Помоги проекту - поделись книгой:
Она еще раз сжала плечо правнучки, по-новому оценив, какой удачей было ее появление здесь.
– Ведь люди правы, – вздохнула Сванхейд и посмотрела на Бера. – Святослав оставил мне десятую долю дани, но случись что, придет ли он нам на помощь?
– Это все хорошо, если только Волхов не возьмет ее себе, – с мрачным видом добавил Бер. – Прямо на Купалиях. Она училась плавать только в детстве, когда ее отчим обучал сыновей Мистины Свенельдича.
– Еще есть шесть дней. Подучи ее. Я бы не хотела, чтобы Волхов забрал ее насовсем. А мы поднесем дары Перыни, чтобы ее не завозили далеко.
Когда Предслава вышла за Алдана, воевода Мистина как раз поставил его кормильцем своего сына Велерада, и они стали жить все на одном дворе. Велесе было семь лет, Добрыне – шесть, а Малуше пять. Летом Алдан водил питомцев на Днепр и учил плавать, Малуша увязывалась за ними и тоже старалась не отстать. Отважно вступала в состязание с мальчишками, старше нее годами, и злилась, если уступала им. Они говорили, что она похожа на лягушонка. А она им – что они как два щеняти бесхвостых. Но в последние годы в Киеве она не ходила на Днепр, как в детстве, а на Купалиях разве что окуналась и брызгалась водой с другими девками и парнями. Нырять она вовсе не умела.
А предстояла ей не забава. Бер предложил ей поучиться у мостков возле бань, но и Мальфрид, и Сванхейд это отвергли: незачем из будущего священнодействия делать забаву для всей челяди и посада. Тогда решили по-другому. Каждый день, благо погода стояла ясная и теплая, Бер возил Мальфрид к укромному месту на берегу Волхова, за пару поприщ от городца, и заставлял плавать – сначала вдоль берега на неглубоком месте, а потом, убедившись, что она держится на воде, стал отвозить на лодке от берега и отправлял вплавь обратно. Двое мальчишек с веслами сидели на корме, чтобы удерживать челнок с невысокими набитыми бортами, а Бер показывал Мальфрид, как прыгать в воду.
– Тебе нужно просто упасть вперед, – говорил он, стоя на носу долбленки. – Встаешь вот так и просто заваливаешься. Наклоняешься, пока не начнешь падать. Смотри!
Вытаращенными глазами Мальфрид смотрела, как он заваливается головой вперед через борт, в нужный миг отталкивается ногами и входит в воду. У него это получалось так ловко, будто ничего проще быть не может, но ей не верилось, что у нее хватит отваги проделать это самой.
– Видишь, ничего сложного! – через несколько мгновений голова Бера уже показывалась из воды, облепленная мокрыми волосами, и рука призывно махала ей. – Давай сама теперь!
– Я зацеплюсь за борт!
– Не зацепишься! Когда начнешь падать, ноги сами догадаются, что им делать. Руки вперед! Прыгай. А то велю паробкам тебя сбросить! Ну, ты же видела, как надо!
Еще бы не видела! Глаз не сводила. Впервые увидев своего двоюродного дядю голым, Мальфрид чуть не ахнула от восхищения. Это ей нужно было нырять в сорочке – как будет на обряде, но ему-то нет. Тело у него оказалось красивее лица, и волнение от этого открытия мешало ей сосредоточиться.
Паробки на корме – юные сыновья хирдманов от местных женщин, – тихо ржали над ее нерешительностью. Отгоняя лишние мысли, она встала на носу, как перед этим Бер, и попыталась просто упасть вперед, как он показывал. Но в последний миг испугалась, сжалась и плюхнулась в воду кулем, подняв тучу брызг, да еще и ногой о борт ударилась. Забарахталась, пытаясь всплыть, и наконец высунула голову из плящущих волн, фыркая и отплевываясь. Вода была везде – в носу, во рту, в глазах и в ушах.
Из лодки доносился гогот паробков. Им-то было хорошо: они нырять научились раньше, чем говорить.
– Я здесь, не бойся, – услышала Мальфрид рядом голос Бера, в котором не было и следа смеха. – Сможешь забраться в челн? А, давай к берегу, – сам поняв ответ на свой вопрос, велел он и махнул рукой паробкам.
– Ты испугалась, – объяснял ей Бер, пока Мальфрид ожимала подол сорочки, чтобы снова залезть в челн. – И пыталась сдать назад, когда уже было поздно. Поэтому и плюхнулась, как мышь в ведро. Не смей отступать, когда решила прыгать.
Мальфрид глубоко дышала, стараясь расправить подол. От воды льняная сорочка блестела и стала почти прозрачной, с намокшей косы текло, и ее тоже пришлось выжать.
– Давай, поехали, – Бер взял ее за руку и потянул в лодку.
И при этом окинул ее облепленные мокрой тканью груди и бедра таким взглядом, будто перед ним была вовсе и не родственница… Заметив это, Мальфрид немного повеселела – не все у нее так плохо, кое-чего можно не стыдиться!
– Руки держи перед собой, – наставлял ее Бер, пока паробки гребли от берега. – Они защищают голову, и тебе не будет страшно. Когда будешь в воде, толкаешься вперед и выныриваешь. Ну, просто поднимаешь голову и шевелишь ногами – тебя вынесет наверх.
С третьего раза у нее получилось почти правильно, и Бер разрешил отдохнуть. Паробки подвели лодку к берегу и полезли купаться сами, а Мальфрид ушла за ивы, стянула мокрую сорочку и надела припасенную сухую. Пусть она будет мышь в ведре, но сегодня она больше не согласна была лезть в воду – и без того в голове шумело.
Когда она вышла и повесила мокрую сорочку на иву – пусть провянет пока, – Бер стоял на песке и вытирался своими портами.
– И еще тебе надо научиться открывать глаза под водой, – сказал он, когда она направилась к нему. – Это не страшно, зато потом поможет. Когда увидишь наверху свет, тебе будет легче.
Он расправил на песке свою рубаху, лег на нее и вытянулся. Мальфрид села рядом и стала расплетать промокшую косу, скользя взглядом по его телу с любопытством и невольным восхищением. С широкой грудью и мускулистыми плечами, его стан красиво сужался к поясу, благодаря чему не выглядел слишком грузным. Плоский живот, изящно очерченные кости таза, сильные бедра – все вместе сливалось в образ легко носимой молодой мощи, которая сама по себе есть красота. И мягкая золотистая поросль в некоторых местах внушала желание ее погладить…
– Чего ты на меня пялишься? – Подложил руку под голову, Бер повернул к ней лицо. – Я устроен точно как все мужчины, а это все ты уже видела. И не раз… Или там было как-то иначе?
Закусив губу, Мальфрид выразительно отвернулась. Бер намекал на ее прошлый опыт и ребенка, которое все остальные здесь считали чадом ее рабыни.
Мальфрид не думала, что Бер ее осуждает. В первый миг удивившись – там, в лесном логове, – потом он спокойно принял двоюродного внука, рожденного незамужней племянницей, как еще одного члена рода, о котором должен заботиться. И лишь иногда, если никто посторонний не слышал, поддразнивал ее бурным прошлым. Мальфрид знала: это все от любопытства. Бер очень хочет знать, кто отец Колоска и как все это вышло. Но не пытался что-то у нее выпытать, а терпеливо ждал, пока она сама решится рассказать.
Надумай Мальфрид это сделать, кое в чем правда ее бы обелила. Ведь ее дитя не было плодом случайной связи где-то на гуляньи. Святослав сказал, что берет ее в жены, и называл ее своей женой перед дружиной и всеми полянами, у кого они гостили в ту зиму. Но едва ли Бер одобрит то, что она сошлась с
И очень стыдно было бы сознаться в том, что ее обманули. Что она поверила в любовь того, кто видел в ней лишь забаву.
Нет, не сейчас. Может, когда-нибудь потом. Когда она совсем перестанет чувствовать боль и стыд и сможет рассказывать о том времени, как будто все случившееся произошло не с ней. Говорят, так и бывает. Но на это нужно время.
К ее бедру прикоснулась рука Бера, будто спрашивая: ты что, обиделась? Не оборачиваясь, Мальфрид оттолкнула его руку.
– Ну, когда ты мне уже расскажешь, как это бывает с медведем? – раздался тихий насмешливый голос прямо у нее над ухом: Бер сел на песке, придвинувшись к ней.
Не в первый раз он ее спрашивал об этом. Мальфрид не знала, что отвечать. На самом-то деле «медведь» на ложе от обычных мужчин не отличался, но сознаться в этом Мальфрид казалось все равно что выдать священную тайну. А выдумывать небылицы, как это охотно делал сам Бер, она была не склонна. Уж он бы на ее месте такого наплел…
– Сходи сам в лес да найди себе медведицу – узнаешь! – огрызнулась она, не поворачиваясь.
– Ну ладно, не злись, – он неторопливо провел ладонью по ее спине. – Я же так… из любопытства.
– Слишком любопытным медведи откусывают нос.
– Это как?
– Так! – Мальфрид быстро обернулась и попыталась ухватить его зубами за нос, но он отшатнулся, и она только ткнулась лбом ему в грудь.
В животе стало очень тепло, и Мальфрид опять отвернулась, смущенная.
– Ну ладно, повернись! – смеясь, попросил Бер.
– Не могу. Меня в Киеве учили, что к родичам нужно стыдение иметь!
– Не буду же я ради тебя порты мочить. Ты слышала сагу о Халльмунде Портки и Змее Ёрмунганде?
– О каком еще Халльмунде? – Мальфрид слегка обернулась через плечо.
– Да как же? Неужели за всю зиму я ни разу об этом не рассказывал? Это же наша лучшая сага за последний год. Вот послушай.
Привлеченная оживлением в его голосе, Мальфрид повернулась и стала слушать. Попутно она перебирала влажные пряди распущенных волос, чтобы скорее сохли.
– Был у нас один тут один угрызок, то есть свей, Халльмунд по имени, его торговый человек из-за моря привез, шел на Волгу, а Халльмунд разболелся и у нас тут застрял. Так вот, он никогда и нигде не снимал своих портков, даже в бане. И купаться ходил в портках. Его так и прозвали – Халльмунд Портки. Хотя портки у него были отвратного вида – линялые, заплатанные. В конце концов люди заговорили, что в портках у Халльмунда живет сам Змей Ёрмунганд, и если он их снимет, то немедленно грянет Рагнарек. Некоторые верили в это, некоторые нет…
Мальфрид заулыбалась, угадав одну из тех дружинных баек, каких немало ходило и среди Эльгиных отроков.
– Прошлой весной, когда праздновали Купали и люди были крепко выпивше, они сказали: «Сколько можно это терпеть? Неужели Халльмунд опять испортит нам веселье видом своих мерзких портков! Давайте уже снимем их с него и посмотрим, что в них!». Нам эта мысль показалась забавной. Халльмунд вскочил и стал дико озираться. Мы все накинулись и стали сдирать с него портки. Он отчаянно кричал и сопротивлялся…
Паробки, уже знакомые с этой сагой, заранее покатывались от смеха. Мальфрид тоже не могла удержаться, воображая борьбу за латаные портки среди купальских игрищ. Сама она сейчас походила на русалку: незастегнутая рубашка облегала ее грудь, мало что скрывая, подол плотно обтянул бедра. И она с удовольствием замечала, что за своим рассказом Бер не отводит глаз от ее груди, плящущей от смеха под влажной сорочкой. Пусть они и родичи, Бер был достаточно молод, чтобы не просто замечать, но остро ощущать ее женскую притягательность, а значит, не может ее попрекать.
– Посреди яростной борьбы Халльмунд вцепился мне в шею зубами и порядочно ее прокусил. Увидев такое дело, люди выпустили Халльмунда, и он убежал в лес. И долго потом не показывался. Но без Змея Ёрмунганда с его пагубным ядом и впрямь не обошлось, потому что его укус у меня на шее прямо сразу стал воспаляться. Люди решили, что надо его прижечь, пока не вышло худого. Раскалили на огне нож. Но Свен, который его держал, был уже так пьян, что никак не мог попасть в нужное место и все время промахивался. И так пять раз. В конце концов рану все-таки прижгли, и она зажила. А был ли у Халльмунда в портках Мировой Змей, мы так и не узнали.
– Да где же… где же этот Халлмунд теперь? – едва выговорила сквозь смех Мальфрид и взглянула на Бера.
Поймав ее взгляд, он провел языком по верхней губе изнутри, будто переводя дух от долгого рассказа.
– Ближе к осени тот купец опять объявился – его не было три года, и он успел добраться до самого Багдада. А потом поехал к себе на Готланд и Халльмунда забрал с собой. Иные рассказывают, будто с Халльмунда в тот раз все же сняли портки и в них действительно был Змей Ёрмунганд. Он вылез и очень удивился…
– Почему же не случился Рагнарек?
– Надо думать, еще время не пришло. Но это неправда. Я свидетель, как все было на самом деле.
– А остальное, выходит, правда? – с недоверием спросила Мальфрид сквозь смех.
Вместо ответа Бер повернул голову и указал пальцем на гладкое розовое пятно ожога в том месте, где шея переходит в плечо. Мальфрид наклонилась: ожог напоминал цветок с неровными лепестками, оставшимися от нескольких касаний раскаленного железа. Небольшой заживший след не бросался в глаза и через год-другой совсем исчезнет.
Ее вдруг потянуло поцеловать эту памятку от прошлогоднего приключения. Никогда еще общество Бера не доставляло ей такого удовольствия, как в этот день.
– Не был бы ты моим дядей, я бы в тебя влюбилась, – вырвалось у нее.
Бер только хмыкнул и покрутил головой, но явно был польщен.
Когда они уже собрались домой и оделись, а паробки готовились столкнуть лодку, Бер придержал Мальфрид за плечо.
– Послушай, – он наклонился к ее уху сзади, и она замерла, не оборачиваясь, по одному этому слову угадав: что-то важное. – Я давно уже об этом думаю, так надо же когда-нибудь сказать…
– Что? – выдохнула Мальфрид.
Сердце забилось часто-часто, стеснило в груди. Как будто она ждала от Бера какого-то важного известия… признания… предостережения…
– Если ты не хочешь ничего говорить, я из тебя силой выжимать не буду, и Сванхейд тоже. Ну, ты уже сама видела. Но если кто-то там тебя обидел, пока ты была рабыней Эльги, то лучше скажи. Я твой родич, я не могу и не должен этого так оставлять. Если наша родовая честь была порушена в этом деле, мы ее восстановим.
– О-о-о… нет! – Мальфрид не сразу поняла, о чем он, а потом прижала руку к груди, будто пытясь сдержать сердце.
Про любовь с медведем это были шутки. На самом деле Бера волновало другое.
– Меня не… – с трудом выдавила Мальфрид, – никто не принуждал, если ты об этом.
– Об этом.
– Нет, нет. Там все было… совсем по-другому.
Она медленно обернулась и взглянула ему в глаза. Их лица почти соприкасались. Бер смотрел на нее выжидательно, но по спокойному его твердому взгляду было ясно: если потребуется защитить ее честь и честь рода, он не остановится ни перед чем. Как и подобает потомку королей, а им он оставался, даже стоя на песке в одних закатанных льняных портах.
– Я… – Мальфрид сглотнула, – когда-нибудь я расскажу тебя… вам… тебе и Сванхейд. Обещаю. Этого не миновать. Мне придется, волей-неволей. Но не сейчас, ладно? Еще не время.
– Как хочешь.
Бер взял ее за руку и повел к челну. Всю обратную дорогу до причала Хольмгарда Мальфрид была задумчива и молчалива. Этот короткий разговор разбередил ее душевные раны. «Если наша родовая честь была порушена в этом деле…» Конечно, Святослав обесчестил ее тем, что взял в жены и всего через месяц отослал, как надоевшую игрушку. Обошелся с ней, как с рабыней. С этим оскорблением, еще более тяжким из-за их родства, она не могла смириться до сих пор. Знала, что не смирится никогда. Но не может же Бер мстить за ее обиду своему же двоюродному брату! Князю, старшему в роду, верховному владыке и этой земли тоже!
Как же запутали норны их родовую нить! Кто из предков так прогневил Дев Источника?
На лице Бера тоже лежала тень нерадостного раздумья. Когда уже на причале Хольмгарда он помогал Мальфрид выйти из челна, она остановилась у края сходней и придвинулась к нему.
– Ну ладно, – шепнула она, желая отвлечь его от этих мыслей. – Может быть, я и расскажу тебе про медведя.
– Да? – Бер изобразил радостное недоверие.
– Но не задаром.
– А за что?
– Если взамен ты мне расскажешь, почему это, когда медведь привел меня в дом, твоя рука была по плечо под подолом какой-то козы рогатой!
– Жма! – Бер отшатнулся. – Как ты заметила?
Мальфрид хотела показать ему язык, но двоим отпрыскам старинного королевского рода не пристало вести себя так на причале среди всей своей челяди. Поэтому она лишь приоткрыла рот, чуть пощекотала кончиком языка верхнюю губу изнутри, повернулась и пошла к городцу, помахивая своей влажной сорочкой, как валькирия Висна – стягом Харальда Боезуба. Но успела заметить, как вспыхнул взгляд Бера, и это пламя грело ее, как солнце в груди.
По ночам Мальфрид снилась глубокая темная вода, того бурого, чуть красноватого, глиняного оттенка, какой вода Волхова кажется, если смотреть из-под ее поверхности. Во сне Мальфрид погружалась, глядя, как постепенно меркнет свет над головой, чувствуя, как более цепко охватывает все члены холод. А в самой-самой глубине, куда не проникал взор, ее ждал хозяин этого темного мира. Страшно не было, как будто она уже смирилась с неизбежным и страх утратил смысл. Пристальный, изучающий взор ощущался так ясно, как будто ее касались острием клинка.
– И ведь это означает, что я останусь здесь еще на год? – спросила Мальфрид Бера на третий день прыжков с лодки, когда он был уже почти доволен ее успехами. – Ведь невеста Волха не может отсюда уехать, пока ее не сменят, да?
– Не может. Раз уж Перынь признала тебя своей, мы не можем этим пренебречь. Сванхейд не отпустит тебя, пока год не пройдет. А что, – Бер повернул к ней голову, – ты у нас соскучилась? Куда ты хочешь уехать?
– Никуда! – Мальфрид положила руку ему на плечо. – Мне здесь очень хорошо.
Она прижалась к его плечу щекой, и ей показалось, он слегка вздрогнул. У него были такие красивые плечи, что Мальфрид все время хотелось их погладить, как всякую красивую вещь. Этой весной в ней будто проснулась совсем другая девушка – не прежняя, настороженная, самолюбивая, ждущая подвоха и готовая бороться за свое наследие любыми средствами, а новая – полная нежности к людям и доверия к судьбе. Впервые эта нежность и вера проснулись в ней, когда она взяла на руки своего сына, а со временем они все росли в ее груди и крепли. Меньше всего на свете Мальфрид хотелось покидать край, где с ней произошло это превращение.
– Но я не знаю, что думают родичи там, в Плескове… – добавила Мальфрид, – и что подумают в Киеве, если узнают, где я теперь. Ты ведь сказал, когда меня увозил, что я еду
Уехать из Хольмгарда обратно в Плесков для нее было то же самое, что из поздней весны возвратиться в холодную зиму. Плесков запомнился ей полным тьмы, холода, печного дыма, огнями во мраке, лунным светом на снегу. Косматыми шкурами, рогами и хвостами, страшными зубастыми личинами… Владением зимы, откуда она ушла к Князю-Медведю и куда от него вернулась.
– Эльге нечего здесь распоряжаться, если она посетила нас всего один раз за двадцать с чем-то лет, – утешил ее Бер. – Я, ты знаешь, за всю жизнь видел ее только однажды, а мне перед весенним пиром сравнялось двадцать. Сванхейд тебя не отдаст. Судимер не станет с ней спорить. Она – глава рода, это ей решать.
– Я и не думала, что она будет со мной так добра, – Мальфрид потерлась лицом о его плечо и прижалась губами к теплой, гладкой коже. Было очень приятно. – Слышала раньше, что она очень строгая.
– Она раньше была очень строгой, – медленно ответил Бер, не шевелясь. – Мой отец рассказывал, что пока они с дядей Хаконом были маленькими, она их держала в строгости. Дядя Хакон до двадцати пяти лет не женился, потому что она решила, что семье больше не нужно законных наследников. Но к старости она смягчилась. Поняла, что от людей не стоит ждать и требовать многого. Что жизнь коротка и кончается внезапно, нужно радоваться ей, пока судьба позволяет. В старости греет память о счастье, вечная слава – холодна. Она сама мне это говорила. И уж тем более она не будет особо строга к нам с тобой. У нее родилось одиннадцать детей, из них лишь пятеро дожили до свадьбы, а сейчас в живых остались только двое. Дети родили ей двенадцать внуков, а правнуков я даже не знаю сколько. Но все ее потомки разбросаны по свету, и при ней есть только ты и я. Думаю, она постарается нас поберечь.
– Как две живые клюки, – вырвалось у Мальфрид.
– Если она вздумает сделать клюку из меня, я не буду против.
Узнав Бера получше, Мальфрид больше не удивлялась, что он полез в берлогу колдуна-оборотня в глухих лесах чужого края ради девушки, которую до того в глаза не видел. Свой род он ценил превыше всего на свете и готов был сделать все возможное ради любого, в ком текла эта кровь. Бер был старше Мальфрид на три с половиной года, и она относилась к нему скорее как к брату, чем как к дяде. Да и он вспоминал о том, что на поколение старше, только если в споре у него кончались другие доводы. Они хорошо ладили, но чем дальше, тем больше Мальфрид боялась, что Сванхейд и Бер узнают ее главную тайну. Позор отравил ей жизнь в Киеве и в Плескове, где все знали, какой густой сетью взаимных обид, подозрений и оскорблений опутана семья. А здесь, в Хольмгарде, никто об этом не думал. Мальфрид не видела в глазах Сванхейд молчаливой жалости вперемешку со стыдом, как у матери, и в душу ее почти вернулся покой. Сванхейд многое повидала за долгий век, и Мальфрид передавалась ее готовность принимать все как есть и строить жизнь дальше, не тратя времени на сожаления, упреки и споры, кто в чем виноват.
Тревожили ее лишь думы о будущем. Пока еще Колосок был так мал, что никого не мог назвать мамой, и если Мальфрид брала понянчить ребенка своей служанки, никто не видел в этом ничего особенного. Разве что пошутит кто-нибудь: дескать, своих не терпится качать… Но дитя вырастет. Нельзя будет держать от него в тайне, кто его мать. Насовсем дарить свое дитя служанке Мальфрид вовсе не собиралась. А со временем не только ее сын, но и все должны будут узнать, кто его отец. Без этого ему не выйти на свою настоящую дорогу, не занять достойное место в роду, что владеет бесчисленными землями меж двух морей.
– Я бы хотела здесь остаться навсегда, – сказала Мальфрид, глядя, как играет солнце на широкой синеве Волхова. – Если переживу Купальскую ночь.
– Переживешь.
Поделиться книгой: