Помоги проекту - поделись книгой:
• Гасан Гусейнов (СССР)… 510
• Клэр Мурадян (Франция)… 513
• Антанас Бурачас (СССР)… 519
• Элизабет Бадинтер (Франция)… 522
• Ольга Воронина (СССР)… 525
• Леонид Лопатников (СССР)… 529
• Катрин Самари (Франция)… 534
• Эдуард Сагетдинов (СССР)… 536
• Мари Элен Мандрильон (Франция)… 542
• Бернар Гетта… 546
• Михаил Гефтер… 550
Вместо предисловия
Моя поездка в Москву и Иркутск дала мне уверенность в том, что нынешние социальные и культурные преобразования в вашей стране делают осуществимым проект, о котором всего несколько лет назад я не смог бы и подумать.
Суть его такова: провести совместно рассмотрение и сопоставление точек зрения на крупные проблемы нашего времени. Когда я пишу «совместно», я понимаю это так, что советские публицисты и исследователи и их французские коллеги рассмотрят - и те и другие по-своему - одни и те же вопросы: будущее семьи, демократия, права человека, профсоюзы и многое другое.
Я прилагаю к этому письму список, включающий около сорока тем, и предлагаю расширить его или сократить в дальнейшем в ходе работы так, как нам представится целесообразным, в случае если мое предложение приемлемо для тебя и кажется тебе осуществимым. А затем, если моим мечтам суждено сбыться, мы осуществим параллельную публикацию книги в Париже и Москве.
Эта публикация стала бы свидетельством больших изменений в отношениях между Востоком и Западом, поскольку она продемонстрировала бы возникшую ныне возможность диалога, сопоставление наших идей и представлений. Она показала бы, что минуло то время, когда Москва и все коммунисты во имя мировой Революции утверждали, что лишь одни они способны возвестить истину о ходе Истории. Это означало бы также, что кончилось время, когда Запад мог утверждать, что он, и только он, способен предоставлять свободу мысли.
Теперь каждый русский, любой советский человек может высказываться свободно и мыслить самостоятельно.
Какой это был бы переворот в бытующих у нас представлениях о Советском Союзе! Какой поворот и у вас, где это начинание позволит ознакомить ваших людей с нашими идеями после стольких лет изоляции!
Чем больше я об этом думаю, тем больше утверждаюсь в мнении, что осуществление такого замысла (если ты согласишься на наше «соавторство») могло бы стать не только свидетельством происходящих у вас перемен, но и способствовало бы разрушению того образа Советского Союза, который сложился повсеместно на Западе, и во Франции в частности.
Во Франции наши «внутренние изгнанники» (бывшие члены ФКП, ставшие ярыми антисоветчиками) объединились с вашей эмиграцией, образовав нечто вроде блока «просветителей», которые прекрасно осведомлены и продолжают рисовать апокалипсический образ Советского Союза. В значительной части этот образ отражает действительность, поскольку ваши руководители еще в недавнем прошлом утверждали тиранию в своей стране, а за ее пределами вторглись в Афганистан, осуществляли вмешательство в различных точках нашей планеты руками кубинцев или вьетнамцев, уподоблялись американцам, хозяйничающим в Центральной Америке. Особенно важно, что наличие таких режимов, как те, что известны нам по Праге, Варшаве и Бухаресту и сохраняются лишь благодаря угрозе военной интервенции, показывает реальность опасности, нависающей над страной, где компартия стремится сохранить власть любой ценой во имя Истории и благодаря Варшавскому пакту.
Конечно, опыт показывает также, что в Италии, например, существование активной компартии не стало фактором возникновения тиранического режима, а в Венгрии принципы социализма видоизменены таким образом, что на протяжении длительного времени картину экономической жизни удается сохранить в хорошем состоянии. Однако в целом общий итог на Востоке негативен.
И главное, ставя такой диагноз, многие утверждали, опираясь на свидетельства, вынесенные из вашей страны, что впредь ничему не суждено меняться в стране Гулага. Не далее чем вчера один из этих людей писал: «Когда мы рассуждаем об общественном мнении в Советском Союзе, остерегайтесь приписывать дар слова немым», а другой заявил: «Какое бы то ни было инакомыслие в СССР невозможно».
Авторы этих оценок исходят из ленинско-сталинского детерминизма, вывернутого наизнанку. Они не учитывают относительную независимость социальных явлений от политической реальности и сбрасывают со счета замечательную способность общества к регенерации, к внутреннему развитию. Игнорируется также и то, что в силу эффекта, который я бы назвал «эффектом бумеранга», эксцессы сталинско-брежневского режима вызвали у людей неодолимое стремление жить по-новому.
Вот почему предлагаемый мной проект приобретает большую ценность и для нас, и для вас. У нас его осуществление послужит свидетельством сохранности в советском обществе внутреннего потенциала обновления, покажет, что отмеченная мной автономия социальной сферы действительно создала условия для возникновения в недрах общества-Гулага новой интеллигенции. Ибо ныне значительная часть населения, обладающая хорошим образованием, высоким уровнем культуры, активным интеллектом, каждодневно подтверждает свою жизнестойкость, преобразуемую в способность к политической борьбе.
Эта книга будет представлять определенную ценность и для борьбы на одном из фронтов перестройки. Конечно, речь здесь не идет об экономическом фронте: здесь просвета еще не видно, и в вашей стране сохраняется самый широкий в мире разрыв между высочайшими духовными и творческими качествами народа и материальными условиями его повседневного существования.
Благодаря своему творческому гению ваши литераторы и кинематографисты дали миру возможность ощутить драматизм событий русской истории. Сегодня необходимо рассказать ему и о вашей оценке проблем нашего времени.
Я с большим интересом воспринял твою идею о книге, в которой наиболее важные проблемы нашего времени были бы представлены в форме диалога французских и советских интеллектуалов. Эта идея так сильно меня затронула, что я сразу же, прочитав твое письмо, набросал довольно большой список из слов-понятий, которые, как мне показалось, могли бы заинтересовать - в современной их интерпретации - как французских, так и советских читателей. Затем эту твою идею я стал обсуждать с моими коллегами - историками, лингвистами, социологами. Все они подхватили ее, что называется, слету, каждый тут же предложил что-то свое, а самое главное, настойчиво посоветовал мне ни в коем случае не упустить саму возможность этого совместного издания. Такая живая реакция объясняется, видимо, тем, что у многих думающих людей в нашей стране давно уже накапливалось стремление не просто к самовыражению наедине с самим собой - это дело давно уже стало для нас привычным, - но и стремление к собеседованию, потребность в самопознании через другого, а вместе с тем и желание открыться этому другому, открыться современному миру, сделаться понятными для него со всеми нашими муками и переживаниями, со всеми разочарованиями, поисками и надеждами. Слишком долго мы жили на этой земле в состоянии интеллектуальной самоизоляции. Самоизоляция, говорю я. Для нас долгое время оставались невозможными нормальные отношения с западной культурой, поскольку, по существу, на всю эту культуру был наложен запрет господствовавшей у нас удушающей идеологией, которая, по самоопределению, претендовала на то, чтобы быть единственным голосом истины, и эта идеологизация всех сфер творческой активности у вас с удовольствием представлялась как доказательство нашей неспособности на какие бы то ни было изменения. И это часто мешало вам улавливать то, что все-таки продолжало жить за нашим ортодоксальным фасадом, мешало вам ухватить те богатства мысли, которые накапливались в ходе продолжавшихся у нас дискуссий. Я бы очень хотел, чтобы наша совместная книга стала одновременно и для нас новой точкой отсчета реинтеграции в мировую культуру, с привнесением в нее всей нашей специфичности, и для вас - первым шагом к тому, чтобы начать вновь познавать нас, отказавшись от всех стереотипов и предрассудков.
Слава богу, времена меняются, и на это уже можно надеяться. У нас все реже говорят, что только в пределах марксизма возможно продвижение к истине. Кроме того, с работами М. М. Бахтина в советскую гуманистику пришла идея диалога, идея, согласно которой (и вопреки практикующимся у нас официальным доктринам) могут быть не только разные трактовки, разные суждения о каком-то определенном предмете, принадлежащие одному и тому же сознанию, но что разные типы мышления могут совершенно по-разному воспринимать один и тот же предмет. Эта идея оказалась очень созвучной тревожным реалиям XX века. Без нее трудно справиться с углубляющимися противоречиями нашей эпохи.
Это первое, что мне хотелось бы сказать тебе, Марк, в ответ на твое предложение. Было бы очень желательно, чтобы у читателей книги утверждалось сознание, что представленные в ней взгляды не следует по привычной схеме подразделять на плохие или хорошие. Хорошо бы всем нам свыкнуться с мыслью, что сознания бывают разными по типу, по характеру и каждое из этих разных сознаний может и имеет право по-своему мыслить об окружающем мире.
Во-вторых, об образе другого. За последние десятилетия мы, конечно же, дали миру слишком много поводов плохо думать о нас. Длительная война режима против собственного народа, реки крови, социализм без колбасы и свободы, фальсифицированная история, изуродованное сознание, зловещие, опасные международные авантюры -все это и многое другое сформировало в представлениях миллионов людей на Западе неприглядный, отталкивающий образ СССР. Горько нам, живущим в этой стране и не видящим себя вне ее, сознавать эту истину. Но надо. Надо, чтобы понять, как и почему все это стало возможным. Надо, чтобы, открывшись самим себе и всему миру, совершить национальное покаяние перед погибшими, перед искалеченными душами живых. Надо, наконец - и это главное, - чтобы, поняв и покаявшись, простить всех, кто жил в этой стране до нас. Не забыть, не оправдать или осудить, а именно простить.
Мне кажется, что мы как людское сообщество в таком вот очень сложном, мятежном состоянии, мы в поисках самих себя, в своей собственной истории и в современном нам мире, мы в качестве образа другого, если бы нам действительно довелось раскрыться, могли бы представлять действительно большой интерес.
Совместная книга могла бы быть также и своего рода инструментом для восстановления более комплексного видения нашей страны и тем самым способствовала бы разрушению сформировавшегося у нас упрощенного, стереотипного ее образа, основанного на идентификации, сведении всего, что есть в нашем обществе, к системе власти, заглушающей все прочие социальные голоса. Правда, эти голоса долгое время были еле слышимыми, что поделаешь, если иначе говорить было нельзя. Да, негромко, но они все-таки звучали! И разве возможно было бы все то, что происходит у нас сегодня, без тихого шелеста тех голосов, которых не хотели слушать ни по ту, ни по эту сторону границы? И разве это максимально упрощенное видение нашей страны, разве оно не способствовало усилению вашей собственной самоуверенности? Ведь если образ другого демонизирован, довольно просто почувствовать себя ангелом. Я не хотел бы отрицать, что у вас были вполне определенные основания представлять нас в ужасном виде. Но Прага и Будапешт - они также были и для нас. То же и об эмигрантах. Подавленные самовластным режимом и выброшенные из их собственной страны, они, конечно же, способствовали созданию демонизированного образа моей страны. Можно ли их за это осуждать? И служит ли это основанием для сведения горестной, но далеко не однозначной реальности всей страны к одному лишь ее режиму? Что касается меня, я так не думаю, и наша книга призвана это показать.
Образ другого - это и зеркало, в котором люди пытаются отыскать черты собственной часто ускользающей идентичности. Я очень хотел бы, чтобы эта книга была инструментом и для нас, - инструментом, помогающим воссоздать у нас ваш образ, образ французов, западного мира, восстановить его в мягких, импрессионистских тонах, а не мощных экспрессионистских очертаниях, остающихся пока что господствующими. К настоящему времени у нас сложилось два прямо противоположных и, я бы сказал, почти симметричных образа Запада. Единственный момент, который был присущ обоим, - отсутствие критичности. Демонизированный официальной пропагандой для одних Запад таким и оставался; для тех же, кто противостоял этой пропаганде, Запад становился мифическим раем. Западные друзья говорили этим последним, что и у них есть проблемы. Но их слушали и не слышали. Я хотел бы надеяться, что французские авторы, рассказывая нам о своих проблемах, помогут нам воссоздать более проблемный, а следовательно, и более реалистичный образ Запада. Может быть, это и будет необходимой основой для подлинного диалога? Для того, чтобы начать разрешение проблем, стоящих перед нами по обе стороны западно-восточной границы, таких, как мир, экология, борьба за более человечное существование.
Мне кажется, что наша книга должна разбить не только старые стереотипы, но и совсем новые, рождающиеся уже в наше время. Если мы, советские люди, слушаем представителей западного мира с этаким отдаленным снисхождением, не прилагая усилий по-настоящему услышать их, то и у нас порой складывается впечатление о себе как о говорящих в пустоту. С некоторого времени в навязываемом Западу образе перестройки мы находим себя ранжированными одними и теми же этикетками: «перестройщики», «горбачевисты». Перестройка уже, как мне кажется, в некоем западном видении идентифицируется только с Горбачевым; но если это так, не обедняется ли тем самым именно то главное, что нам дала перестройка, то есть разномыслие, разнообразие, плюрализм мнений? Вот почему я считал нужным пригласить для участия в работе над книгой самых разных людей, которые придерживаются самых разных воззрений на эту нашу реальность.
Мы и другие
В изданном в 1980 году «Советском энциклопедическом словаре» о конвергенции написано: «Буржуазная теория, в основе которой лежит идея о якобы происходящем постепенном сглаживании экономических, политических и идеологических различий между капиталистической и социалистической общественными системами. Возникла в 50-х годах в связи с научно-технической революцией, ростом обобществления капиталистического производства. Основные представители: Дж. Гелбрейт, У. Ростоу (США), Я. Тинберген (Нидерланды) и др. Коренной порок теории конвергенции - технологический подход к анализу социально-экономических систем, игнорирующий принципиальные отличия в характере собственности на средства производства при капитализме и социализме».
Такова была (а в значительной степени сохраняется и сейчас) официозная оценка этого важнейшего политического понятия. Но одновременно получают распространение - и в условиях гласности частично проникают на страницы печати - альтернативные точки зрения, по моему мнению более правильно отражающие историческую реальность и ее требования. Ниже излагается позиция автора данной статьи.
Человечество оказалось в XX веке в беспрецедентной ситуации реальной опасности самоуничтожения. Результатом большой термоядерной войны может быть лишь гибель цивилизации, смерть и страдания миллиардов людей, социальная и биологическая деградация оставшихся в живых и их потомков. Не исключена гибель всего живого на поверхности суши. Не менее грозной является многоликая экологическая опасность - прогрессирующее отравление среды обитания средствами интенсификации сельскохозяйственного производства и отходами химических, энергетических, металлургических производств, транспорта и быта, уничтожение лесов, истощение природных ресурсов, необратимое нарушение равновесия в живой и неживой природе и - как апогей всего - нарушение генофонда человека и других живых существ. Мы, возможно, уже вступили на путь, ведущий к экологической гибели. Единственное, чего мы не знаем, - какую долю пути мы прошли, сколько осталось до критической черты, после которой уже нет возврата. Будем все же надеяться, что осталось достаточно, чтобы успеть вовремя остановиться. В ряду глобальных проблем - колоссальная неравномерность мирового экономического и социального развития, угрожающие тенденции в «третьем мире», голод, болезни, нищета сотен миллионов людей. Безусловно, необходимы срочные меры для предотвращения непосредственной опасности скатывания в пропасть термоядерной войны - урегулирование региональных конфликтов путем компромиссов, движение к глубокому разоружению, к достижению равновесия и оборонительного характера обычных вооружений. Столь же необходимы срочные меры внутригосударственного и международного характера для улучшения экологической ситуации, международные усилия для смягчения проблем «третьего мира».
Однако я убежден, что единственным путем кардинального и окончательного устранения термоядерной и экологической гибели человечества, решения других глобальных проблем является глубокое встречное сближение мировых систем капитализма и социализма, охватывающее экономические, политические и идеологические отношения, то есть, в моем понимании, конвергенция. Именно разделение мира придало глобальным проблемам такую трагическую остроту, поэтому только устранение этого разделения может их разрешить.
В разделенном мире неизбежно будет сохраняться в той или иной мере недоверие, подозрительность. Поэтому все международные соглашения окажутся недостаточно надежными. Очень трудно будет обеспечить необратимость разоружения. В момент обострения «орала» вновь могут быть перекованы на «мечи». Возможности современной техники сейчас многократно превосходят возможности периода второй мировой войны - Манхеттенского проекта и создания ФАУ-2. В случае военной мобилизации можно очень быстро сделать даже на пустом месте десять (или тридцать) тысяч ракет и термоядерных зарядов к ним и многое другое, не менее страшное. То есть опасность уничтожения человечества сохраняется. Определяющая экономическая задача в разделенном мире - не отстать (или - соответственно - догнать и перегнать). Между тем перестройка производства, всего образа жизни на экологически безопасный путь требует большого самоограничения, отказа от форсированного развития. В условиях конкуренции, соревнования двух систем это невозможно, то есть экологическая проблема тоже не получает своего разрешения. Неэффективной по тем же причинам в разделенном мире окажется также борьба с другими глобальными опасностями.
Конвергенция подразумевает отказ и от догматизма капиталистической идеологии ради спасения человечества. В этом смысле идея конвергенции примыкает к основному тезису нового политического мышления перестройки. Конвергенция тесно связана с экономическим, культурным, политическим и идеологическим плюрализмом. Если мы признаем, что такой плюрализм возможен и необходим, то мы тем самым признаем возможность и необходимость конвергенции. Близки к идеям конвергенции фундаментальные концепции открытости общества, гражданских прав человека, отраженные во Всеобщей декларации прав человека ООН, а также - в более отдаленной перспективе - концепция общемирового правительства. Если мы проанализируем основные тенденции в развитии современного мира, отвлекаясь от частностей и зигзагов, то мы увидим несомненные признаки движения в сторону плюрализма.
В тех странах, которые мы называем капиталистическими или западными, во всяком случае во многих из них, наряду с частным сектором возник сектор государственной экономики. Еще более существенно развитие различных форм участия трудящихся в управлении и прибылях. Чрезвычайно важно создание во всех странах Запада институтов социальной защиты населения. Вероятно, мы можем сказать, что эти институты - социалистические по своей природе, но они превосходят по своей эффективности все то, что мы реально имеем в странах, называющих себя социалистическими. Я рассматриваю все эти изменения как капиталистическую часть общемирового процесса конвергенции.
В социалистических странах трагический путь сталинизма (и различных его вариантов) повсеместно привел к антиплюралистическому обществу. Однако эта система оказалась неэффективной перед лицом задач интенсивного развития в условиях научно-технической революции, чрезвычайно бюрократизированной, социально ущербной и коррумпированной, губительной в экологическом смысле и расточительной в отношении человеческих и природных ресурсов.
Сейчас почти во всех социалистических странах начался процесс изменений, получивший в СССР название перестройки. Первоначально в характеристике этих изменений вообще избегалось употребление слова «плюрализм» и тем более «конвергенция», сейчас иногда говорят о «социалистическом плюрализме». По моему убеждению, перестройка может быть успешной только при последовательном осуществлении глубоких системных плюралистических изменений в экономике, в политической сфере, в сфере культуры и идеологии. В настоящее время в социалистических странах намечаются отдельные элементы этого процесса. Картина изменений носит неоднородный, пестрый и в ряде случаев противоречивый характер. Я рассматриваю перестройку как часть общемирового процесса конвергенции, жизненно необходимую для социалистических стран и для всего мира.
Кратко резюмируя, конвергенция - реально происходящий исторический процесс сближения капиталистической и социалистической мировых систем, осуществляющийся в результате встречных плюралистических изменении в экономической, политической, социальной и идеологической сферах. Конвергенция является необходимым условием решения глобальных проблем мира, экологии, социальной и геополитической справедливости.
В понятии мирного сосуществования не было бы ничего нового, если бы оно ограничивалось желанием предотвратить любой открытый конфликт между двумя обществами или государствами, которые рассматриваются как полностью противоположные друг другу. Действительно, трудно понять, в каких областях, не считая конкуренции в захвате рынка сбыта, могут сталкиваться интересы таких полностью чуждых друг другу объединений. И когда речь идет о ядерных сверхдержавах, прямо или косвенно осуществляющих контроль на обширных территориях, трудно надеяться на что-нибудь лучшее в отношениях между ними, чем на «холодную войну», созданную холодом равновесия ядерного страха.
Понятие мирного сосуществования важно потому, что оно ставит под вопрос чуждость по отношению друг к другу Западной и Восточной Европы и, более того, утверждает, что у обоих видов общества должны быть и есть общие элементы, аналогичные формы организации и цели. В СССР в период послевоенного восстановления (период Н. С. Хрущева) это общее сводилось к экономической области: Восток, Запад и Юг должны модернизироваться, используя науку и технику для повышения производительности. Таким же образом после социалистической революции СССР с наибольшим энтузиазмом принял американские методы рационализации: тейлоризм и фордизм; после второй мировой войны капиталистический Запад, социалистический Восток и националистический Юг восхваляли модернизацию и рост производительности. Поэтому возникла мысль о прогрессивной конвергенции всех стран к общей модели современного общества, в котором будет господствовать, по мнению М. Вебера (конец XIX века), принцип инструментализма, расчета, технологии и секуляризации. ООН, в основном посредством специализированных организаций, таких, как ФАО, ЮНЕСКО и ВОЗ, активно распространяет идеи единства мира в духе философов XVIII века, которые проповедовали идею вечного мира.
Мощное проявление современности, которое до поры до времени ограничивало политические и идеологические антагонизмы, перенеся их в рамки общего движения к экономическому развитию, должно было установить социальную справедливость и демократию. Некоторые незападные страны слишком далеко зашли в осуществлении этого принципа. Так было в Польше во времена Терека, о чем свидетельствуют произведения его основного советника по идеологии, а также в двух больших латиноамериканских странах, Бразилии и Мексике, которые были убеждены, что быстрый рост позволит им включить в современный сектор их экономики население, изгнанное нуждой из деревни, демографический взрыв и невыносимые формы социального господства. Волна доверия к техническому прогрессу захлестнула весь мир.
В 60- х годах и последующие десятилетия ситуация изменилась и характеризовалась резким отступлением от идей прогресса, развития и постепенной ликвидации политических и социальных различий в рамках всеобщей модели современного общества. Одновременно с падением темпов экономического развития повсюду стали вновь возникать идеи защиты личности и общества с характерными традициями и поверьями. Место идеи о едином мире заняла защита культурных и социальных различий, которые не только не должны были быть уничтожены, а, наоборот, превознесены и укреплены. Мир 70-х годов раскололся, обострился антагонизм между Востоком и Западом, Югом и Севером. В начале 80-х годов более или менее глубокий экономический кризис обострил противоречия и увеличил количество очагов насилия на стыках зон, ставших прежде всего геополитическими и соответственно определяемых как чуждые и враждебные друг другу. Мирное сосуществование уступило место идее «крестового похода». Началось ли теперь обратное движение истории? Будем на это надеяться. Только на этот раз противостоять столкновениям идеологических и военных интересов будет не надежда на чисто экономическое развитие, а дух свободы, стремление к демократии и защите прав человека. В 50-е годы господствовала экономика, в 60-е и 70-е -политика; будут ли в 90-е годы господствовать этика и дух свободы? Действительно, теперь не достаточно заявить, что все страны движутся к одной цели, но разными путями. Мы сейчас допускаем то, что различия будут существовать всегда и даже иногда усиливаться, и это исключает мысль, что все страны проходят одни и те же ступени развития. Различия ограничиваются не экономикой, а лежащей в основе демократии политической моралью. Как здесь не отметить удивительный прогресс демократической мысли в мире? Несколько десятилетий назад считалось, что ее могут себе позволить только богатые страны. Говоря об этом, надо отметить, что в отличие от Ю. В. Андропова М. С. Горбачев в основу перестройки ставит не только модернизацию, но и гласность, то есть демократизацию в начальном ее проявлении. Демократия вновь восстанавливается и укрепляется в Латинской Америке и во многих регионах Азии. Было бы неосторожным и наивным утверждать, что демократическая мысль в конце концов объединит вокруг себя весь мир, но можно выдвинуть идею о том, что государства, сильно отличающиеся друг от друга по культуре, общественному строю и экономике, могут мирно сосуществовать, если они будут соблюдать основные принципы демократии. Именно это является новым в понятии сосуществования; оно отличается от того, которое было принято у предыдущих поколений, но оно является более глубоким и дает больше надежд.
Диалог культур
Термин «культура» в своем современном значении появился в Европе в произведениях мыслителей XVIII века Монтескье, Вико и Хардера. Их вдохновляет усиление мощи государств и интереса к открытым заморским странам; они поднимают проблему различия культур и задаются вопросом о праве на их многообразие. Можно ли, таким образом, заявлять, что они выражают и предсказывают некий «диалог культур»?
Диалог как живое и взаимное общение между собеседниками позволяет им не только осознать, что собственное существование не является единственно возможным, но и выказать интерес к опыту других, а также испытать чувство равенства.
Не многие явления культуры XIX века, как видно из исследований, были примером такой открытости. Европейская аристократия, замкнувшись в эзотерической космополитической культуре, признавала диалог только с себе равными; Французская революция, вдохновленная идеей рационализма и универсализма эпохи Просвещения, воспринимала другие культуры только с точки зрения соответствия своей собственной модели; романтизм приходит к открытию «фольксгейста», «национального духа», погруженного в исследования собственных истоков; «весна народов», несмотря на интернациональный характер своих баррикад, приносит национальные стремления в жертву независимости; наконец, Маркс и основанное на его идеях социалистическое и коммунистическое движение отвергают гипотетический диалог, развенчивая как идею национального единства, в которой они видят выражение классовых интересов буржуазии, так и идею разнообразия культур, которые, по их мнению, подчинены законам линейного и детерминированного развития.
В то же время различия между культурами, имеющими общий источник, являются менее резкими, чем те, что существуют между европейскими метрополиями и колонизированными народами. Промышленно развитые Европа и Америка, осуществляя экспансию и завоевания на других континентах, преследуют с точки зрения оправдания своей политики ту же цель, что и наполеоновские войны. Речь идет о навязывании собственного единственно верного идеала; и если раньше к этому идеалу приобщались народы, считавшиеся равными, то теперь предполагалось завоевать и воспитать «отсталые народы», обещая им перспективу достижения единственного признанного высшим идеала: универсализма западной цивилизации. Но как в одном, так и в другом случае рассчитывать на проявления благодарности за подобные благодеяния чаще всего не приходится.
Первая мировая война поколебала до основания веру в тождественность европейских культур. Европейцы обнаружили, что ценности, на которых зиждилась их цивилизация, пришли в упадок, и с тех пор многие ищут «живительные силы» в культурах, считавшихся низшими: в культуре примитивных (или доисторических) народов, в культуре «нового человека» большевистской России, в культуре США или даже в культуре языческой Европы.
Возникновение нацизма в самом центре Европы как будто бы подтверждает правоту тех, кто считает капитализм могильщиком гуманизма, а Советский Союз его спасителем. С таким желанием поставить культуру на новую основу в 1935 году в Париже собрался Первый международный конгресс интеллектуалов в защиту культуры. Был ли он диалогом? Скорее всего, это было сплочение, вызванное появлением нацизма. Сразу же после окончания войны против гитлеровской Германии под влиянием «холодной войны» и «ждановщины» все сводится к протокольному обмену посланиями. Разделенная на две части «железным занавесом», Европа теряет контроль над своим культурным наследием. Даже объявленное Хрущевым «мирное сосуществование» не смогло уничтожить идеологические запреты на контакты между народами двух блоков.
Эти три формы притеснения в области культуры связанные с колониализмом, нацизмом и «ждановщиной», сегодня, кажется, теряют свою силу. Чрезвычайно быстрое развитие средств связи и коммуникации открывает новые перспективы для «диалога культур». Опасаться следует обратного: унификации культур, которая низводит до уровня фольклора национальные и социальные особенности, и превращения культуры потребления в товар, обмениваемый на широком рынке, где все ценности, складываясь, взаимно аннулируются и где вместо понятия «диалог культур» возникает понятие «обмен продуктами культуры». Именно это предсказал Клод Леви-Строс еще четверть века назад, говоря по поводу «фальшивого эволюционизма»: «Современный человек старается понять различия культур, одновременно уничтожая то, что в них его не устраивает».
Образ другого, образ врага
«Другой», в смысле чужой или чужестранец, - это тот, к кому испытываешь непреодолимое влечение и кто кажется тебе непостижимым, но кого можно смутно наблюдать как бы сквозь терпеливо проделанную узкую щель, чей облик можно угадывать или воображать. Такова была непрерывно ускользающая и вновь обретаемая цель западной этнологии, неизменно пытавшейся обнаружить - через противоречия в другой культуре - то определенную «чуждость», столь массовую и одновременно притягательную, что она становится близкой и достойной подражания (словно перс у Монтескье, через которого Европа была призвана определить меру своих недостатков), то не поддающийся в конечном итоге описанию образ чужой реальности, столь своеобразной, что она становится несопоставимой с вашей реальностью - это уже не добрый дикарь, а некто непостижимый, чьи представления о ценностях, о насилии, о любви и чей образ мысли не могут мериться на наш (то есть западный) аршин. Так что путешествие в гости к этому «другому», если бы удалось его совершить, было бы путешествием без возврата.
Отсюда, вероятно, элементарное, уже давно установленное и по-прежнему существующее правило для начинающего этнолога: он должен воплощаться в объект своих исследований и быть одновременно сторонним наблюдателем. Это является методическим предписанием, в котором фактически речь идет о предполагаемом объекте этнологического исследования. Отсюда также, вероятно, разные формы колониальной политики, которая могла сопутствовать завоеванию или установлению господства над другими народами. Двумя краткими выражениями этой политики являются, с одной стороны, ассимиляция, которая делает «другого» юридически равноправным, но которая не признает за ним права на самобытность, и, с другой - сегрегация, которая закрепляет существующее различие и лишает «другого» какой-либо возможности ставить вопрос о равноправии.
Однако этнология не ограничивается тем, что как бы рекомендует в обязательном порядке уподобиться шизофренику. Так как если трудно быть одновременно и самим собой и другим, то возможен, и даже неизбежен вывод, что «другая сторона» также создает для себя образ своего «другого»; и именно потому, что этнология осознает наличие образа «другой стороны» у «других», она оказывается в состоянии разорвать порочный круг, в который, казалось, было заключено ее исходное определение. Так как этот «другой других» не просто человек другой национальности или другой культуры, даже если история и опыт свидетельствуют о значимости этого «другого» и об актах насилия, могущих кристаллизовать образ сообществ, народностей и групп, которые несут на себе клеймо существенно отличных и поэтому вызывающих тревогу и опасных. «Другой других» - это также тот образ, который эти другие создают для себя об индивидуальном «другом», или, точнее говоря, образ, который каждый из них создает для себя о тех, с кем он должен иметь дело, думая неизбежно во множественном числе о своем отношении к окружению, которое сторонний наблюдатель возводит в категорию недифференцированного «другого».
Этнология учит нас не отождествлять общество и культуру и не возводить в субъект выведенную в результате такого отождествления сущность: обобщенный француз, русский или представитель племени бамбара не существует как таковой (как и абстрактно обобщенный армянин или баск). Этнология учит нас также, что во всех культурах были разработаны теории об индивидууме, а точнее, представления об индивидуальной идентичности и об отношениях между людьми, представления, по существу, проблемные, потому что они не столько рассматривают проблемы половых и возрастных различий, сколько идут еще дальше вглубь и изучают отношение к любому другому лицу, обе сущности которого, строго говоря, немыслимы друг без друга. Всякое восприятие идентичности проходит через восприятие отношения. И это является высшим достижением, последним словом антропологии (в смысле сравнительной этнологии) ритуальных отправлений, культов или суверенитета.
Поделиться книгой: