробно объясняют, что именно нужно сделать на Украине или в Ираке, но не способны показать эти страны на карте. Люди редко сознают свое невежество, поскольку склонны существовать в информационном пузыре, общаясь с друзьями, которые разделяют их взгляды, и читая только те новостные ленты, в которых их убеждения постоянно подкрепляются и редко оспариваются[168].
Даже если предложить людям больше качественной информации, это вряд ли поможет. Ученые надеются избавить людей от заблуждений, улучшая качество образования, а лидеры общественного мнения рассчитывают повлиять на соотечественников, знакомя их с точными фактами и докладами экспертов, например по поводу реформы здравоохранения Обамы или глобального потепления. Надеяться на это – значит не понимать, как устроено человеческое мышление. Наши взгляды во многом сформированы групповым мышлением, а не индивидуальной рациональностью, и мы придерживаемся этих взглядов в силу верности группе. Бомбардировка людей фактами и демонстрация их невежества чаще всего вызывает обратную реакцию. Большинству не нравится изобилие фактов, сбивающее с толку, и совершенно точно никто не любит чувствовать себя дураком. Не стоит рассчитывать, что вы убедите сторонников «Движения чаепития» в реальности глобального потепления, предъявив им таблицы со статистическими данными[169].
Сила группового мышления настолько велика, что из его объятий трудно вырваться даже в тех случаях, когда оно поддерживает необоснованные взгляды. Например, правые консерваторы в США уделяют гораздо меньше внимания проблемам загрязнения окружающей среды и исчезновения отдельных видов флоры и фауны, чем левые прогрессисты, и поэтому в Луизиане экологическое законодательство менее строгое, чем в Массачусетсе. Мы привыкли к такому положению вещей и считаем его естественным, хотя следовало бы удивиться. Казалось бы, консерваторы должны заботиться о сохранении прежнего экологического порядка, о защите земель, лесов и рек, которые достались нам от предков. И наоборот: от прогрессистов логично ожидать большего энтузиазма в отношении радикальных перемен в сельской местности, особенно если их цель – ускорить прогресс и улучшить условия жизни людей. Однако после того как в результате каких-то капризов истории сформировалась позиция партии по этим вопросам, консерваторы, не задумываясь, отмахиваются от любых опасений по поводу загрязнения рек и исчезновения птиц, а левые прогрессисты чураются каких бы то ни было нарушений старого экологического порядка[170].
Даже у ученых нет иммунитета против группового мышления. Ученые, которые верят, что факты способны изменить общественное мнение, сами оказываются жертвами группового мышления в науке. Научное сообщество верит в силу фактов, и те, кто хранит верность этому сообществу, продолжают верить в возможность победить в публичной дискуссии с помощью фактов, несмотря на убедительные эмпирические доказательства обратного.
Точно так же убеждение либералов в рациональности индивидов само может быть продуктом группового мышления в либеральной среде. В кульминационной сцене фильма «Житие Брайана по Монти Пайтону» огромная толпа восторженных людей принимает Брайана за Мессию. Тот говорит своим «ученикам»: «Вам не нужно следовать за мной! Не нужно вам ни за кем следовать! Вы должны думать сами! Все вы личности! Вы все разные!» Экзальтированная толпа вторит ему в унисон: «Да, да! Мы все личности! Да, да! Мы все разные!» «Монти Пайтон» пародировал догмы контркультуры 1960-х, но эта сатира справедлива и по отношению к вере в рациональный индивидуализм в целом. В современных демократиях толпы скандируют хором: «Да, да, избирателю виднее! Да, да, клиент всегда прав!»
Черная дыра власти
Проблема группового мышления и индивидуального невежества касается не только обычных избирателей и потребителей, но также президентов и глав компаний. У них может быть огромное число советников и сложные структуры разведки, но это ничего не гарантирует. Очень сложно найти истину, когда вы правите миром. Вы слишком заняты. Большинство политических лидеров и деловых магнатов вечно спешат. Но для глубокого изучения любой проблемы требуется много времени, а главное – возможность свободно распоряжаться этим временем. Вам нужно экспериментировать с неверными идеями, исследовать тупиковые варианты, оставлять место для сомнений и скуки и позволять семенам открытия медленно всходить и превращаться в цветущее растение. Иначе до истины вам не добраться.
Хуже того, власть обычно искажает истину. Главная цель власти – не изучение реальности, а ее изменение. Когда у вас в руке молоток, все становится похожим на гвозди, а когда вы обладаете большой властью, все выглядит как приглашение вмешаться.
Даже если вы каким-то образом преодолеете это искушение, окружающие всегда будут помнить о гигантском молотке в ваших руках. У всякого, с кем вы разговариваете, есть тайные намерения, сознательные или подсознательные, а потому вы не можете полностью доверять его словам. Ни один султан не верил, что придворные и подданные говорят ему правду.
Таким образом, большая власть подобна черной дыре, которая искажает пространство вокруг себя. Чем ближе к ней, тем сильнее искажения. Каждое слово, попадающее в вашу орбиту, обретает вес, и каждый человек, с которым вы общаетесь, старается вам понравиться, польстить вам или что-то от вас получить. Они знают, что вы можете потратить на них не больше пары минут, и, боясь сказать что-то неуместное или непонятное, ограничиваются пустыми лозунгами и банальностями.
Пару лет назад меня пригласили на ужин с премьер-министром Израиля Биньямином Нетаньяху. Друзья советовали отказаться, но я не устоял перед искушением. Я подумал, что, быть может, узнаю какие-то большие секреты, которые раскрываются только посвященным. Какое разочарование! На ужине присутствовали почти три десятка гостей, и каждый старался завладеть вниманием Великого Человека, впечатлить его своим остроумием, подольститься к нему или что-то у него выпросить. Если кто-то из присутствующих и владел большими секретами, у них очень хорошо получалось их скрывать. И это не вина Нетаньяху или кого-то еще. Все дело в гравитации власти.
Если вам действительно нужна правда, вы должны отдалиться от черной дыры власти и не жалеть времени на странствия по периферии. Революционное знание редко возникает в центре – ведь центр опирается на общепринятые взгляды. Доступ к центру власти обычно защищают стражи старого порядка, склонные отсекать носителей необычных идей, вызывающих раздражение. Конечно, они отфильтровывают и огромное количество мусора. Тот факт, что вас не пригласили на Всемирный экономический форум в Давосе, еще не говорит о вашей мудрости. Именно поэтому нужно проводить много времени на периферии: там могут найтись блестящие революционные откровения – хотя больше всего там необоснованных догадок, неверных моделей, суеверий, догм и абсурдных конспирологических теорий.
Таким образом, любой руководитель оказывается в двойной ловушке. Если он останется в центре власти, его картина мира будет сильно искажена. Отважившись выйти на периферию, он потеряет слишком много драгоценного времени. И эта проблема будет лишь усугубляться. В грядущие десятилетия мир усложнится еще больше. Отдельным людям – не важно, короли они или пешки – будет все труднее разбираться в технологических новинках, экономических тенденциях и политических течениях, которые формируют мир. Как заметил Сократ еще 2000 лет назад, лучшее, что мы можем сделать в таких обстоятельствах, – признать свое невежество.
А как же мораль и справедливость? Если мы не в состоянии понять мир, можно ли надеяться, что нам удастся отличить правильное от неправильного, справедливость от несправедливости?
16. Справедливость
Как и у прочих наших чувств, у чувства справедливости древние эволюционные корни. Человеческая мораль, формировавшаяся на протяжении миллионов лет эволюции, приспособлена для решения социальных и этических проблем, с которыми сталкивались маленькие группы охотников и собирателей. Если мы вместе отправляемся на охоту и я убиваю оленя, а вы возвращаетесь с пустыми руками, должен ли я делиться с вами добычей? Если вы идете собирать грибы и приносите полную корзину, имею ли я право забрать все эти грибы себе только потому, что я физически сильнее? А если я знаю, что вы задумали меня убить, вправе ли я нанести упреждающий удар и ночью перерезать вам горло?[171]
С тех пор как мы переселились из африканской саванны в каменные джунгли, на первый взгляд, мало что изменилось. Кажется, что проблемы, с которыми мы сталкиваемся сегодня (гражданская война в Сирии, глобальное неравенство, глобальное потепление), остались теми же – только обрели более серьезный масштаб. Но это иллюзия. Конечно, размер имеет значение, но что касается справедливости (как многого другого), мы плохо приспособлены к миру, в котором живем.
И проблема не в ценностях. У живущих в XXI веке людей, как светских, так и религиозных, немало ценностей. Проблема в применении этих ценностей в сложном глобальном мире. Во всем виноваты цифры. У охотников и собирателей чувство справедливости было сформировано таким образом, чтобы разрешать конфликты, возникающие в жизни сотен людей, живущих в непосредственной близости друг от друга. Когда мы пытаемся разобраться во взаимоотношениях миллионов людей на разных континентах, нашего нравственного чувства уже недостаточно.
Справедливость требует не только набора абстрактных ценностей, но и понимания конкретных причинно-следственных связей. Если вы собираете грибы, чтобы накормить своих детей, а я силой отнимаю у вас корзину, это значит, что весь ваш труд пошел насмарку, а ваши дети лягут спать голодными – и это несправедливо. Понять это не составляет труда, потому что причинно-следственные связи здесь очевидны. К сожалению, в современном глобальном мире причинно-следственные связи необычайно сложны и запутанны. Я могу мирно жить в своем доме, пальцем никого не трогать, но, по мнению левых активистов, все равно должен полностью разделять ответственность за несправедливые действия израильских солдат и поселенцев на Западном берегу реки Иордан. Социалисты уверены, что комфортную жизнь мне обеспечивает детский труд на жутких фабриках стран третьего мира. Защитники прав животных напоминают мне, что моя жизнь связана с одним из тягчайших преступлений в истории человечества – жестокой эксплуатацией миллионов сельскохозяйственных животных.
Обоснованы ли эти обвинения? Трудно сказать. Моя жизнь зависит от невероятно запутанной сети экономических и политических отношений, а поскольку глобальные причинно-следственные связи настолько сложны, мне нелегко ответить даже на самые простые вопросы – откуда взялся мой обед, кто сшил мою футболку и как распоряжается моими деньгами пенсионный фонд[172].
Кража реки
Первобытный человек из племени охотников и собирателей всегда знал, откуда взялся его обед (он сам его собирал), кто сшил его мокасины (этот человек спит неподалеку) и чем занимается его пенсионный фонд (копошится в грязи; в те времена у людей был только один «пенсионный фонд» – их собственные дети). Я знаю гораздо меньше. Потратив несколько лет на исследования, я могу выяснить, что правительство, за которое я голосовал, тайно продает оружие сомнительному диктатору в другой части планеты. Но, убив на это время, я пройду мимо более важных открытий – касающихся, например, судьбы кур, яйца которых я ел за обедом.
Система устроена так, что всякий, кто не стремится что-то узнать, будет спокойно жить в счастливом неведении, а тому, кто потратит силы и время, будет очень трудно добраться до истины. Как мне избежать воровства, если глобальная экономическая система непрерывно крадет – от моего имени, но без моего ведома? Не имеет значения, оцениваете ли вы поступки по их последствиям (красть нехорошо, потому что жертвы страдают) или верите в групповые обязательства, которые необходимо соблюдать независимо от последствий (красть нехорошо, потому что так сказал Бог). Проблема в том, что нам все труднее понять, что мы делаем.
Заповедь «не укради» появилась в те времена, когда кража подразумевала, что вы собственной рукой берете то, что вам не принадлежит. Но сегодня значимые споры о воровстве связаны с совсем другими сценариями. Допустим, я вложил 10 тысяч долларов в акции большой нефтехимической корпорации, которая ежегодно выплачивает мне дивиденды в размере 5 %. Корпорация получает огромную прибыль за счет того, что не компенсирует вред, который она наносит окружающей среде. Она сбрасывает токсичные отходы в ближайшую реку, не беспокоясь об уроне для местной системы водоснабжения, о вреде для здоровья населения или об ущербе для дикой природы. Она тратит свои деньги на содержание армии юристов, которые защитят ее от любых требований компенсации, и платит лоббистам, блокирующим все попытки законодательно ужесточить экологические нормы.
Справедливо ли обвинять корпорацию в том, что она «крадет реку»? А лично меня? Я никогда не забирался в чужой дом и не вытаскивал купюры из чужого кошелька. Я не знаю, за счет чего эта конкретная корпорация получает прибыль. Виновен ли я в воровстве? Как соблюдать этические нормы, если мы не в состоянии узнать все факты, относящиеся к делу?
Можно попытаться обойти проблему с помощью понятия «этичности намерений». Важны мои намерения, а не действия или последствия действий. Но в мире, где все так тесно переплетено, высшим нравственным императивом становится необходимость знать. Самые жестокие преступления в истории были следствием не столько ненависти и жадности, сколько невежества и безразличия. Очаровательные английские леди финансировали работорговлю в Атлантике, но сами не бывали ни в Африке, ни на Карибских островах. Просто во время традиционных чаепитий они опускали в чай белоснежные кубики сахара, привезенного с плантаций, похожих на преисподнюю, о которых они ничего не знали.
В конце 1930-х годов в Германии начальник местной почты мог быть добропорядочным гражданином, который заботится о благополучии работников и лично помогает недовольным клиентам разыскивать пропавшие посылки. Он всегда приходил на работу первым, а уходил последним, и даже метель не мешала ему вовремя открыть двери почты. Увы, его эффективное и гостеприимное почтовое отделение было важным элементом нервной системы нацистского режима. Оно распространяло расистскую пропаганду, рассылало повестки призывникам и распоряжения местному отделу СС. Без искреннего стремления узнать правду добрые намерения нельзя считать полноценными.
Но что считать «искренним стремлением»? Должны ли начальники почтовых отделений всех стран вскрывать проходящую через них почту, а в случае обнаружения государственной пропаганды увольняться или бунтовать? Сегодня легко давать оценку политике Германии 1930-х годов с позиций абсолютной этики – мы знаем, к чему привела причинно-следственная цепочка. Часто отличить нравственное от безнравственного можно лишь задним числом. Пора признать горькую правду: для мозга охотников и собирателей мир стал слишком сложным.
Большинство несправедливостей в современном мире возникает не из-за предрассудков отдельных людей, а в результате масштабных структурных сдвигов, но наш мозг не приспособлен для распознавания таких структурных перемен. Каждый из нас в той или иной мере вносит вклад в эти сдвиги, но у нас нет ни времени, ни сил, чтобы их осознать. Работа над этой книгой заставила меня осознать это на личном примере. Размышляя о глобальных проблемах, я всегда уделял больше внимания позициям международной элиты, чем тех или иных групп обездоленных людей. Элита задает тон дискуссии, и игнорировать ее взгляды невозможно. Обездоленные, напротив, обычно молчат, и поэтому о них легко забыть – не по злому умыслу, а просто из-за незнания.
Например, я абсолютно ничего не знаю о мировоззрении и проблемах аборигенов Тасмании. Более того, мое невежество так велико, что в своей первой книге я предположил, что коренных тасманийцев больше не осталось – их всех уничтожили европейские колонисты. На самом деле сегодня на острове живет несколько тысяч человек, считающих себя потомками аборигенов Тасмании, и они сталкиваются со многими проблемами, одна из которых состоит как раз в том, что остальной мир, в том числе ученые, отрицают самый факт их существования.
Даже если вы принадлежите к обездоленной группе, знаете и разделяете мнения этих людей, это не означает, что вы понимаете мнения всех остальных подобных групп. Каждая группа и подгруппа сталкивается с собственным клубком проблем: предрассудками, двойными стандартами, завуалированными оскорблениями и институциональной дискриминацией. Тридцатилетний афроамериканец по своему тридцатилетнему опыту знает, что значит быть мужчиной с черным цветом кожи. Но ему неизвестно, что значит быть чернокожей женщиной в США, цыганом в Болгарии, незрячим в России или лесбиянкой в Китае.
Уже в подростковом возрасте этого афроамериканца без всяких причин постоянно останавливала и обыскивала полиция – с таким обращением вряд ли приходилось сталкиваться лесбиянке, живущей в Китае. Однако мужчина, родившийся в афроамериканской семье в «черном» районе, с детства был окружен такими же людьми, которые научили его всему, что должен знать афроамериканец мужского пола для выживания и благополучия. Китайская лесбиянка не росла в семье лесбиянок, в районе, населенном лесбиянками, и ей, скорее всего, никто не преподал уроков выживания во враждебном мире. Поэтому детский опыт чернокожего мужчины из Балтимора никак не поможет ему понять, что значит расти лесбиянкой в Ханчжоу.
В прошлом это не имело особого значения – ведь вы не отвечали за страдания людей на другом краю земли. Как правило, было достаточно простого сочувствия менее удачливым соседям. Но сегодня серьезные глобальные дискуссии по таким проблемам, как изменение климата и искусственный интеллект, касаются каждого – не важно, живете ли вы в Тасмании, Ханчжоу или Балтиморе, – а потому необходимо учитывать все точки зрения. Но как это сделать? В состоянии ли хоть кто-то понять всю сложную сеть взаимоотношений между тысячами групп людей во всех уголках мира?[173]
Преуменьшать или отрицать?
Даже при самом сильном желании большинство людей не способны понять главные этические проблемы мира. Мы можем разобраться в отношениях между двумя или двадцатью членами племени охотников и собирателей или между соседними кланами. Но мы не в состоянии осмыслить взаимоотношения между несколькими миллионами сирийцев, между 500 миллионами европейцев или между всеми пересекающимися группами и подгруппами людей на планете.
Пытаясь осознать и разрешить моральные дилеммы такого масштаба, люди часто прибегают к одному из четырех методов. Первый заключается в преуменьшении проблемы. Чтобы разобраться в гражданской войне в Сирии, люди сравнивают ее с конфликтом между двумя охотниками из каменного века: с одной стороны – Асад, с другой – повстанцы, одна сторона плохая, другая хорошая. Историческая сложность конфликта подменяется простым и ясным сценарием[174].
Второй метод – сосредоточиться на трогательной истории, которая якобы раскрывает суть конфликта. Бесполезно пытаться объяснить людям истинную сложность конфликта, прибегая к статистике и точным фактам, но история о судьбе одного ребенка активирует слезные железы, заставляет вскипать кровь и создает ложную внутреннюю уверенность[175]. Об этом давно знают многие благотворительные фонды. В одном примечательном эксперименте людей просили пожертвовать деньги для помощи бедной семилетней девочке из Мали по имени Рокия. Интересно, что, когда в дополнение к личной истории Рокии людей знакомили со статистикой, отражающей общую проблему бедности в Африке, те неожиданно проявляли меньшую готовность помочь. В другом исследовании ученые просили помочь либо одному больному ребенку, либо восьми больным детям. Люди жертвовали больше денег одному ребенку, чем группе из восьми детей[176].
Третий подход к масштабным этическим дилеммам – выдвижение конспирологических теорий. Как работает глобальная экономика? Полезна она или вредна? Эти вопросы слишком сложны для понимания. Гораздо проще вообразить пару десятков мультимиллиардеров-кукловодов, которые тайно дергают за ниточки, контролируя СМИ и ради личного обогащения развязывая войны. Подобные теории почти всегда представляют собой ни на чем не основанные фантазии. Современный мир слишком сложен не только для нашего чувства справедливости, но и для наших способностей к управлению. Никто – включая мультимиллиардеров, ЦРУ, масонов и «сионских мудрецов» – до конца не понимает происходящих в мире процессов. И поэтому никто не может успешно влиять на ход истории[177].
Эти три метода строятся на отрицании истинной сложности мира. Четвертый, самый радикальный метод состоит в том, чтобы создать догму, заставить нас поверить в якобы универсальную теорию, надежный институт или всемогущего лидера и идти туда, куда они нам укажут. Религиозные и идеологические догмы не утратили привлекательности в наш век науки именно потому, что они предлагают безопасное убежище от пугающей сложности мира. Как отмечалось выше, этого не избежали и светские движения. Даже если вы отрицаете все религиозные догмы и твердо привержены научной истине, рано или поздно сложность реального мира начнет вас раздражать и вам захочется создать теорию, которая уже не будет подвергаться сомнению. Подобные доктрины обещают интеллектуальный комфорт и моральную уверенность – но могут ли они обеспечить справедливость? Сомнительно.
Куда же нам идти? Следует ли принять либеральную догму и довериться суммарной воле отдельных избирателей и потребителей? Или нужно отвергнуть индивидуалистский подход и, подобно многим культурам прошлого, поручить сообществам
Значит ли это, что мы должны признать поражение и объявить, что попытки человечества найти истину и справедливость окончились неудачей? Неужели мы официально вступили в эпоху постправды?
17. Постправда
Сегодня нам постоянно твердят, что мы живем в новую пугающую эпоху «постправды», окруженные ложью и вымыслом. Так, по подсчетам газеты Washington Post, за время после своей инаугурации президент Трамп сделал более 6000 ложных публичных заявлений. В речи, произнесенной в мае 2018 года, из 98 фактологических утверждений Трампа 76 % были ошибочными, вводящими в заблуждение или ни на чем не основанными[178]. В ответ Трамп и его сторонники неизменно называют Washington Post, New York Times, CNN и другие средства массовой информации «лгунами» и обвиняют их в распространении «фейковых новостей» с целью дискредитировать президентство Трампа.{post-truth 10}
Истерика вокруг фейковых новостей явно раздута. В реальности она играет на руку тиранам и диктаторам. Если люди ничему не хотят верить, потому что «все новости – фейк», свободная и открытая публичная дискуссия становится невозможной. Поэтому мы должны напомнить себе, что сегодня наша ситуация ничуть не хуже, чем была раньше. Если мы живем в эпоху постправды, когда же у нас была счастливая эпоха правды? В 1980-х? В 1950-х? В 1930-х?
Биологический вид постправды{post-truth 11}
Поделиться книгой: