Помоги проекту - поделись книгой:
Он нахмурился и опять превратился вдруг в неприветливого и угрюмого.
Конечно, это первое задание не слишком обрадовало Максимку. Но в маленькой печурке, куда товарищ Зотов велел сносить накиданные у верстака стружки, так весело загудел разгоревшийся огонь — кладовщик затопил её, чтобы развести столярный клей, — что Максимка тоже развеселился.
С широких полок выглядывали свёрла, фонари, на одной были сложены зачем-то фуражки с жёлтым верхом, сигнальные щитки, внизу темнели какие-то станки с торчащими, как руль, рукоятками…
— Воду принесёшь из бака, что возле кузни, — приказал Зотов. — Тряпка, вот она. Правила знаешь? На пути чтобы без дела не выходить и сигналы слушать! Понял?
— Я знаю, — ответил Максимка торопливо. — Меня Игнатий Иванович, мастер ваш, вчера учил. Правилам про технику безопасности.
— Ишь ты… безопасность! У нас глаз да глаз нужен, до греха недалеко: день и ночь поезда ходят. Игнатий Иванович — большого порядка человек! Ну, действуй!
Зотов отошёл к верстаку.
Потряхивая цинковым блестящим ведром, Максимка спустился по приставной лесенке и побежал к разрывавшему поезд проходу, в просвете которого виднелся лес.
Игнатий Иванович не зря учил Максимку технике безопасности. Кочевая жизнь и работа на путевой машинной станции, поблизости от то и дело проходивших поездов, требовала постоянного внимания и осторожности.
Конечно, предлагая Максимке остаться у них. Игнатий Иванович подумал и об этом. Но сам он так привык и так хорошо знал эту необычную жизнь и работу, что вовсе не считал её более опасной, чем любую другую. Были у Игнатия Ивановича и другие соображения, о которых он пока помалкивал.
Для Игнатия Ивановича и Татьяны Ивановны поезд с его обитателями был любимым, понятным и неотделимым от них источником постоянных радостей и огорчений. Если бы кто-нибудь предложил им вернуться в город, вести там спокойную жизнь, без постоянных переездов с одного участка на другой, они приняли бы это, как обиду: слишком много сил и лет было отдано работе на железной дороге, и считали они эту работу хоть и трудным, но почётным делом.
Майора Андреева, начальника, Игнатий Иванович знал ещё с войны, когда их ПМС — путевая машинная станция — была переброшена в район Сталинграда для восстановления разрушенных путей. Об этом тяжёлом времени Игнатий Иванович вспоминал с гордостью, но рассказывать из скромности не любил. Если же случалась какая неполадка, говаривал:
— Разве ж это трудность? В сорок втором мы под бомбами своими руками сколько километров пути в пригодность привели! Во фронтовой полосе стояли!..
Для большинства рабочих Игнатий Иванович и Татьяна Ивановна были не просто дорожный мастер и жена этого мастера: к ним шли со своими заботами и нуждами все, от подавальщицы из столовой до врача с медпункта. Приходили не раз и спрашивали совета и старший инженер и замполит.
Татьяна Ивановна была судьёй и помощницей во всех бытовых делах и спорах, её любили, но и побаивались. Маленькая и решительная, она появлялась, как гроза, то в вагоне-прачечной, то в вагоне-магазине, то в столовой, то в клубе, то у завхоза, то у коменданта.
Майор называл Татьяну Ивановну «наш женсовет», Игнатий Иванович — «бригадиршей». По Татьяну Ивановну эти прозвища трогали мало: поезд был для неё родным домом, требовавшим хозяйского глаза, а рабочие, особенно молодёжь — таких было большинство, — её шумной, беспокойной семьёй.
Татьяна Ивановна от замполита и майора Андреева знала: в этом году по приказу министерства для всех ПМС по всем железным дорогам начнут строить «стационары» на пунктах зимних стоянок: жилые дома, школы, больницы… Поезда будут выходить на участки ремонта пути, как корабли уходят в море: семьи остаются на местах, а состав с рабочими с весны до осени кочует по дороге, производя нужную работу.
Но строительство только началось, их поезд продолжал пока свою слаженную походную жизнь маленького города на колёсах. И эта жизнь требовала неустанного внимания и забот…
Замполит Осокин
— Товарищ Зотов, можно войти?
В дверях вагона стоял невысокий худощавый мужчина в форменной гимнастёрке. Он стоял против света, и лицо его было видно плохо, только живые, быстрые глаза поблёскивали из-под тёмных бровей.
Максимка отжал тряпку, обернулся:
— Нет его здесь. В кладовую вышел.
— Хорошо, я обожду.
Вошедший прислонил к двери плотный бумажный свёрток, осмотрелся, увидел зажатую в верстаке прямоугольную деревянную раму, подошёл и стал её рассматривать.
Максимка шагнул было к двери, чтобы сбегать за кладовщиком, но раздумал.
Зотов ушёл в соседний вагон-кладовую за инструментом. Уходя, велел посторонних не пускать. Но вошедший к ним человек держался по-хозяйски свободно, видно было, что он тут свой. На плечах его форменной гимнастёрки блестели погоны с капитанскими звёздочками, через плечо висела полевая сумка. Подумав, Максимка спросил:
— Позвать кладовщика? Только отлучаться мне не велено.
— Правильно, что не велено, — ты и не отлучайся. Время терпит.
Он обмерил метром приготовленную раму, снял её с верстака и поставил на свежевымытый пол. Максим, отважившись, сказал негромко:
— А вы… вы кто будете? Посторонним здесь тоже не велено…
Вошедший засмеялся так весело и заразительно, что и Максим улыбнулся.
— Не ладно, конечно, что я тут у вас распоряжаюсь. Твоя фамилия — Руднев?
— Руднев, — удивился Максимка, не спуская с незнакомца глаз.
— Очень хорошо. Будем знакомы: Осокин, — он пожал Максимке руку, и тот удивился ещё больше.
Было что-то в этом человеке очень располагающее к себе, и Максимка, не задумываясь, спросил:
— Вы не замполит будете? Мне ребята из сорок шестого рассказывали.
— Заместителем по политчасти буду. Ты не беспокойся, это для меня приготовлено.
Он достал из свёртка большой лист белой бумаги, приложил к раме.
— Точно, как договорились, — сказал он.
За дверью вагона послышался кашель возвращавшегося кладовщика.
— А я, товарищ Зотов, здесь тебя дожидаюсь, — встретил его Осокин.
Зотов прошёл в боковушку и вынес оттуда ещё одну свежеоструганную раму. Она была остеклена, сзади её скреплял фанерный щит, так что получалась аккуратная плоская коробка, вроде витрины для стенной газеты, — такую Максимка видел у вагона — клуба.
Затем Зотов вынес две стойки и показал, как укреплять на них раму. Осокин сказал:
— Вот спасибо, товарищ Зотов. Вторую хорошо бы к выходному закончить! А эту к обеду на перегон свезём.
Потом, взяв свёрток и показывая глазами на Максимку, попросил:
— Подручного своего со мной не отпустишь: на перегон доставить и установить? Он не очень занят у тебя?
— Почему не отпустить? Пускай подсобит, я тут пока один…
Зотов велел Максимке захватить гвоздей. Максим осторожно поднял раму, и они с Осокиным вынесли её из вагона.
— Я сам снесу, на плечо мне помогите поднять только, — сказал Максим.
— Идти нам недалеко. Вон балластер стоит, подвезёт.
Впереди, за поездом на крайней колее, виднелась громадная зелёная машина с высокой платформой. Толкавший её сзади паровозик пускал короткие и прозрачные клубы пара.
Шагая с рамой на плече рядом с Осокиным по засыпанному песком и шлаком междупутью. Максимка чувствовал себя совсем по-другому, чем за мытьём пола в инструментальной: ему казалось, что мыть пол Зотов поручил ему просто так, чтобы он, Максимка, не болтался без дела. Только позже Максимка узнал: строгий кладовщик учинил ему сразу проверку: кто своё рабочее место тщательно уберёт, тот и работать хорошо будет.
У последнего вагона Осокин задержался.
Это был не пассажирский вагон и не жилая теплушка, и стоял он чуть отступя от поезда. Во всю длину его свежевыкрашенных стен тянулись неостеклённые окна: дверь была сбоку, как в пассажирском вагоне, и к ней подымалась широкая лестница с перилами.
Около лестницы на земле были расставлены обыкновенные школьные парты. Молодой рабочий, напевая, красил одну из них жёлтой краской.
— А вот наша школа! — сказал Осокин, показывая на вагон. — Хотя не стоило бы тебе её и поминать, раз самовольно свою школу бросил!.. Только всё равно, имей в виду, учиться тебе придётся: у нас все учатся.
Максимка смутился и залился краской так, что даже верхняя губа у него покрылась бисеринками пота.
Значит, замполит знает о нём больше, чем он думал? И фамилию и то, что он оставил школу? Откуда?
Охваченный смутным чувством стыда, Максимка шагал за Осокиным по шпалам.
Машинист, высунувшись из паровоза, крикнул:
— Трогаемся, товарищ замполит!
Осокин показал Максимке на узкую прямую лесенку. По ней они забрались наверх, на платформу, огороженную металлическими перилами, и Максимке показалось, что си очутился на палубе какого-нибудь парохода — так высоко он был над землёй.
Но внизу, вместо моря, убегали блестящие рельсы и хорошо был виден весь приютившийся у леса поезд, а дальше краснела крыша разъезда.
Паровоз прогудел два раза. Из застеклённой будки управления на платформу вышел механик, махнул рукой.
Огромная зелёная махина легко и плавно сдвинулась с места и пошла, покатилась по рельсам.
— Что, Руднев, на таком поезде случалось тебе ездить? — спросил стоявший у перил Осокин.
— Не случалось, — сдержанно ответил Максимка. — Я знаю, это не поезд, а балластер называется. Только как на путях работает, ещё не видал.
Осокин засмеялся:
— Ничего, придёт срок, увидишь!
Максимка кивнул. Встречный ветер сильно и мягко ударил в его разгорячённое лицо и засвистал в ушах.
Начинались новые дни
«…Пашка, здравствуй! Здравствуй, друг Пашка!..» — Максим отложил в сторону карандаш и задумался.
Сразу ярко и так ясно, как будто он видел их только вчера, вспомнилась родная деревня, Пашка и мать — не такая, какой была последние дни, с чужим, исхудавшим лицом, а весёлая и ласковая…
«…Здравствуй, Пашка, пишу это письмо вовсе не из Москвы, а со станции Слезнёво, Киевской железной дороги…»
Максимка опустил карандаш. Слова выходили скупые и холодные, а мыслей было много, и надо было получше объяснить всё, поделиться с Пашкой, как будто он тоже сидит здесь, рядом, и слушает его сбивчивый рассказ.
«…Меня приняли работать на железную дорогу, и живу я в вагоне, и вся станция из вагонов ездит чинить пути, а я пока не езжу…»
Нет, это выходило опять не то: непонятно и не про главное. Максимка зачеркнул написанное, взял чистый листок, уселся поудобней.
«…Здравствуй, Пашка, нахожусь я от тебя далеко. Я работаю на поезде, только он вовсе не такой. В Москве ничего не вышло, я тебе после напишу, почему. Пашка, я пока на выдаче инструментов, ну, ключи, домкраты, разные подбойки, всего не сосчитать, а живу в вагоне.
У нас, в нашем вагоне, восемь человек: четыре на одной половине, четыре на другой. В нашей половине Женя Чирков, он тоже сперва подсобным был, скоро выйдет на пути. Очень хороший парень и за меня заступается, если Косыга на смех поднимет. А Косыга — тот давно на путях, и, говорят, если возьмётся, так две нормы сразу выполняет, а если не захочет, так хоть замполита зови, еле ворочается. Ещё у нас Яша Леушкин из механического, мы с ним дружим, он мне всё про Волгу рассказывает. Чирков ленинградский, а Косыга вовсе откуда-то издалека.
Напиши мне, Пашка, как вы все живёте, ездите ли на покос и не ругает ли меня председатель Андрей Степанович? У нас тут с мастером, который меня на поезд устроил, разговор был, так я ему всё объяснил, почему работать хочу, и он меня крепко ругал и велел Андрею Степановичу письмо писать, только я ещё не надумал. Напиши мне. Пашка, ездите ли рыбалить? Здесь тоже озеро в лесу, а у перегона речка, кто на пути работает, в перерыв купаться бегают. А ещё у нас…»
Максимка писал с увлечением, не замечая ошибок и не думая о них, слова торопили его, и не было им ни удержу, ни конца…
Так началась для Максима Руднева новая, полная неожиданных тревог и радостей, самостоятельная жизнь.
На перегоне
С начала «окна» на перегоне Слезнёво — Разъезд 382, где ремонтировала путь шестьдесят седьмая путевая машинная станция, прошло два с половиной часа. До конца «окна» оставалось столько же: ровно в двенадцать часов диспетчеру на Слезнёве должны были сообщить, что перегон открыт. Тогда по сменённому пути пройдёт первый состав.
А над лесом, загораживая половину неба, поднималась тяжёлая, грозовая туча. Ветер, подгонявший её, сметал с насыпи просохший песок и мелкую пыль и слепил глаза. Работали молча, прислушиваясь к неясному бормотанию грома.
Старые рельсы были сдвинуты на шпалах и схвачены скобами. К началу участка, пятясь, подошёл паровоз. К нему прикрепили рельсы, и они с шуршанием уползли за паровозом, прямо по шпалам к станции. А потом и шпалы были сброшены в кювет. Среди леса зачернела оголённая, расчерченная следами старого балласта насыпь. Но вот сигнальщица в головной бригаде взмахнула флажком. Громкоговоритель передал по перегону сигнал: от Слезнёва на соседнюю колею паровоз подводил новую машину — путевой струг. Издали она была похожа на второй маленький паровоз.
От струга бесшумно отошло, развернулось и перекинулось к оголённой колее большое и острое, как гигантский нож, металлическое крыло. Оно тяжело опустилось коснулось насыпи и зарылось в балласте. Потом медленно поползло за паровозом вдоль пути, срезая и вихрящимся веером отбрасывая в кювет грязный балласт.
Насыпь сразу посветлела, выровнялась, точно её прогладили огромным утюгом.
Теперь на неё можно было укладывать приготовленные шпалы, забрасывать свежий щебень и пришивать костылями новые рельсы. Бригады выстраивались вдоль пути.
Максимка вытер ладонью лоб и скинул рукавицы.
Все инструменты уже отнесены на перегон, — значит, можно было немного передохнуть.
Грузовик стоял у самой насыпи. Из кузова далеко было видно железнодорожное полотно с рассыпавшимися на шпалах и в кювете рабочими.
Максимка присел на борт, свесил ноги. Сейчас вернётся шофёр, и они поедут обратно в инструментальную. Вдруг чей-то тонкий насмешливый голос позвал:
— Эй, малый, ты, что ли, Руднев?
Максимка обернулся: у грузовика стояла низенькая курносая девушка. На плечах у неё покачивались на коромысле два ведра.
Поделиться книгой: