Помоги проекту - поделись книгой:
Инженер пристально смотрел на него, стараясь, видимо, определить реакцию на свое предложение.
— Вы правы, — услышал Грант собственный голос. — Мы должны обсудить это.
— Да, — безмятежно подтвердил инженер, — должны. — Он взял свой стакан, зажал губами трубочку и стал медленно потягивать кофе.
Ждать конца этой сцены Грант был не в силах. Облегчения, на которое он надеялся, он вовсе не испытывал. Скорее его даже кольнуло нечто похожее на жалость, хотя с раскаянием это не имело ничего общего. Было уже немного поздно думать об этом сейчас, но он внезапно вспомнил, что будет один в «Стар Куин», преследуемый своими мыслями, больше трех недель, прежде чем придет спасение.
Он не хотел видеть Мак-Нила умирающим, чувствовал себя нехорошо. Не оглянувшись на свою жертву, он поспешил к выходу.
Раскаленное солнце и немигающие звезды со своих постоянных мест смотрели на неподвижный, как и они, «Стар Куин». Невозможно было заметить, что эта крохотная гантель несется с почти максимальной для нее скоростью, что в меньшей сфере скопились миллионы лошадиных сил, готовых вырваться наружу, и что в большей сфере есть еще кто-то живой.
Люк на теневой стороне корабля медленно открылся, и во тьме повис яркий круг света. Почти тут же из корабля выплыли две фигуры. Одна была значительно массивнее другой, и по очень важной причине — из-за скафандра. А скафандр не из тех нарядов, которыми можно пренебречь, ничем особо не рискуя, скафандр — вещь важная и необходимая.
В темноте происходило что-то непонятное. Потом меньшая фигура начала двигаться, сперва медленно, однако с каждой секундой набирая скорость. Когда из отбрасываемой кораблем тени ее вынесло на слепящее солнце, стал виден укрепленный у нее на спине небольшой газовый баллон, из которого вился, мгновенно тая в пространстве, легкий дымок.
Эта примитивная, но эффективная ракета позволила телу преодолеть ничтожное гравитационное поле корабля и очень скоро бесследно исчезнуть вдали.
Все это время другая фигура неподвижно стояла в шлюзе.
Теперь наружный люк закрылся, яркое круглое пятно пропало, и на затененной стороне корабля осталось лишь тусклое отражение бледного света Земли.
Следующие двадцать три дня ничего не происходило.
Капитан «Геркулеса», облегченно вздохнув, повернулся к первому помощнику:
— Я боялся, что он не сумеет этого сделать. Какой невероятный труд одному справиться с кораблем, да еще когда и дышать-то почти нечем! Сколько времени нам нужно, чтобы добраться до него?
— Около часа. Он все еще несколько отклоняется в сторону, но тут мы сможем ему помочь.
— Хорошо. Просигнальте, пожалуйста, «Левиафану» и «Титану», что мы идем на сближение и чтобы они тоже стартовали. Но я не стал бы до завершения стыковки давать информацию вашим приятелям из отдела новостей.
Помощник вспыхнул.
— Я и не собирался, — сказал он слегка обиженным голосом, набирая сообщение. Ответ, мгновенно вспыхнувший на дисплее, вызвал у него неудовольствие. — Нам лучше самим вывести Королеву на круговую орбиту, прежде чем вызывать других, иначе они зря израсходуют много топлива. У нее еще превышение скорости почти на километр в секунду.
— Вы правы. Скажите, чтобы «Левиафан» и «Титан» были наготове, но не стартовали без нашего сигнала.
Пока это сообщение пробивалось сквозь толщу облаков к планете, первый помощник задумчиво спросил:
— Интересно, что он сейчас чувствует?
— Могу вам сказать. Он так рад своему спасению, что все остальное ему безразлично.
— Но ведь такая душевная рана, такие переживания — оставить своего товарища в космосе, чтобы самому вернуться домой.
— Да, никому такого не пожелаешь. А где другой выход? И вы же слышали радиопередачу — они все спокойно обсудили, и проигравший вышел из шлюза. Это было единственное разумное решение.
— Разумное — возможно… Но как ужасно позволить кому-то спасти тебя ценой собственной жизни!
— Ах, не сентиментальничайте. Уверен, случись это с нами, вы вытолкнули бы меня в космос, не дав даже перед смертью помолиться!
— Если бы вы еще раньше не проделали этого со мной. Впрочем, «Геркулесу» такое едва ли угрожает. До сих пор мы ни разу не были в полете больше пяти дней. Толкуй тут о романтике космических дорог!
Капитан промолчал. Прильнув к окуляру навигационного телескопа, он пытался отыскать «Стар Куин», который должен был уже быть в пределах видимости. Пауза длилась довольно долго: капитан настраивал резкость. Потом с удовлетворением объявил:
— Вот он, километрах в девяноста пяти от нас. Велите экипажу приготовиться, и пошлите сообщение, чтобы подбодрить его. Мы будем там через тридцать минут, даже если это не совсем так.
Тысячеметровые нейлоновые канаты медленно натягивались, поглощая относительную инерцию кораблей, затем начали вращаться электрические лебедки и «Геркулес», словно паук, ползущий по своей нити, поравнялся с грузовиком.
Люди в скафандрах с мощными реактивными двигателями потели — это была сложная, тяжелая работа, — пока шлюзы не совпали и не были соединены вместе.
Когда это было сделано, двери скользнули в сторону и в образовавшейся переходной камере свежий воздух смешался с удушливо-тяжелым.
Первый помощник с «Геркулеса», стоя с кислородным баллоном в руках, ожидал появления спасшегося космонавта и старался представить себе, в каком тот окажется состоянии. Вот уже открыта и внутренняя дверь «Стар Куин».
Остановившись в противоположных концах короткого коридора, мужчины несколько мгновений молча смотрели друг на друга. Первый помощник с удивлением и некоторым разочарованием отметил про себя, что элемент драматизма здесь отсутствует начисто.
Как много всего произошло, чтобы сделать этот момент возможным, а когда он наступил, вдруг стало обидно, что все заканчивается так просто. Первый помощник капитана «Геркулеса» — неисправимый романтик — хотел сказать что-нибудь очень значительное, что вошло бы потом в историю, как та знаменитая фраза: «Доктор Ливингстон, я полагаю?»[2]
Но на самом деле он сказал только:
— Привет, Мак-Нил, рад вас видеть.
Заметно похудевший и осунувшийся Мак-Нил держался, однако, вполне нормально. Он с удовольствием глотнул свежего кислорода и отказался от предложения лечь поспать. Он сказал, что последнюю неделю ничего другого почти не делал — только спал, экономя остатки кислорода.
Часть товара была перегружена, за оставшимся с Венеры спешили сюда еще два транспорта.
Первый помощник мог вздохнуть с облегчением — он и не рассчитывал, что так скоро сможет услышать все подробности!
Мак-Нил рассказывал о событиях последних недель, а первый помощник украдкой включил запись.
Все говорилось спокойным, эпическим тоном, словно все случившееся произошло не с рассказчиком, а с кем-то посторонним или вовсе не имело места в действительности. Так оно отчасти и было, хотя нельзя сказать, будто Мак-Нил сочинял.
Нет, он ничего не выдумывал, но он об очень многом умолчал. Он готовился к этому отчету целых три недели и постарался не оставить в нем слабых мест.
Грант был уже у двери, когда Мак-Нил тихо окликнул его:
— Куда вы спешите? Я думал, мы собирались кое-что обсудить.
Чтобы остановить свой полет, Грант схватился за дверной проем и медленно, недоверчиво обернулся. Инженеру полагалось уже умереть, а он удобно сидел, и во взгляде его читалось что-то непонятное, какое-то новое, особое выражение.
— Сядьте! — резко сказал Мак-Нил , и с этой минуты власть на корабле как будто переменилась.
Грант подчинился против воли. Что-то здесь было не так, но он не представлял, что именно.
После длившейся целую вечность паузы Мак-Нил почти грустно сказал:
— Я был о вас лучшего мнения, Грант.
Грант обрел наконец голос, хотя сам не узнал его.
— О чем вы? — просипел он.
— А как вы думаете, о чем? — В тоне Мак-Нила едва слышалось раздражение. — Конечно, об этой небольшой попытке отравить меня.
Итак, для Гранта все кончилось. Но ему было уже все равно. Мак-Нил сосредоточенно разглядывал свои ухоженные ногти.
— Интересно, — спросил он так, как спрашивают «который час», — когда вы приняли решение убить меня?
Гранту казалось, что все это происходит на сцене — в жизни такого не могло быть.
— Только сегодня, — сказал он, веря, что говорит правду.
— Гм-м… — с сомнением произнес Мак-Нил и встал.
Грант проследил глазами, как он направляется к аптечке и ощупью отыскивает маленький пузырек. Тот по-прежнему был полон: Грант предусмотрительно добавил туда порошка.
— Наверно, мне следовало бы взбеситься, — тем же обыденным тоном продолжал Мак-Нил, зажав двумя пальцами пузырек. — Но почему-то это не так. Может быть, потому, что я никогда не питал особых иллюзий относительно человеческой натуры. И я ведь, конечно, давно заметил, к чему идет дело.
Только последняя фраза полностью проникла в сознание Гранта:
— Вы… заметили, к чему идет?!
— О боже, да! Для настоящего преступника вы слишком простодушны. А теперь, после краха вашего маленького замысла, положение у нас обоих неловкое, вы не находите?
Сдержаннее оценить ситуацию было невозможно.
— По правилам, — задумчиво продолжал инженер, — я был должен сейчас прийти в ярость, связаться с Венерой и разоблачить вас перед властями. Но в данных обстоятельствах это лишено смысла, да и ярость мне никогда по-настоящему не удавалась. Вы, конечно, скажете, что это из-за лени, но я считаю иначе. — Он криво усмехнулся. — О, ваше мнение мне известно — с присущей вам аккуратностью вы четко определили, что я за тип, нет разве? Я слабохарактерен и распущен, у меня нет понятия о нравственном величии, да и вообще о нравственности, и мне ни до кого нет дела, я люблю только себя… Что ж, не спорю. Может быть, на девяносто процентов все так. Но какую огромную роль играют оставшиеся десять процентов, Грант!
Грант чувствовал себя не в том состоянии, чтобы предаваться психологическому анализу, — сейчас было не самое подходящее время для этого. К тому же мысли Гранта все еще были целиком заняты неожиданным и загадочным ходом событий. А Мак-Нил, отлично понимая это, явно не спешил удовлетворить это любопытство.
— Ну и что же вы намерены теперь делать? — Спросил Грант, желая поскорее покончить с этим делом.
— Я, — спокойно ответил Мак-Нил, — продолжил бы дискуссию с того места, на каком она была прервана из-за этого кофе.
— Не думаете же вы…
— Думаю! Думаю продолжить, как если бы ничего не произошло!
— Чушь! — вскричал Грант. — Вы хитрите!
Мак-Нил со вздохом поставил на место пузырек и твердо посмотрел на Гранта.
— Не вам обвинять меня в интриганстве. Итак, я повторяю мое прежнее предложение, я предлагаю решить, кто из нас примет яд. Только решать мы теперь будем вдвоем. И яд, — он снова приподнял пузырек, — будет настоящий. От этого порошка остается лишь отвратительный вкус во рту.
У Гранта наконец мелькнула догадка.
— Вы подменили яд?
— Естественно. Вам, может быть, кажется, что вы хороший актер, Грант, но, по правде говоря, вас насквозь видно. Я понял, что вы что-то замышляете, пожалуй, раньше, чем вы сами отдали себе в этом отчет. За последние дни я обшарил весь корабль. Было даже забавно перебирать все способы, какими вы постараетесь от меня отделаться. Мне это помогло скоротать время. Яд был настолько очевиден, что прежде всего я позаботился о нем. Но с сигналом опасности я, кажется, переусердствовал и чуть не выдал себя, поперхнувшись первым же глотком: соль плохо совместима с кофе.
Он снова невесело усмехнулся.
— Я рассчитал и более тонкие варианты. Я нашел уже пятнадцать абсолютно надежных способов убийства на космическом корабле. Но описывать их сейчас мне не хотелось бы.
Это просто фантастика, подумал Грант. С ним обходились не как с преступником, а как со школьником, не выучившим урока.
— И все-таки вы готовы начать все сначала? — недоверчиво спросил он. — И в случае проигрыша даже сами принять яд?
Мак-Нил долго молчал. Потом медленно заговорил снова:
— Вижу, вы все еще мне не верите. Это не соответствует вашему представлению обо мне, не так ли? Но, возможно, я смогу заставить вас понять меня.
В сущности все очень просто. Я брал от жизни все, что мог, не о чем не сожалея, не слишком терзаясь угрызениями совести.
Грант… Большая часть моей жизни уже позади, но я не цепляюсь за то, что осталось, так отчаянно, как ты считаешь. Однако кое-что, пока я жив, мне совершенно необходимо. Вас это, может быть, удивит, но дело в том, Грант, что некоторые принципы у меня имеются. В частности, я… я всегда старался вести себя как цивилизованный человек. Не скажу, что это всегда мне удавалось. Но, сделав что-либо неподобающее, я всегда старался загладить свою вину.
Он опять помолчал, а затем так, точно не Грант, а он сам нуждался в оправдании, объяснил:
— Я никогда не питал к вам симпатии, Грант, но я часто вами восхищался. Вот почему мне очень жаль, что все так случилось. Особенно я восхищался вами в тот день, когда корабль получил пробоину.
После этих слов Мак-Нил запнулся и не смог сразу подобрать нужные слова. Когда он заговорил снова, то избегал встречаться взглядом с Грантом.
— В тот день я показал себя не с лучшей стороны. Случившееся потрясло меня. Я всегда был уверен, что выдержу любое испытание, но… в общем удар был слишком силен, он сбил меня с ног, я не выдержал…
Он попытался шуткой скрыть смущение:
— Такая же история случилась со мной в моем первом полете. Я был слишком уверен, что никогда не заболею космической болезнью, а в результате именно из-за излишней самоуверенности мне было особенно тяжело. Но я переборол себя — переборол тогда и переборол теперь…
Большим сюрпризом, мало что в моей жизни так сильно удивляло меня, стало то что я увидел, что именно вы, вы — «Стальной Грант», начинаете ломаться… О, конечно, история с вином! Я понимаю, вы сейчас думаете о ней. Так вот, это — единственное, в чем я НЕ раскаиваюсь. Я сказал, что всегда старался вести себя как цивилизованный человек, а цивилизованный человек должен знать, когда напиться. Но вам этого, пожалуй, не понять.
Между тем, как ни странно, именно сейчас Грант начал его понимать. Только сейчас он почувствовал, как сильно заблуждался насчет Мак-Нила. Нет, «заблуждался» — не то слово. Во многом он был прав. Но он скользил взглядом по поверхности, не подозревая, какие под ней скрываются глубины.
В первый и — учитывая обстоятельства — последний раз ему стали ясны истинные мотивы поведения инженера. Теперь он понимал, что перед ним не трус, пытающийся оправдаться перед миром: никто и не узнает, что произошло на борту «Стар Куин». Да и Мак-Нилу с его так часто раздражавшей Гранта самоуверенностью, вероятнее всего, наплевать на общественное мнение. Но ради той же самоуверенности ему необходимо любой ценой сохранить собственное доброе мнение о себе. Иначе жизнь утратит для него всякий смысл, и на такую жизнь он ни за что не согласится.
Инженер пристально наблюдал за Грантом и, наверно, почувствовал, что тот уже близок к истине, так как внезапно изменил тон, словно жалея об излишней откровенности:
— Не думайте, что мне нравится проявлять донкихотское благородство, подставляя другую щеку. Подойдем к делу исключительно с позиций здравого смысла. Какое-то соглашение мы ведь вынуждены принять. Приходило ли вам в голову, что, если один из нас спасется, не заручившись соответствующими показаниями другого, оправдаться перед людьми ему будет нелегко?
Поделиться книгой: