Поднебесный Экспресс

Сюин: Джаоцзы, рис, бабушкино тофу, тыквенный конге.

11

Небольшой отчет о том, что происходило в вагоне-ресторане Поднебесного Экспресса вечером того же дня, за ужином, хотя вообще-то на европейский лад это обед. Неважно. Присутствовали все пассажиры, что позволило пополнить сведения о социальном, национальном и профессиональном статусе попутчиков, а также добавить некоторые черты к их психологической физиогномии. К примеру, свое инкогнито открыл русский пассажир. Собственно, он не открыл бы его в силу собственной лингвистической однобокости, не случись мелкого происшествия в начале ужина. Задремав за вторым томом «Опытов», я несколько задержался, потому торопился занять свое место за вторым столом слева, напротив Сюин, справа через проход от Улофа. Проходя мимо официанта (второго) в дверях вагона-ресторана, я споткнулся и буквально влетел внутрь, но удержался-таки на ногах; однако, увы, пришлось схватиться за плечо, на котором белая хохлома водила хоровод по алому полю. В сущности, ничего страшного, никто не пострадал и даже ничего не пролилось. Тем не менее кое-что на самом деле произошло. Потеряв равновесие, я машинально произнес две короткие фразы обычного в таких случаях содержания. Ругательство и извинение. Первое, естественно, было на русском, второе, столь же естественно, на английском. Привести первое не могу, так как не помню, что именно сказал, потому предлагаю читателю самому заполнить зияние в кавычках прямой речи. Вторая фраза была не фразой, а словом, которое я уже лет двадцать, а то и больше, произношу почти в любых непонятных ситуациях – «Sorry!» У моего русского попутчика был богатый выбор: отреагировать на первое восклицание, отреагировать на второе, отреагировать на оба, вообще не реагировать. Он предпочел первый вариант – по понятным причинам: кто из нас поступит иным образом, столкнувшись с феноменом, который когда-нибудь в будущем лингвисты, социальные и психолингвисты назовут «синдромом русской пианистки Кэт»? Впрочем, попутчик сначала не подал виду, пробормотав, мол, ничего-ничего, чем приятно меня порадовал, но через пару минут, когда я уже уселся за стол, обменялся приветствиями с Сюин, Даразом, Одом, Улофом, Донгмей и Стивом (Чжэн была поглощена разговором с официантом) и даже взял нож и вилку, чтобы приняться за закуску, я услышал за спиной довольно робкое: «Извините, вы ведь русский?» Да, он самый, хотя давно уже не. Непонятно, зачем добавлять вторую часть этой дежурной фразы, что за подлая боязнь, высокомерие, смердяковщина. Русский я, так как родной язык мой русский, и все тут. Итак, да, русский и к вашим услугам. Дело было пустячное – помочь разобраться в меню, точнее, в двух меню, а то за обедом принесли непонятно что и непонятно, как это есть. «Володя». – «Петр. Очень приятно. Вот смотрите, всегда есть два меню, китайское и европейское. В первом, понятное дело, китайская еда. Во втором – европейская. Если вы не любите китайскую, то вопрос решается просто – прямо сейчас и на ближайшие две недели». – «Вообще-то мне нравится китайская, у нас в Самаре иногда ходим с женой в китайский ресторан, утка, лапша, все такое». – «Боюсь, утку вам здесь не дадут, а лапшу, да, рано или поздно выставят. Тогда можно перемежать, скажем, дня три питаться привычной едой, а потом один день – местной. Кстати, интересно, когда мы пересечем границу Китая, второе меню станет соответствовать той стране, по которой наш поезд будет ехать? Или так как экспресс поднебесный, китайский, то одна из опций так и останется неизменной, до конечного пункта?» Вот примерное содержание нашего разговора, в ходе которого личность моего бывшего соотечественника была раскрыта и – к вящему его облегчению – установлен контакт. Помощь в выборе блюд была оказана, и даже достигнута договоренность, что и в будущем подобная пустяковая услуга также не обременит. А что, вполне милый парень. Нельзя судить по внешности, нельзя. Социальные стереотипы питают мизантропию.

Уже и суп съеден, а Чжэн все в чем-то наставляла официанта, а тот невозмутимо кивал головой, иногда вставляя короткие реплики. Пришлось поинтересоваться у Сюин, что происходит, не переведет ли она. «Ах, когда вас не было, случился ужас, Чжэн начала есть, а потом схватилась за горло и задыхалась. Страшно очень. Донгмей подбежала к ней, усадила, что-то такое делала, в общем, у Чжэн аллергия на определенные продукты, она заранее просила официанта приносить ей специальную еду, но повар то ли не послушался, то ли просто схитрил. И сейчас Чжэн угрожает, что напишет жалобу, и Стив напишет жалобу, и всех их уволят, официантов, поваров, менеджера». – «Но, Сюин, ведь нет Интернета!» – «Как раз об этом официант и говорит ей: не пишите жалобу, мы все исправим, забудем этот случай, за это мы будем бесплатно угощать вас напитками всю дорогу». – «Круто! Было за что пострадать». – «Нет, она говорит, что вообще не пьет, так что пусть угощают Стива». Я посмотрел на британца. Он сидел уже совершенно багровый от ярости, хотя и не понимал почти ничего из разговора. Когда Чжэн обернулась к нему и перевела щедрое предложение официанта, Стив взорвался и сказал, что не нищий и на это разлитое в бутылки дерьмо, которые они выставляют под видом настоящего бара, денег у него хватит. В этот момент швед не выдержал и нервно обернулся. Дараз молча поглощал пасту с десять раз размороженным лососем, а Од, пытаясь хоть как-то снизить напряженность, предложил Стиву разыграть право на бесплатную выпивку среди остальных пассажиров, если уж сам он не хочется ею воспользоваться. Трюк сработал. Все – почти все, кроме Донгмей, Володи, Сюин, – захохотали. Ах, нет, молчал еще китаец. Он сосредоточенно цеплял палочками кусочки сырого мяса и овощей и клал их в кипящий горшочек, который поставили перед ним на работающей миниатюрной газовой горелке. Пока новая партия варилась, он извлекал то, что было помещено до того, кусок за куском, медленно обмакивал в плошечку с соусом и отправлял в рот, после чего принимался с довольным видом жевать, причмокивая. Китаец молчал.

Завершение ужина было вполне мирным, разве что Улоф спохватился было и попытался заказать стакан белого вина, не байдзю, а вот у вас в меню есть шардоне, вот его, пожалуйста, но порыв шведа разбился о каменный бастион спутницы, она жестом отослала официанта, попросив просто подлить горячей воды в стаканы, ее и его. Улоф с кислым видом прихлебнул кисловатую от лимона воду и продолжил ковыряться в пасте. Стали расходиться, договорившись встретиться здесь же, в вагоне-ресторане, через час, выпить, посоциализироваться, раз уж вайфая нет. Володя пообещал угостить меня за все мои переводческие труды. Вяло отказываться не было уже сил, да и особого желания. Стив расспорился с Улофом на обычную для иностранцев в Китае тему о том, как скоро, совсем скоро китайские товары окончательно наводнят Европу и Азию, что «пояс» удавкой обовьет горло европейской индустрии, что сопротивляться этому – не наш «путь», к тому же обреченный, но можно придумать какой-то трюк, не можно, а нужно, конечно же, но какой? реиндустриализация? зеленые не разрешат, а им еще китайцы и платят за отвагу, ну нет, это неправда, отнюдь, правда, я пишу об этом в своей новой книге, своих зеленых они в тюрьму, а чужим – деньги, но неважно, реиндустриализация Европы невозможна, вот вы и этот джентльмен, забыл его имя, Дараз? да, Дараз, вы специалисты, но работаете в китайской компании, не совсем, совместной, но штаб-квартира в Китае, значит, в китайской, а ведь выучились в Европе и могли бы там применить знания, но тут денег больше платят, не так ли? и да и нет, денег больше, но не только в этом дело, здесь интереснее, всякие возможности, странные задачи, многие вещи с нуля, а там, в Швеции, хотя я и наполовину немец, рутина. Здесь в разговор встрял Од с его – надо же, я тоже немец наполовину, откуда вы? Гольштейн? То есть еще и немного древний датчанин? смешно. Но ведь и монархический русский тоже немного, это уже я встрял, распрощавшись с Володей, ведь был же русским царем голштинец, да и чуть-чуть британский венценосный, добавил Стив, династия наша соседняя с Гольштейном, ганноверская. Остается выпить одноименного пива, добавил Улоф, оно отвратительное, но было бы красиво. Впрочем, здесь только «Циндао» и почему-то «Будвайзер». Вечером снимем пробу, хотя понятно, все то же самое. Расходиться не хотелось, можно было бы уже сейчас взять по стакану и расположиться у стойки или в креслах, но кресел еще не поставили, одни пустые столы с грязными тарелками, отодвинутые стулья, смятые салфетки. Горшочек китайца уже почти выкипел, он, уходя, забыл выключить огонь. ОК, тогда через час здесь же. Чжэн, проходя мимо нас, пожелала всем спокойной ночи. «Я – спать! Еле на ногах стою после приступа. Увидимся за завтраком!»

12

Как Атос, забаррикадировавшийся в погребе, приступаю к инвентаризации припасов. Не бургундского и анжуйского, не окороков и колбас – книг. Сколько придется прожить безвайфайной монадой? Два дня? Неделю? Все семнадцать дней? Никто не знает. Но я уверен: чем меньше здесь будет Интернета, тем счастливее китайские товарищи. Ведь с них же начальники спросят, мол, не случилось ли какого вольнодумства на борту? «Древний путь» обещал, конечно, пассажирам обогнуть Great Chinese Firewall, но стоит ли выполнять обещанное?

Наверняка они втихую выключили вайфай для собственного удобства. Значит, рассчитывать стоит только на телефон, но он заработает дня через два только, да и то ненадолго, до следующей остановки. В общем, полагаться, как всегда, на себя и на свои запасы. На путевой арсенал чтения. ОК, начистим ружья кирпичом, смажем замки аркебуз салом, пересчитаем патроны, проверим порох в пороховницах, наточим шпаги и алебарды. Сам себе Гримо.

Я достаю чемодан, который еще не определил в багажное отделение, и вынимаю две обернутые пластиковыми пакетами пачки. Это не все, что я читал или собирался в минувший год, но многое. Кое-что раздарил аспирантам, коллегам и соседям по экспатскому 12-му этажу кампусного дома для преподавателей. Книг пять летом передал домой с оказией. Так что осталось не очень много; к тому же на самом деле почти все, почти все, увы, прочитано. Ну ничего. Примемся за дело и рассортируем.

А. Прочитанное, перечтению не подлежащее. Закупленные по фунту в Oxfam старые мягкие издания детективов. А. Кристи – история про казнь американца путем нанесения двенадцати ударов. Очень китайский способ лишения жизни, кстати, напоминает казнь отрезанием тысячи кусочков, столь восхищавшую Батая и других фантазеров. Помню, в первый раз наткнулся на «нарезание дыни дольками» – такое вот есть еще милое курортное название методической гнусности перезрелой культуры – в романе Кортасара. Там какие-то интеллектуальные люди слушали джаз, беседовали, курили, пили и отчаянно старались быть hot. Дело происходит в Париже, конечно же, где еще. И вот там один из героев показывает другому, уже самому главному, некие фотокарточки, ах, чудное старозаветное слово, фотокарточки, мутные, размытые, а на них китайца, как дыню, нарезают другие китайцы. И вот когда уже многое отрезано, у казнимого на лице якобы восторг, энтузиазм и просветление. Дело – в романе, не на фотокарточке – происходит в конце пятидесятых, и как я мог знать тогда, когда это читал, в советском восемьдесят четвертом, что жил-был некий Жорж Батай, который особенно данным экстазом шинкуемого человека восхищался. Недавно в сети я наткнулся на статью, где еще один знаток замысловатого живодерства объяснял: француз все не так понял, паренек именно на этом конкретном снимке либо уже мертв, либо ему скормили такое количество опия, что все нипочем, чего бы и сколько ни отрезали. Аллегория послевоенного французского любомудрия: что-то такое отрыть, просто непристойное или непристойно страшное, наговорить всяческого красноречия, соблазнить неопытные умы – и в кусты или в могилу, а потом, сколько ни объясняй ложность изначальных посылок и отправных точек, уже ничего не изменить. Fake news. Sad. Конечно, соблазнительно предположить, что тетушка Агата придумала, как ей убить жертву – ведь главное в любом детективе это способ превращения живого организма в неживой, – наткнувшись на отчеты британских и американских офицеров и миссионеров о системе физических наказаний в правление тетушки Цыси, но нам ничего об этом не известно. Пусть Батай на том свете сочиняет. Да, двадцать пятому перечтению не подлежит, точно так же как и другая история той же тетушки Кристи о некоем докторе, убившем своего пациента. Уж с ней-то, по понятным причинам, следует ознакомиться лишь один раз; хотя сочинители детективов наверняка перечитывают ее в поисках технического вдохновения.

Еще одна книга про убийства, другой английской тетушки, но тетушки поинтереснее, пообстоятельнее. В ней все прекрасно, тщательно и детально: лондонский район Лаймхаус, рядомлежащий Уоппинг, чуть подальше – Уайтчэпел, мечты о недвижимости, вопросы приобретения недвижимости, вопросы оценки социального статуса персонажей исходя из характера и местоположения недвижимости, в которой они проживают, некоторые проблемы школьного, университетского и религиозного воспитания в послевоенной Англии, офисная психология, меню офисных ланчей и многое другое, имеющее отношение к первой половине девяностых. Компьютеры тогда еще редки, как редки были клерки из Сити, отважно решившие поселиться в Ист-Энде. Ну и, конечно, там убивают довольно замысловатым, но вполне правдоподобным образом, плюс вишенка на торте, мелкая деталь сценографии смерти, делающая исчезновение человеческой жизни невыносимо – и пошло – жуткой. Какая-нибудь игрушечка на трупе. Или лужа блевотины рубинового цвета, покойная перед смертью пила дешевое болгарское каберне. Тончайший намек для любителей жанра sapienti sat: именно тогда, в начале девяностых, в Болгарию приехали западные виноделы, попытались устроить здесь новый винный рай, времена еще до сокрушительного триумфа Южной Африки и Чили с Аргентиной. Пару лет новое болгарское было очень неплохим. Но потом все пошло вразнос, и где оно нынче? Давно не видел его в супермаркетах. Думаю, автор романа о трупах в Лаймхаусе держала руку на винном пульсе, респект и уважуха. Впрочем, под конец книгу она запортила историями про французских коллаборантов. Ну ни к чему это и сколько можно. Дурной вкус вроде крымского вина. Кладем обратно в чемодан.

Вот толстый том еще об одном убийстве, но переведенный на английский. Утеха доцентов кафедр сравнительного литературоведения и культурной истории, семиотики тож, если таковые еще остались, – здесь отправляют на тот свет не кого-нибудь, а великого семиотика, а мы-то думали, что сам попал под машину. И понеслось. Трупы здесь, трупы там. Париж, 1980-й, ветеран Миттеран, элегантный Жискар, лысый команданте Мишель, депилированная грудь некоего нового философа, болгарские теоретики, Болонья, Умбертово эхо, итальянские анархисты, очень красные бригады, очень красное вино, пузырится просекко и структуралистский жаргон, герой одного старого американского романа в качестве одного из главных героев этого, совсем нового. О другом герое хочется спеть: «Как ныне сбирается вещий Баярд». Грубая и ужасно смешная книга, но, как и в случае шуток мистера Бина, одноразовая. Убираем к английским тетушкам. Туда же отправим ирландского племянника тетушек, безупречно отпечатанного в пижонском издательстве, он неторопливо эссеизирует банальности, несчастный депрессант катится по жизни на колесах антидепрессантов, ах, ушла моя девушка, покончим же с собой, нет, сначала перечтем Джоан Дидион и восхитимся той, что так непохожа на меня, лысеющего задрота, и только потом покончим с собой, нет, вот еще надо пару слов о Зебальде, ну да, и Сирил Коннолли, ленивец, ах, как хорошо быть ленивцем и не зарабатывать на жизнь пером, но жизнь, да, стоит ли она того? мигрени опять же мучают меня, как жить дальше? как умереть половчее, чтоб дальше не жить? Вот в чем вопрос. Я остановился на 88 странице и дальше не продвинусь никогда. Но не отдал книгу, в Х. некому. Подарю знакомому восточноевропейскому интеллектуалу, чтобы не слишком-то жовиальничал. Завернул в пакет с надписью Huawei и уложил в нижний левый угол разверстого на полу чемодана.

B. Прочитанное, потенциально подлежащее перечтению. Да, но исключительно потенциально, на крайняк, как жмущие пальцы кожаные ботинки, оставленные на случай катастрофического голода. Тоже перевод на английский, то же пижонское издательство. Энергичная восточноевропейская тетенька любит путешествовать. Обожает аэропорты (любопытные описания этих монструозных стеклянных пузырей, гигантских сосудов, к которым присасываются железные птицы, чтобы поглотить или извергнуть очередную партию пассажиров). Еще – обсессия по поводу консервации мертвых тел или отдельных частей тела, а также органов. По этому поводу несколько – сегодня неизбежных – историй о знатных анатомах и прозекторах прошлого, а также сюжет о нынешнем, недавно покинувшем наш мир революционере в области сохранения неживых тканей. Вещи познавательные, но уже не возбуждает. Сейчас все кому не лень, носятся с трупами. На Западе, конечно. Вот он, закат. Китайцам все равно: они за деньги поставляют тела казненных одному европейскому господину, который сдирает с трупов шкуру и выставляет на наше обозрение то, из чего мы состоим. За деньги, конечно. Так что Маркс не прав: не товар-деньги-товар, а другая схема. Деньги, выплаченные европейским господином китайцам, – товар в виде выставки несвежих, но освеженных человеческих тел, – деньги, вырученные от продажи билетов европейским господином. Но все-таки главная тема этой книги – перемещение не мертвых тел (и их частей), а живых. Путешествия, побеги, убеги. И есть несколько отличных историй об этом. Капельница последнего милосердия, ради которой пришлось прилететь с другого конца мира. Профессор, читающий зажигательные лекции о мертвой культуре пассажирам морского круиза, становится мертвым при виде виннопенного; пока был жив, он, перед тем как испить вина из чаши, опускал в нее пальцы, потом торжественно брызгал вокруг, произнося ритуальные фразы на непонятном языке. Вот этот кусок стоило бы перечесть, я уверен, что автор была знакома с моим – покойным ныне – знакомым профессором С., который, собираясь выпить, проделывал всякий раз именно этот ритуал. Отложим на столик, потом придумаем какую-нибудь книжную полочку. Книжная полка Поднебесного Экспресса.

C. Прочитанное, перечитанное много раз, подлежащее перечтению. История одного юного немецкого кораблестроителя, который приехал навестить родственника в медицинском учреждении и застрял там на семь лет. Неспешная жизнь на медленной дороге к смерти, после которой труп со свистом отправляют в мир здоровых для совершения соответствующих ритуалов. Все, что нужно для счастья: безделье, изобилие отличной еды и замечательного алкоголя, длинные обстоятельные разговоры об отвлеченном, но на самом деле насущном, куда уж насущнее, любовные интрижки в замкнутом пространстве, долгие прогулки, чистый снег, чистый воздух. Персонажи постепенно вымирают, некоторые уезжают, герою уже почти не с кем поговорить, и в конце ничего не остается, как только вернуться в мир здоровых и там с честью погибнуть на войне. Книга о болезни, каковая есть содержание жизни, о жизни как болезни и о том, что избавиться от болезни – значит умереть. Книга post mortem. Я взял ее с собой в город X., чтобы проводить за ее перелистыванием долгие пустые вечера, которые предвидел и которые действительно наступили, составив реальное содержание моей жизни там; будто догадывался, что буду лежать на черном диване меланхолии в гостиной скверной съемной квартиры и читать о том, как молодой немецкий кораблестроитель лежит на балконе, в шезлонге и то читает книги о биологии и теологии, то просто смотрит в снежную тьму и думает непонятно о чем, то есть понятно – об устройстве мира, он, как выразился гениальный русский переводчик романа, «правит». Х. стал моей волшебной горой, я правил почти каждый вечер, так пролетел год, я и не заметил. Мое купе вполне приспособлено для этого, даже еще в большей степени; в Поднебесном Экспрессе кормят, поят, да и поговорить, в сущности, можно медленно и о разном. Только вот никто не болеет здесь; значит, не живет. Или все-таки?

D. Недочитанное, подлежащее дочитыванию. Еще один неторопливый немецкий роман, но длиннее и шире, роман без берегов. Я осилил больше тысячи страниц, примерно тысяча еще осталось. Чем все кончится, не знаю, но, на чем все держится, понятно. Есть два мертвых тела. Одно вначале – некоей юной девушки, странным образом исчезнувшей на корабле во время плавания. Ее ищут, особенно стараются ее отец и ее жених. Не находят. Происходит авария, корабль тонет, эксжених (или как это назвать – «превдовец»?) вступает в любовные отношения со столь же юным моряком, который, как выясняется, девушку убил. В конце концов – повествование забегает вперед, почти к финалу, чтобы потом равномерно и периодически возвращаться к разным хронологическим пунктам между исходной и конечной точками – повествователь, он же эксжених, живет уединенно на северном острове, в хуторском доме, в одной из комнат стоит огромный сундук, в сундуке лежит тело мертвого эксморяка, наверное, набальзамированное или что-то в этом роде – тут уж я не специалист, надо звать энергичную восточноевропейскую любительницу путешествий и анатомичек. Герой живет в пространстве между двумя трупами – исчезнувшим в морской пучине и всегда присутствующим рядом с ним. Живет между двумя мертвыми любовями. Еще там много интересного про музыку – роман не какой-нибудь, немецкий все же, а автор и вовсе зарабатывал на жизнь починкой и настройкой церковных органов, – а также про нравы жителей отдаленной норвежской деревни. Интересно, если набальзамированное тело спрятать вот под эту купейную полку и ехать на ней все семнадцать дней, что будет? А ничего не будет. Есть еще одна книга, написанная немцем, но на английском. Немец был коммунистом и гностиком разом, сходился в начале тридцатых на кулачках с нациками, после 1933-го бежал в Британию и стал великим буддологом. За мемуарами буддокоммуниста я гоняюсь уже много лет, а его более конвенциональные сочинения всегда присутствуют в моей персональной ротации перечитывания. Перед отъездом в Х. выпала вот эта, наверное, самая лучшая, для такого простака, как я. Я и взял. Перечел благонамеренное предисловие коллеги автора, мизантропическое предисловие автора, главу об общеизвестных основаниях этой религии (религии?), главу о монашеском буддизме, главу о народном буддизме, главу о «Школе Древней Мудрости», главу о «Школе Новой Мудрости», главу о буддизме веры, главу о йогачаринах, но потом застрял. В Х. я ходил в буддийские храмы и монастыри самых разных школ, наблюдал монахов, поющих мантры и играющих в пинг-понг, толпился среди зевак в проходных храмовых дворах, фантазировал, о чем просят в записочках и что загадывают, ставя дымящиеся палочки и свечечки, развлекался сравнительным анализом выражения лиц и длины мочек ушей разных будд, даже вкушал веганскую еду, прекрасную, прекрасную, в одном из монастырей, но все это не имело никакого отношения к тому, что написано в книге энглизированного немца. Помнится, я рассердился. Я всегда думал и продолжаю думать, что буддизм – это о том, что ничего нет. А буддизм в городе Х. был о том, что все есть, даже избыточно много всего есть. Наверное, потому рассердился, что невнимательно читал главу о народном буддизме и так и не дошел до главы «The Tantra, or Magical Buddhism» – и особенно до последней, с немыслимым для наших времен, изъеденных ржавчиной корпоративного жаргона, названием «Non-Indian Developments». Сегодня так назвали бы британскую строительную компанию, что возводит дома и жилые кварталы для скрытых расистов, не желающих обитать рядом с выходцами с Индостана. Что же, перечтем и это. Но вот интересно – почему я не помню почти ничего, хотя книга-то выпадала в ротации уже раза три? Ну да, ничего нет, значит, и памяти нет. Ах да, вот еще одна: швейцарец пишет о меланхолии. Читал перед сном, между ритуалом «правления» на черном диване и провалом в черную пропасть сна. Прекрасная нудная скучная книга, принимать по паре страниц каждый вечер. Швейцарец прежде, чем стать классиком гуманитарных познаний, выучился на доктора, отец его тоже был доктор, именно он был вызван к еще одному немецкому писателю, который умирал в Женеве. И умер. И отец швейцарца принял последний вздох того, кто сочинил героя, который хотел отменить реальность, а вышло так, что реальность отменила того, кто сочинил этого героя. Впрочем, кого она только ни отменила и не отменит – эта ваша реальность.

E. Нечитаное, подлежащее чтению. Не так много. Сборник прозы китайца семнадцатого века, взятый в Х. из непонятно каких соображений. Ну то есть понятно, конечно, из каких, из тех же, когда, отправляясь на Корфу, берешь «Bitter Lemons», а в Пермь – «Детство Люверс». Каждый раз кончается ничем, но ничто лучше разочарования. Весьма буддийская мысль. В общем, 350 надежных старокитайских страниц в надежном русском переводе. А вот стихи старолондонца, он потом на прозу перешел, живет недалеко от меня. Название обнадеживает: «Flesh Eggs and Scalp Metal». Плохо только, что это стихи быстро кончаются, как патроны к браунингу. Наконец, книга самых больших ожиданий, специально припас для финала своего затворничества в Х. Один поляк, что живет в экснемецком городе, но не в Кёнигсберге, конечно, в другом, тоже у моря, решил сочинить историю о том, как в том городе целый год жил один молодой немецкий кораблестроитель – перед тем, как отправиться в медицинское учреждение навещать больного родственника. Вряд ли великое сочинение, но ведь, как говорил один поэт, главное – величие замысла, не так ли?

Книги о смерти и мертвых людях. Книги о том, что было. Ни строчки о будущем. No future for you and me. Пассажир Поднебесного Экспресса поворачивается к будущему задом, к прошлому передом. Из избушки на курьих ножках вот-вот вылетит Баба-Яга (чарин). Она несет своему возлюбленному Кащею яичко всмятку на завтрак. Кащей всегда завтракает, он поедает субстанцию завтра, яйцо неуедаемое. Тщательно пережевывая завтра, старик Кащей шьет баснословной иголочкой саван бессмертия.

Ну и, конечно, Монтень. Нет, я не забыл, просто он всегда под рукой.

Так что прорвемся на Запад, не ссать, Гримо.

13

Здесь будут приведены истории из жизни некоторых пассажиров Поднебесного Экспресса, которые они сами поведали в процессе социализации в вагоне-ресторане, превращенном вечером в вагон-бар. Самому мне не пришлось ничего рассказывать – по причине словоохотливости сидящего рядом со мной Володи, да и многих других тоже. Зато можно было спокойно послушать о жизни людей.

Од (кока-кола). Бабушка, которая из Кёнигсберга, говорила на специальном немецком языке. Не как в Германии сейчас. Сам Од тоже странно говорит на родном языке. Именно родном, в школу ходил в Германии, в Баварии, с ее идиотским диалектом, зато потом отец увез в Норвегию и вернулся Од, только когда поступил на медиахудожника в Карлсруэ. Но лучшие проекты – в Норвегии. Один раз с приятелем ставил оперу на острове Вардо, уже совсем близко к Северному полюсу. Это было круто: оперу сочинил приятель, выписали певицу из Мурманска, танцоров-саами из Карасйок, а Од делал сценографию и световое шоу. Представление на открытом воздухе. Декабрь. Но не холодно, минус пять всего, море же и теплое течение. Зрителей было человек пятьдесят – местные жители и несколько шотландцев, приехавших на остров наблюдать за птицами. Но потом правительство в Норвегии сменилось, денег на искусство дают меньше, вот и пришлось уехать в Китай. Здесь спрос большой – световые шоу, дизайн открытых пространств и прочее. Если не обманывают, то платят нормально. Всегда мечтал проехать через всю Евразию на поезде. Времени достаточно, чтобы подготовить выставку в Варшаве. Будет в начале апреля, если окажетесь в тех краях, приходите посмотреть.

Стив (перешел с бренди на водку с апельсиновым соком). Особенно и нечего рассказывать. Учился в SOAS на синолога, но стал журналистом. Что-то делал на телевидении, сочинил несколько книг о Китае. Последняя – изложение китайской истории от тайпинов до Тяньаньмэня. Сейчас вот ездил на два года, читал лекции в разных университетах, брал интервью, писал книгу о китайском капитализме. Да-да, капитализме, какой там коммунизм. Все одержимы деньгами, даже больше, чем в Америке, даже больше, чем у нас в Британии, что уж совсем невероятно. Везу Чжэн в Британию. Пора зажить семейной жизнью, ведь уже 65. Анекдот об Эрике Хобсбауме. Анекдот о Джоне Мейджоре. Нелепая сцена в «Веселом гусаре» в Сохо, там был Хитч, году в семьдесят девятом это случилось, перед выборами как раз. Пива не пьет. Виски тоже. В старости надо беречь здоровье.

Дараз («Циндао», «Будвайзер», виски). Когда было девять лет, лежал в палатке ночью, родители спали, а он тихонько слушал «Радио Люксембург» на французском. Чтобы выучить этот язык. Из Эрбиля семья бежала от Саддама – вместе с другими курдами – на восток. Оказались в Иране, потом – в Сирии, потом – в Голландии, там и в школу ходил. Да, немецкий, голландский, ну он почти немецкий, не очень сложно было, английский, без него никак, курдский, конечно, арабский, немного персидский. Любит языки. Но самое большое счастье – французский. Учился на химика в Женеве, там и выучил. Живет в Бирмингеме. Работал в университете, потом в компании, потом завербовался в Китай – пора покупать большой дом, старого не хватает на всех, жена, двое детей. Показал их фото. Рассказал об успеваемости старшего. Рассказал о профессии жены – учитель музыки и музыкальный психотерапевт. Действительно, такая профессия существует. Едет забирать их всех к себе в Китай. Снял прекрасную квартиру в пригороде Х. Показывает фото квартиры и описывает приключения, связанные с ее поиском и наймом. Есть, конечно, проблема со школами, но мы решили отдать старшего в китайскую. У них хорошие школы. Серьезно готовят, особенно по естественным наукам, не то что у нас. И китайский выучит, пригодиться. Жене тоже работу нашел. Немного страшно, но отступать поздно – только что взяли ипотеку, купили под Бирмингемом новый дом, нашли жильцов, надо сделать карьеру в Китае, а потом вернуться домой, в Британию. Нет, за политикой не следит, хотя слышал о курдском референдуме. А что, народ имеет право высказаться.

Володя («Циндао», виски, от предложения попробовать байдзю отказался. Рассказ Володи составлен из его отрывочных реплик, сделанных в ответ на мое краткое изложение на русском историй наших попутчиков): На фоне других здесь собравшихся у него все хорошо. Никуда из дома уезжать не надо. Работает в местной партийной организации, понятно какой. Городская. Курирует работу с сельскими районами. Вот и послали в эту командировку, перенимать опыт на семинаре для глав районных образований в Х. Приглашают русских часто – у нас же великая дружба опять. Встретили, кормили-поили, два официальных заседания с речами, потом повезли по деревням. Хоть и грязно, но у них круто. И деньги в деревне есть. И в городе Х. их до хрена. Строят сразу пять линий метро, прикиньте, пять линий сразу. У нас от одной такой стройки любой город тут же загнется. Вообще у китайцев хоть и бардак, но порядок. Все как надо. Серьезные люди – если что нужно, сразу скажут, а то и потребуют. Все потому, что никакой сраной политики, этих выборов-шмыборов, ничего. Партия наш рулевой, и точка. Начальник партии – начальник государства, он рулит рулевыми. Нам бы так. Путин, конечно, молодец, но что-то не получается у него, я-то знаю, езжу в наши районы, нищие, все нищие, да и в Самаре у нас не шибко. Ну воруют. И что – что воруют? В Китае тоже воруют, но дело делают. Просто у нас народ такой (далее следовала длинная тирада о русском национальном характере, о невозможности ничего поделать с таким народом, о том, что в России нужен царь, а не эти пидорасы-журналисты и всякие там либералы, что Сталин да, перегнул немного палку, у него самого, Володи, прадеда сгноили в лагере, ну дело прошлое, а вообще с нами, русскими, надо пожестче, а уж тем более с нацменами всякими – все эти рассуждения я выпускаю за общеизвестностью содержания и из экономии места). Далее Володя предложил взять в качестве яркого примера свою собственную жизнь. Ему тридцать два года. Отец был инженер, мать – учительница. Школа пришлась на девяностые, ну понятно, что там было. Отец сделал бизнес, ремонтировал машины, наезжали менты с бандитами. Один раз сильно избили, переписали бизнес на себя, отец болел долго, бедствовали, но как-то вытянули. Потом пришел Путин, и все поменялось к лучшему. Бандиты ушли, остались одни менты, стало ясно, с кем дружить. Наступила ясность. Мать ушла работать в избирком, отец подался в компанию ВОХР обслуживать у них оборудование, чинить, все такое, плюс компьютеры, он быстро научился, умный. Я закончил истфак, не зря за Сталина и царей базарю, материалом владею и сейчас книжки по русской истории читаю, о Старикове слыхали? Под конец разговора Володя несколько меняет тему и рассказывает о своей семейной жизни и о том, как они с женой мечтают потихоньку перебраться в Европу. Дочке пять лет, когда вырастет, хорошо бы отправить ее учиться в Чехию, пусть зацепится, а потом и нас перетащит. В общем, сейчас нужно денег побольше сделать.

Улоф («Циндао», красное вино, «Циндао», водка с апельсиновым соком). У Улофа с Донгмей – предсвадебное путешествие. Обычно люди ездят в свадебное, проводят в красивых местах медовый месяц, но они решили по-другому. Во-первых, они уже не очень молоды. Во-вторых, у Донгмей работа плюс дочь. Да, от первого брака, ей уже пятнадцать, возраст, требующий внимания и опеки. Нет, не как у нас на Западе, никакого секса, наркотиков, никакой гулянки, в Китае другое. В пятнадцать надо начать готовиться в университет. Учить до полуночи, в шесть вскакивать и бежать в школу. Донгмей дома запретила Интернет для дочери, пусть делает уроки, а не в игры играет. Но сейчас она с бабушкой, может перехитрить старую женщину, в технологиях не искушенную. Донгмей переживает. Честно говоря, она не очень хотела ехать со мной в Европу, предлагала в Дубай или в Таиланд. Но я настоял – она же профессор, хоть и математики, так что должна познакомиться с моей культурой. Уверен, ей понравится в Париже. И в Венеции. Не может не понравиться – я заказал хорошие отели, потратился ужасно, но что поделать. У нее это второй брак, у меня первый, надо сделать так, чтобы это событие запомнилось. Мой отец был семиотик – не знаете, что это такое? как-нибудь расскажу, – и он назвал нашу с Донгмей свадьбу знаковым событием. Восток встречается с Западом. А ведь еще пятнадцать лет назад я сидел в пригороде Стокгольма и о Китае даже не мечтал. Работал учителем после университета, физику и математику преподавал. Отец был не очень доволен, да и мама тоже, уговорили получить второе образование, стал менеджером и специалистом по логистике. Какой из меня логист? (С этого момента речь Улофа начинает терять связность, сказывается действие алкогольных напитков, особенно в столь нелогичной комбинации). Улоф высказывает сомнение в том, что он хороший менеджер и специалист по логистике, ссылаясь прежде всего на свою скверную память. Он утверждает, что не помнит почти ничего. Имя своей будущей супруги пришлось написать на клочке бумаги и иногда тайком вытаскивать его из кармана и читать, чтобы обращаться к ней в разговоре. Один раз она поймала Улофа за этим, но не поняла, в чем дело, так как решила, что он прячет там фляжку со спиртным. Донгмей, как многие китаянки, не пьет и следит за здоровьем. (Сеанс самокритики продолжился, перемежаемый, впрочем, уже почти открытыми выпадами в адрес некоторых китайских традиций и образа жизни в целом). Улоф утверждает, что ничего не помнит совсем. Скажем, ему кажется, что он где-то видел раньше спутницу Стива, но Дараз уверил его, что это не так. Или вот пример: за три года работы в Китае, в китайской компании, за год знакомства с Донгмей он не смог запомнить ни одного иероглифа. А ведь берет уроки языка, и Донгмей все время объясняет, но тщетно, буквально за месяц перед отъездом пошел в лавку купить соевый соус, специально выучил, что должно быть написано на этикетке, а в результате купил рисовый уксус! Он же тоже темный, да и бутылка не очень прозрачная, перепутать легко. А правильные иероглифы он забыл.

В вагон-ресторан входит Донгмей, она вежливо улыбается всей компании, заказывает стакан свежевыжатого сока и садится рядом с Улофом. Швед умолкает. С несколько преувеличенной торжественностью он чокается с невестой, явно пытаясь сделать вид, что пьет тоже сок. Донгмей говорит, что ей стало скучно сидеть одной в купе, ведь Интернета нет. Улоф заторопился и объявил, что пришло время наконец-то хорошенько изучить карту Бургундии, ведь они поедут туда, в город Везле, смотреть собор, где проповедовали Второй крестовый поход. Будущие супруги приканчивают напитки и уходят. Оставшиеся некоторое время молчат, но потом, пожелав друг другу спокойной ночи, также начинают расходиться. Дараз не может найти бумажника, и официант с асимметричными морщинками, исполняющий вечерами функции бармена, помогает ему. Закрывая за собой дверь вагона-ресторана, я увидел, как оба они ползают между креслами на четвереньках.

Второй день

1

Конечно же, я проспал и на завтрак пришел к холодной овсянке и каменным тостам. Зато кофе горячий и яйца сварены как надо. Жить можно. Сюин лениво дохлебывала загадочный китайский напиток; очевидно, она осталась из вежливости, поприветствовать учителя. Спалось ей, как и мне, превосходно: перестук колес, отрезанный от сети ломоть смартфона, полная тьма и тишина. «Ночью в соседнем купе – не в вашем, конечно, с другой стороны – кто-то довольно громко разговаривал, но недолго». Впереди пустой день, и Сюин просит у меня чего-нибудь почитать. Вот так бы во время учебного года.

Вагон-ресторан полупуст. Уверен, китаец был первым, кто пришел, вкусил и ушел. Пустую посуду на его месте уже убрали, чтобы не разгневать красно-белого русского, но забыли салфетку, она упала на пол, да так там и осталась – флаг капитуляции перед невозможностью сделать вид, будто ничего не было. Всегда что-нибудь останется: улика, след, капелька, отпечаток неловкого пальца, табачное волоконце или запасная пуговичка из тех, что зачем-то пришивают внизу рубашки. Володя, забыв о кофе, складывал на айфоне пасьянс. Видно, ему скучно; пришлось нарочито деловито проскользнуть мимо его стола к своему месту, будто Сюин ждала меня с каким-то срочным делом. Впрочем, поздоровались и улыбнулись друг другу. Ода не было – то ли уже, то ли еще, а Дараз, сосредоточенно выковыривавший ножом мед из углов мелкой пластиковой ванночки, приветствовал меня неясным мычанием, не поворачиваясь. «Ничего, ничего», – пробормотал я, не желая вступать в дальнейшие контакты, иначе температура моей овсянки упадет с отметки живого человеческого тела до трупного хлада. Стив оторвался от толстенной растрепанной книги в мягком переплете, кивнул и остановил проходящего официанта. С помощью нескольких китайских слов и жестов он пытался попросить принести кофейник, а не чашку кофе. Удивительным образом, второй официант, без каких бы то ни было морщин, симметричных или асимметричных, ответил ему на приличном английском, да, сейчас найдем какой-нибудь сосуд и нальем туда много кофе. Все будет через три минуты. Британец опять превратился в ребенка, страшно обрадовался, услышав родной язык, похлопал по плечу официанта и в восторге обернулся в нашу сторону. Его большие старые пальцы сложились в кружочек. ОК. Чжэн не было, и следов ее присутствия тоже. Надо бы, конечно, поинтересоваться ее здоровьем, но чуть позже, на сытый желудок. Улоф с Донгмей, видимо, завершив ночью стадию горячей войны, которая последовала за вчерашней холодной, находились в фазе peace and love. Они ворковали.

Дараз, дочиста выскоблив ванночку, медленно отложил нож, осушил чашку, осторожно отодвинул стул и встал. Помедлил, лениво поглядел в окно. Заметно, что идти в купе ему не очень хочется, да и вообще он просто не знает, чем заняться. Такое бывает с трудягами, оказавшимися в ситуации вынужденного безделья. Он был даже одет весьма тщательно и торжественно – а ведь всего лишь только завтрак второго дня путешествия… На Даразе узкие джинсы, мягкая красная рубаха и коричневый пиджак. Пиджак щеголеватый, с некоторой восточной орнаментальностью; вместо пуговиц на обшлаге рукавов – рядок каких-то булавочек, то ли стрел, то ли дуэльных пистолетиков. Переведя взгляд на Сюин, я понял, что Дараз не один такой, она тоже принарядилась. Так и понимаешь, как на самом деле люди проводят большую часть времени жизни. Вырубили вайфай, и вот уже некоторые от нечего делать наряжаются. У остальных изменений в стиле одежды не наблюдалось: предсвадебные путешественники слишком поглощены друг другом, а британец… ну он просто привык. Человек привычки. Он и остаток жизни спокойно просидит без Интернета. Молодец. Некоторую загадку представлял только русский; вряд ли в его чемоданах покоятся толстые тома сочинений Карамзина, Фоменко и Старикова. С другой стороны… Я вообразил себе эту жизнь, разбитую на фазы пассивного залегания и взрывов алчбы, страха, надежды; однообразные поездки по убогим райцентрам, перемежаемые вызовами на ковер и селекторными совещаниями (или как там это сейчас у них называются), и вдруг начальство спускает сверху нечто. А при нечто – денежки. Возникает суета, реверберируют нервы, жужжат пилы распила, на скорую руку стряпаются операции прикрытия, венчает процесс немногословная дележка – и вновь штиль. Поднебесный Экспресс идеально вписался в эту схему. Фаза пассивного залегания. Игр в телефоне и лэптопе навалом. Так что особой скуки нет – и нет никаких причин тратить время на прикид. Но вот с кем не понятно, так это с молчаливым китайцем и с Чжэн. Пришел ли первый в том же костюме, что и вчера? Какая на нем была рубашка? А Чжэн? Скучно ли ей? Чем занимается в своем купе? Неужто еще спит?

Будто подслушав мои мысли, Стив оторвался от книги, тряхнул головой и сказал: «Черт, а где же Чжэн»? Сюин повернулась к нему и, кажется, первый раз за все время внимательно посмотрела. Спросила меня на русском: «Где же она?» Я ответил, что, наверное, спит, ведь вчера пришлось рано вставать, да еще этот припадок был. Донгмей – тоже, кажется, в первый раз – обнаружила существование Сюин как достойного социального существа, с которым можно обмениваться взглядами и словами. Слова были китайские. Сюин ответила ими же, а потом тихонько мне перевела: «Она беспокоится. У Чжэн вчера был сильный приступ». Дараз оторвался от окна, в котором последние четверть часа показывали унылые пажити, и предложил Стиву постучаться и спросить у Чжэн, все ли в порядке. Стиву не очень понравилось такое – даже столь невинное – вмешательство в его частную жизнь (на орбите которой, как ему казалось, по эллипсу вращается Чжэн, то приближаясь – когда ему это нужно, – то удаляясь), но делать нечего. Сунув книжку под мышку, он направился к выходу из вагона-ресторана. Вообще это было странное утро, когда социальные перегородки и лесенки стали расшатываться: проходя мимо Володи, Стив вдруг обратил внимание на узор олимпийки и даже несколько затормозил. Ему очень хотелось показать, что стучать в купе Чжэн он идет не потому, что ему кто-то там посоветовал, а он давно собирался, между прочими делами. И вот одно из дел – рассмотреть побеги белой хохломы на алых Володиных плечах. Володя, поглощенный пасьянсом, ничего не замечал. Стив перевел взгляд с русского плеча на экран телефона, который русский держал перед собой. Не найдя там ничего интересного, британец двинулся дальше, еще раз слегка задержался у выхода, прочел название англоязычной газеты, несколько экземпляров которой – вместе с меню и рекламными проспектами – торчали из подвешенной на стене корзиночки слева от выхода, и вышел в коридор.

В дверях он столкнулся с Одом, тот спешил в вагон-ресторан. Так я и знал, современный художник спит долго. Причесаться он не забыл, впрочем, как и захватить свой айпэд, но было заметно, что на душ времени не хватило. Точно так же, как Стив несколько минут назад, Од обратился к официанту с несколькими корявыми китайскими словами и жестами, умоляя извинить его и дать хоть что-нибудь, но, главное, кофе. И точно так же как в разговоре с британцем, официант изумил пассажира, ответив на английском, причем положительно: ничего страшного, завтрак сервируем, правда, только европейский, а не китайский. Благодарность Ода была выражена с истинно скандинавской медлительностью, впрочем, глубокая. Он уселся на свое место, я помахал ему рукой. Как и прочим, возвращаться в купе мне не хотелось, вполне можно поболтать с художником о милых европейских пустяках, посплетничать о кураторах и распорядителях фондов, которых мы с полунорвежцем, как я догадываюсь, знаем хорошо. Он – по роду своей деятельности, я – оттого, что что-то когда-то для этой братии переводил. Но Сюин ждала, я же обещал выдать книжку почитать. «Оставляю вас, дорогой художник, наедине с холодным завтраком. Bon appétit!» Од отхлебнул сока и заскользил по зеркальной поверхности девайса. Тихонько заиграл эмбиент. Мы прошли мимо будущих молодоженов, которые, впрочем, тоже уже встали, и мимо слепо-глухого Володи. В вагонном коридоре пусто, только где-то в середине Стив размеренно стучал в дверь купе.

Британец странно изменился за пару минут. Уходил немолодой джентльмен на отдыхе, уверенный в себе, вальяжный, слегка самодовольный и уж точно самодостаточный, а здесь, в коридоре, стоял испуганный старик, не в панике, конечно, но явно потерявший равновесие. На ярко-розовом лбу выступил пот. «Не отвечает. Не открывает и не отвечает». Сюин предположила, что, может быть, спит, вот она сама, Сюин, крепко спит, не добудишься ничем, так что не стоит, наверное, беспокоиться. Бывшая аспирантка была рада случаю поговорить на английском с носителем языка, к тому же поговорить хорошо, правильно – да и с пользой для общества. Надо же успокоить пожилого иностранца. Но иностранец, казалось, и не слышал ее. Собственно, и не видел. Меня тоже. Стив смотрел поверх моего плеча в окно и беззвучно шевелил губами. Сюин постучала в дверь и громко отрывисто сказала что-то на китайском. Потом еще раз. Попробовал и я, непонятно зачем. Затем пришла очередь Донгмей. Стив страшно молчал. Улоф растеряно смотрел на подошедшего Дараза. За их головами я увидел, как из вагона-ресторана появился Володя и исчез в своем купе. Улоф попросил Донгмей найти проводника.

Заспанный проводник, медленный человек большого роста, с зачесанными на лысину волосами, шел по коридору впереди озабоченного шведа. Он улыбался, поигрывая связкой ключей, и вообще демонстрировал совершенно даосское спокойствие; было ясно, что ровным счетом никаких резонов вот так прервать дообеденный сон и разбираться с запертой дверью у него нет. Это был второй проводник, не тот, с которым я вел тонкие дипломатические переговоры об отселении от Сюин, я его если и видел, то только мельком. С этим я либо вообще не имел бы шансов договориться, либо он мог переместить меня в пустое купе просто так, бесплатно, чтобы в поступках не было причинности, а значит, вульгарности. Предстоящее ему сейчас наверняка было вульгарно, он знал это заранее. Но отказываться и не мог – служба, – и не хотел. Ибо отказ был бы обусловлен вульгарной причиной: нежеланием заниматься вульгарным делом.

Проводник не саботировал, о нет. Он протиснулся к купе, посмотрел на замок, повозился с ключами, потом, будто что-то забыл, хотел было вернуться к себе, потом еще раз перебрал ключи, мотнул головой, будто говоря сам себе, мол, ну и бог с ним (интересно, какой именно бог?), и на всякий случай еще раз постучал, негромко сказав что-то на китайском. Даже как-то обидно – будто мы все только что этого не делали. Хотя ему положено. Мало ли что? Подождав ответа с минуту, проводник отпер замок и медленно отвел дверь влево. Британец неожиданно ловко отодвинул его и протиснулся первым. За его спиной почти ничего не было видно, в купе темно, только в зеркале на дверке встроенного в левую стену шкафа отражались наши фигуры, освещенные сзади коридорным окном. Дневной дозор. Стив включил серый свет. Затем он вдвинулся внутрь, но мы за ним не последовали, оставшись на пороге, наблюдая внутренность купе первого класса. Честно говоря, я никогда не видел первый класс. Собственно, все то же самое, что и у нас, во втором, только справа над нижней полкой нет верхней и стол отчего-то отделан псевдодеревом. Или орнамент такой, как на двери туалета в вагоне-ресторане. Покушения на роскошь. Окно закрыто шторкой на ночь, пахнет то ли духами, то ли специальной отдушкой для одежды. Скорее второе; у меня дома такая есть. Мысли мои перенеслись в лондонскую квартиру, к тамошнему встроенному шкафу, в котором, как советуют искушенные в домоводстве английские тетушки, непременно следует держать мешочек с лавандой. Переехав на остров, я решил хоть в чем-то следовать образу жизни островитян и купил такой мешочек. Вообще это давно было, наверное, выдохся за четыре года. Надо бы новый купить. Только ведь забуду же – семнадцать дней. Хорошо, а если записать? Точно! Рука моя потянулась в карман за мобильником, чтобы оставить там заметку о мешочке с лавандой, но тут я вспомнил, где я и почему. Стряхнув ленивые никчемные мысли, я еще раз обвел взглядом купе. Странно, я вроде бы уже довольно давно размышляю о Лондоне, о шкафе, о лаванде, даже представил себе лицо тетушки Мэнди, а Стив все не двигается. На самом деле прошло не более мгновенья, такова разница между временем персонального потока сознания и общим, регулярным, отмеренным ровными нарезками, временем. Редко когда я настолько ясно видел эту разницу, именно видел, так как Стив не разгибался, а он человек немолодой, в таком положении больше десяти секунд находиться не сможет. И верно. Британец выпрямился, немного отодвинулся так, чтобы была видна нижняя полка, жестом правой руки как-то даже гостеприимно пригласив нас самих полюбоваться на открывшееся зрелище, и сказал: «Кажется, она мертва».

Странно, что никто не удивился, даже Сюин. Отсутствие Чжэн за завтраком отчего-то казалось настолько естественным, будто ее никогда в нашем вагоне не было, более того, будто она в нашем вагоне даже и не предполагалась. Но ведь она была, черт возьми. И предполагалась. И ехала вместе вот с этим человеком, который, опустив правую руку, молча смотрел на нас. В какой-то момент оцепенение прошло, группка людей, стоявшая на пороге купе, зашевелилась, швед сказал «боже», Дараз сказал «ужас», Сюин сказала что-то на китайском. Донгмей сказала что-то на китайском, Стив не говорил ничего. Проводник тоже. Донгмей еще раз что-то сказала на китайском, но уже проводнику. Тот сказал «хао» и ушел за напарником. Стив сказал: «Да, она мертва».

Пришел второй проводник, то есть в моей хронологии – первый. Они жестами попросили нас выйти из купе, всех, кроме Донгмей, которая, естественно, как бы, по умолчанию, стала посредником между пассажирами и проводниками. Обменявшись с последними несколькими фразами на китайском, она обратилась к нам. «Я еще раз проверю, мало ли что. До математики я училась на медсестру, кое-что знаю». Мы вышли, ожидая ее. Нет, никаких сомнений. Пассажирка первого класса Чжэн Чи мертва. Наверное, она задохнулась. Наверное, у нее был приступ аллергии, второй за вечер. «На что аллергия?» – поинтересовался я. «Какие-то гестомены, кистанемы, гастромины, не помню, она мне вчера сказала». – «Ах, гистамины. У меня была на них аллергия. У нее есть кое-какие приметы. Разрешите взглянуть?»

Как во сне, они медленно бесшумно расступились, и я вошел в уже пустое купе. На столике в беспорядке лежали самые разные предметы; меня поразило их какое-то внутреннее несоответствие, разноприродность, что ли, даже не зонтик и швейная машинка рядом, что-то еще более чуждое сущности друг друга. Вот ультрадизайнерский термос, в нем наверняка со вчерашнего вечера налит зеленый чай или цветочный. Заваривали, чтобы пить, а выльют, так как пить некому стало. Два дешевых грубых старых кольца, явно с блошиного рынка или от бабушки достались. У окна – стаканчик, в нем плавают контактные линзы, на другом конце столика, в опасной близости от кромки, специальная маленькая коробочка для них, почему-то с крошечным красным флагом на крышке. Я чуть было не взял ее, чтобы разглядеть получше флаг и нет ли на нем чего нарисованного, уже совсем миниатюрного, но быстро опомнился. Тюбик с кремом для рук из Botanicus соседствовал со скомканной желтоватой бумажной салфеткой. Телефон в массивном резиновом розовом чехле, с кольцом на спине для указательного пальца, будто обвенчавшим владельца с его вещью, наверху ушки, они придают девайсу вид детсадовский. Посреди столика, будто Храм Солнца, где возносят молитвы все вышеперечисленные – а также не привлекшие моего внимания – путевые мелочи, стояла большая жестяная круглая коробка оранжевого цвета с черно-белым Микки-Маусом на крышке. Она поразила меня своей вызывающе глупой вульгарностью – какая-то безнадежная дешевка вроде коробок с польскими жвачками, что в начале девяностых продавали в бывшей Советии в ларьках под названием «Рабыня Изаура» и «Афродита». С другой стороны, стоит придать коробке еще больше бессмысленности и вульгарности, искуснее подчеркнуть ее никчемность и дешевизну, получится как бы современное искусство, Джефф Кунс с его надувными мультгероями или что-то в таком роде. Нелепость этой вещи особенно напирала, так как рядом стояла еще одна коробочка, небольшая, четырехугольная, тоже дешевая, но китайская, какие можно купить в этнических лавках по всему миру. Она выглядела здесь уместно: крошечный сундучок, обтянутый красной материей с золотыми драконами, с крышкой и крохотным жестяным замочком сбоку, что-то такое, что один порочный китаец некогда показал девушкам из парижского борделя, они все в ужасе убегали, а Денёв храбро проделала неведомый, но ужасный-ужасный трюк. На коробочке лежала маленькая золоченая лопатка – булавка, наверное. Или в ушах ковырять, как любят в Сычуани? На полу, под столиком, упавшая подушка. Наконец я рискнул посмотреть на Чжэн.

Задохнулась, никакого сомнения. Смуглое лицо ее, нет, не посинело – оно посерело, глаза открыты испуганно и печально, руки схватились за горло, правая примерно там, где из ключиц начинает расти шея, левая кисть сверху на правой. Нелепость этой позы вместе с выражением мертвых глаз должна была поразить еще сильнее, нежели нелепость оранжевой коробки, – но нет, нисколько, да, похоже на оперную диву, когда та поет арию умирающей героини, глаза полны страдания, любви и печали, жирные переливы райского голоса, однако и это сравнение хромает, припадает на одну ногу, как Джон Сильвер с попугаем на плече, ведь нога эта деревянная, ее, по сути, нет, сравнение припадает на отсутствующую ногу. И имя этому отсутствию – смерть. Нелепо не лицо несчастной Чжэн и даже не мои дурацкие размышления по поводу этого лица, нелепа смерть. Я вернулся в коридор. Стив смотрел на меня покрасневшими глазами. Проводники опять принялись перебирать ключи, тихо переговариваясь. «Не знаю. У меня когда-то очень давно бывали приступы аллергии на гистамины, живот болел, и да, задыхался, но не сильно. Но люди разные, и все происходит по-разному. У меня вот страшное высыпание бывало на щеках…» Тут я понял, что бормочу что-то уж совсем неприлично-глупое и остановился. Из вагона-ресторана вышел Од и направился к нам, посматривая в окна. «Ну и что вы тут все собрались?»

Сюин сказала, что сидеть одной в купе ей страшно. ОК, пошли, как хотели, в мою портативную библиотеку. «Ну вот, – начал я, – кое-какие книжки, выбирайте…». Черт, но тут одни убийства… к тому же на английском… «Простите, я только сейчас понял… вот… в нынешних обстоятельствах… может быть, не очень хочется читать о… Хотите, я дам вам свой Киндл, там две дюжины всяких книг и про историю, и романов, на русском большинство…» Сюин, почти не слушая, открыла пластиковый пакет, который я извлек из чемодана, и достала оттуда несколько томиков. «Вау! Агата Кристи! Я эту писательницу в школе читала! Можно?» Ради бога, дорогая Сюин. Могу подарить.

И ведь точно: как у тетушки Кристи, часа через два нас собрали в вагоне-ресторане. Увы, ни сыщика, ни доктора, зато присутствовал представитель компании, сопровождающий Поднебесный Экспресс. Он обратился к пассажирам межконтинентального вагона. Печальное событие. Уважаемая госпожа Чи. Мы постараемся связаться с ее близкими. Увы, Интернет на борту пока не работает; приносим извинения за неудобства. Непременно починим в Y., куда прибываем завтра утром. Тогда же местные врачи составят протокол о смерти госпожи Чи. Тело пока поместим в холодильную камеру. Купе закроем, мы уже договорились с господином Финкнотлом, вещи оттуда, которые ему принадлежат, он заберет. К сожалению, погибла из-за такого пустяка. Что же, нам всем урок. Мы поговорили с поваром и официантами, они точно выполнили ее заказ; судя по всему, госпожа Чи сделала его невнимательно, но потом забыла. Нелепый трагический случай, как порой бывает, никто не виноват. Мы надеемся, что эта грустная история не испортит вашего путешествия на Поднебесном Экспрессе. Донгмей переводила речь представителя на английский, Сюин – стоявшему с выпученными глазами Володе на русский. Китайцу переводить было не нужно, на то он и китаец. Выглядел он поначалу немного испуганно, видимо, ему рассказали, что произошло в его отсутствие, но вкратце и не вдаваясь в детали, так что он особенно и не понимал, впрочем, потом он успокоился, даже стал улыбаться и приветствовать других пассажиров, ведь он никого сегодня еще не видел, ни с кем не поздоровался.

После чего все пошли к себе.

2

Вот интересно, проговорились или у них какие-то свои способы контактов с большой землей, бегущей назад по обе стороны Поднебесного Экспресса? Если нет Интернета, то невозможно ни месседж отправить в WeChat, ни мейл написать. Ок. Телефон – я посмотрел на безнадежную пустоту в верхнем левом углу моего Huawei – все никак не заработает. Значит, ни позвонить, ни СМС, не говоря уже о 4G с его набором всего-всего. Понятно, есть что-то другое, ведь как-то машинисты поездов общались с миром до изобретения мобильников и вайфая? Так что сообщить они сообщат кому надо. Скажем, в полицию, ну руководству компании – а дальше? Родственникам покойной? Но кто же их знает? Значит, будут ждать нашего прибытия в город Y. А дальше?

Родственники и друзья – они все в телефоне Чжэн. Но его же не включить, нужен пароль, вряд ли он написан на клочке бумаги, тщательно засунутом под кучу косметики в коробке с Микки-Маусом на крышке. Так что придется просить провайдера или производителя телефонов отомкнуть. В полицейской стране, где соответствующие служащие, развалившись в своих пластиковых креслах, попивая зеленый чаек из фляг, почитывают любые ваши месседжи, считают любые ваши денежки, вытаскивают картинки из самых укромных уголков памяти ваших девайсов, чтобы равнодушно, а то и глумливо хмыкая, их мельком проглядеть, в такой стране – а имя таких стран легион, армия, орда, других стран уже и нет на свете, думаю – покопаться в недрах телефона покойного несложно. Отдадут приказ и покопаются. Или наоборот, не отдадут. Ехала госпожа Чи на поезде, случился у нее приступ, и она умерла. Чего там разводить церемонии? Умерла так умерла. Печально. Составим протокол, отдадим тело, его похоронят как надо, жизнь пойдет своим чередом. Нам ли, великой стране с великим будущим, тормозить свой мощный порыв из-за – пусть и грустного, но частного – происшествия. Все мы смертны. Бессмертно лишь величие Китая. Так что телефон отдадут родственникам (или друзьям, если откроется неимение первых); покойный аккаунт сотрут, новый создадут, и жизнь продолжится: будет весело звенеть колокольчик свежего сообщения, играть милая музычка звонка, радость жизни бодро раздернет на экране темные занавеси смерти, и вот уже играются игры, смотрятся фильмы, звучат песни, и, главное, совершаются покупки – вот кроссовки, вот кастрюльки, вот билеты на самолет, направляющийся на курорт или в места познавательного культурного отдыха. Все вновь пойдет своим чередом, будто и не было нелепого посеревшего лица Чжэн на подушке в купе первого класса межконтинентального вагона Поднебесного Экспресса.

Никто не помнит ничего. И что же тогда остается? Мертвый имейл-аккаунт. Мертвые аккаунты на дюжине сайтов, от торговых до развлекательных. Мертвый аккаунт мессенджера. Банковский аккаунт – мертвый, пока не найдутся наследники, им переведут оставшуюся от человека сумму, аккаунт закроют. Бумажные папочки и дигитальные фолдеры в известно каких учреждениях, не будем называть их, и так понятно. Это сохранится до поры до времени, но в какой-то момент, когда одна система хранения электронной информации будет сменяться другой, произойдет непременный сбой и файлы со старым расширением останутся навеки закрытыми, закапризничают и сломаются, превратятся в электронный мусор, и их безо всяких сожалений выметут. Так что в конце концов уцелеет лишь бумажная папочка со свидетельством о рождении, о выдаче первого паспорта, о завершении школы, университета, защите диссертации, браке, рождении детей – последние четыре варианта необязательны. Думаю, смерть уже не регистрируют в нецифровом виде. Или даже если регистрируют, то отдадут бумажку родственнику, буде такой объявится, а он и затеряет. Цифровую регистрацию постигнет в не очень далеком будущем та же участь, как и остальные файлы в базах данных. Получится, что согласно официальным документам госпожа Чжэн Чи родилась, но так и не умерла. Она будет навеки среди нас.

Как, впрочем, и все, появившиеся на свет примерно до 2010 года и на данный момент присутствующие среди нас, составляющие «нас» как некое множество. Согласно официальным документам, в относительно недалеком будущем получится, что мы все (появившиеся на свет примерно до 2010 года) родились и мы все (появившиеся на свет примерно до 2010 года) никогда не умрем. Выражать по этому поводу радость – или уж тем более ликование – неуместно. Прежде всего, физически мы умрем, но будем лишь как-то, по умолчанию, числиться среди живых. То есть даже не вот в живых – скорее, в неумерших. Это разновидность Чистилища, но не на входе куда-то, а на выходе откуда-то. И мы (появившиеся на свет примерно до 2010 года) останемся в этом Чистилище маяться навсегда. Перспектива не из блестящих, особенно в сравнении с теми, кто и родился, и упокоился до роковой всеобщей оцифровки сведений о происходящем с обитателями Земли. Те, кому повезло умереть, скажем, в 1979-м, или в 1989-м, или в 1999-м, или даже в 2009-м, их жизнь имеет надежную завершенность, находясь в четких, документально-фундированных хронологических рамках. Оттрубили свой срок от первого дня до последнего.

Впрочем, есть и хорошая новость. Бедолаги, что рождаются сейчас, на наших глазах и уж особенно те, кто родится лет через десять или двадцать, они – в отличие от нас, появившихся на свет примерно до 2010 года, – в дальнейшем будущем вообще никогда не родятся и никогда не умрут. То есть с какой-то точки зрения их и не будет никогда – несмотря на осязаемый ими самими и окружающими их людьми факт присутствия в жизни. Скажем, кто-то родится в 2027 году, когда бумажной регистрации рождения уже не будет, и умрет – тогда же будут долго жить, правда? – примерно в 2127-м. И оба эти факта будут занесены в соответствующие электронные базы данных в виде соответствующих, современных своему времени файлов, или как они тогда будут называться. Данные единицы хранения информации будут тщательно сохраняться, а их техническое здоровье – поддерживаться. Но рано или поздно (скорее рано, учитывая всеобщее ускорение всего, наблюдаемое в последние лет двести) поменяется сама система сбора, складирования, сохранения и распространения данных. Изменится даже более решительно и радикально, нежели скачок от почтальона на лошади к мессенджеру. И старые способы хранения информации уже будет невозможно ни поддерживать, ни модернизировать; последнее выглядело бы столь же комично, как попытка догнать прогресс в коммуникациях, пересадив почтальонов с кляч на арабских скакунов: как ни прекрасен скакун, за WhatsApp ему не угнаться. Возникнет проблема перевода данных обо всем и обо всех, кто населял нашу планету и о ком хоть что-то сохранилось, на другие носители; задача не из легких, а то и вовсе самая сложная задача в мировой истории, почти невозможная, даже федоровское воскресение мертвых в сравнении кажется скромным проектом. Естественно, возникнет вопрос: а оно того стоит? Зачем нам, живущим сегодня, в 2250 году, тратить собственную жизнь, чтобы далее хранить даты рождения, смерти, матрикуляции и получения водительского удостоверения сотен миллиардов джоновсмитов, людмиливановых и чжэнчи? Кто все эти люди и кем они приходятся нам, осваивающим уже третью по счету галактику и очистившим, наконец, Тихий океан от пластикового говна? Зачем нам это все? Есть дела и поважнее. В этот момент, в не столь отдаленном будущем, прошлое и закончится.

Но закончится промежуточное прошлое, а не всё целиком. Вряд ли у наших потомков – которые, напомню, никогда не родятся и никогда не умрут, – поднимется рука выкинуть на космическую свалку бумажные архивы, музейные экспонаты и бумажные же библиотеки. Для них это будет cool, нечто вроде винила для нынешних хипстеров. Особый шик: вернуться из развлекательного путешествия на Сатурн (рекламные слоганы: «Обручальные кольца Сатурна!», «Колечко-колечко, Сатурн на крылечке!») и направиться в тщательно реконструированный архив райцентра Урень образца 1975 года. Посидеть в тишине, поперебирать свидетельства о рождении и смерти незнатных уренчан, подумать о тех далеких мирных золотых временах, когда жизнь людей была проще, солнечней, справедливей, ближе к земле и природе. А может, это будет такая специальная терапия, на нее примутся выписывать врачебные направления, вроде как на прививки, массаж или акупунктуру. В любом случае бумажки имеют больший шанс сохраниться.

Из чего можно сделать такой вывод: в относительно недалеком будущем будет только весьма отдаленное прошлое, и никакого больше. Остальное – так называемое настоящее. Все происходит здесь и сейчас, растворяясь в ничто буквально у нас за плечами. Это значит, что истории не будет – будет миф, расположенный в незапамятных временах. Разница между Рейганом и Ришелье, Андреем Тарковским и Андреем Курбским сотрется – все они были когда-то, страшно давно, в каком-то другом, гораздо лучшем мире. Примерно, как для нас – неспециалистов – сегодня сливаются Гильгамеш и Ганнибал; что-то древнее, полуголое, бородатое и всегда потрясает копьем. А если не будет истории и нужды ее писать, то к чему тратить силы и средства на хранение тех исторических документов, что нельзя пощупать, подзаряжаясь позитивной энергией? К чертям их собачьим, к чертям.

Значит, от него ничего не останется, от нашего условного жителя Земли, родившегося примерно в 2027-м и умершего примерно в 2127-м. А если не останется от него – значит, как бы его и не было. Значит, не было его друзей, врагов, партнеров, детей, внуков, неизвестных ему современников и потомков – никого. И в конце концов если не будет никого – значит, и ничего не будет. Получается, что движение из прошлого в будущее есть движение из чего-то, что было, в ничего. Мило.

А я сижу в поезде, который мчится из будущего в прошлое, из Китая в Европу. Что значит это – для меня, для совагонников, для покинувшей Поднебесный Экспресс бедной Чжэн? Покидаем ли мы ничто и направляемся во что-то, по крайней мере во что-то, что было? Или мы перемещаемся из вечного настоящего в навсегда зафиксированное прошлое? Моего слабого ума, к тому же еще не оправившегося от зрелища серого лица Чжэн, ее рук, будто вытягивающих шею из ключиц, мол, расти, расти, не хватает на дальнейшие рассуждения. Здесь хорошо бы остановиться. Остановиться и подумать о себе. К примеру, если бы это умерла не Чжэн, а я, то что бы тогда произошло? Кто и как бы об этом узнал? Да, есть паспорт, по которому куплен билет. Значит, они связались бы с посольством и сообщили. В паспорте на последней странице есть адреса двух контактных персон на всякий случай. Слава богу, по крайней мере здесь все довольно просто. Дальше труп. Мой труп. Куда они его денут? Оставят в морге города Y.? Кто будет забирать его? За чей счет? А если никто не захочет возиться с телом Питера Кириллова, что дальше? Выкинут? Сожгут? А вещи, мои вещи? Растащат? Опять-таки не останется ничего?

Куда ни плюнь, везде одна пустота и ничего. Не то чтобы страшно, но зябко от понимания этого. Все-таки там, в царстве прошлого, в Европе, нас учили: что-то существует только тогда, когда что-то оставляет нечто после себя. Иначе нет смысла вообще трепыхаться, особенно если Бога нет. Ведь при наличии Бога существует верный шанс остаться в виде души и переехать по другому месту обитания, впрочем, навсегда, но это неважно. В любом случае самый важный аккаунт не аннулируют; а если верить во Второе Пришествие, то и кое-какие другие также восстановят. В такой системе даже не то что не страшно, главное – в ней не обидно жить. Но кому-то она не понравилась, и ее решили отменить. Зря, я думаю. Но неважно, отменили и отменили. В любом случае там, в Европе все всё фиксируют, хранят, интерпретируют, оставляют потомкам и принимают от предков. Движуха есть, и есть смысл движухи, хоть такой. И вдруг посреди такого многообразия, богатства вариантов и изобилия закромов памяти – на тебе! нет ничего, пустота. Четырнадцать часов перелета из Лондона в X., и ты оказываешься в том будущем, о котором все, включая тебя, так мечтали. А оно – не в том, что все будет лучше, больше, красивее, эффективнее и безболезненнее, нет, оно о том, что по сути тебя нет, ничего не было, а в будущем и не будет того, что сейчас. Безо всякого следа. И закрадывается мысль: а не является ли то многообразие, изобилие закромов памяти и проч. тоже пустотой, ничем? Подлая мысль. Унылая мысль. Ужасная мысль. Вопрос только в том, насколько она эгоистична? Устремляется ли она за пределы моего «я» или обращена исключительно к самому дорогому для нее, единственному объекту – к себе? Последние несколько фраз я бормотал себе под нос, уже листая своего Монтеня, чтобы найти либо подтверждение, либо опровержение собственных рассуждений. И старый друг, как обычно, не подвел: «Если бы я простирал заботы о своем будущем столь далеко, я счел бы более заманчивым для себя уподобиться тем, кто, продолжая жить и дышать, ублажает себя мыслями о церемониале своих похорон и о пышности погребальных обрядов и находит удовольствие видеть в мраморе свои безжизненные черты». Обратим внимание на начало фразы, на это сомнительное «если бы я простирал свои заботы о будущем…»

3

Посмотрим, что происходит в вагоне-ресторане Поднебесного Экспресса на второй день путешествия. Время обеда. Незримой тенью проскользнем внутрь и оглядимся. В конце концов, нужно же хорошенько разглядеть, где происходит действие. Это в самом деле вагон и в самом деле ресторан. Его оформление выдержано в светло-коричневых тонах с элементами зеленого. Светло-коричневые стены. Сиденья стульев – тоже светло-коричневые, но несколько погуще. Скатерти зеленые в промежутках между завтраком, обедом и ужином; но по этим случаям их сменяют белые крахмальные, жестковатые, углы топорщатся, прямо как сейчас – только что накрыли к обеду. По три стола слева и справа от прохода, каждый стол, как мы знаем, на двоих. В этом смысле сеансы питания создают иллюзию равноправия: парами сидят даже пассажиры первого класса, путешествующие в одиночных купе. Каждый стол стоит у окна; вкушая, можно наслаждаться движущимся пейзажем. Еще по два окна с каждой стороны, в начале и конце вагона-ресторана. Ближайшее справа приходится на пространство между входом и первым столиком, пространство пустое, только к стенке прибита вешалка и корзиночка, где лежат рекламные проспекты и меню. Функционально совершенно бессмысленное место, занятое совершенно бессмысленными вещами. Рекламных проспектов в вагоне-ресторане никто не читает; меню читают, уже усевшись за стол. Идея меню на входе скопирована из устройства обычного городского ресторана: некто останавливается на улице, изучает ассортимент и цены, а потом либо заходит, либо движется дальше. В Поднебесном Экспрессе мимо не пройдешь – вариантов нет, питаться можно только здесь, в вагоне-ресторане. Садись, вот меню, выбирай из того, что там есть. Либо сиди в купе голодным. Столь же бесполезна и вешалка для верхней одежды. Тоже копипейст из типичного заведения общественного питания. Люди заходят с улицы и снимают в вестибюле одежду. Кстати, далеко не везде. Скажем, в местах, из которых меня сейчас мчит Поднебесный Экспресс, никто в ресторанах, кафе и столовых не раздевается. Все сидят, в чем пришли. Наверное, там есть дорогие и очень дорогие, фешенебельные и очень фешенебельные заведения, где по-иному. Но в обычной жизни не так. Если это лето, период от второй половины апреля до конца сентября, то жара и верхнюю одежду не носят. Если зима, от октября до примерно марта, то довольно зябко и сыро, а отопления в помещениях не предусмотрено, внутри иногда холоднее, чем снаружи. Так что снимать куртку смысла не имеет. Наоборот, лучше бы ее застегнуть и потуже замотаться шарфом. Но в любом случае идея ресторана как такового предполагает гардероб или, на худой конец, вешалку. Вот ее здесь на входе и повесили, темно-коричневую, имитирующую оленьи рога. Пластик, конечно. И хорошо, что пластик, значит, хотя бы на одного оленя меньше убили. Но что загадочно, так это ход мыслей дизайнеров Поднебесного Экспресса; неужели они считали, что пассажиры, отправляясь из своего купе в ресторан в соседнем вагоне, будут надевать пальто, плащи или куртки, а потом снимать их, пройдя несколько метров? Или это знак, символ чего-то нам неизвестного? Может быть, намек? Мол, поезд может застрять в снегах на северо-востоке Китая или – скорее всего – в бескрайней ледяной пустыне матушки-России, и придется экономить отопление, потому печки будут греть купе и ресторан, а вот общие пространства вагона, туалет и проход – нет? И тогда мужественные бизнесмены на отдыхе и их спутницы, прекрасные девушки с влажными глазами и жесткими складками у кончиков губ, отправляясь на ужин, накинут на плечи кто норковое манто, а кто длинное пальто из верблюжьей шерсти? Ну а в вагоне-ресторане, натурально, они их скинут на руки услужливо и бесшумно подсуетившихся официантов, которые, в свою очередь, повесят верхнюю одежду на псевдорога? Собственно, это единственный вариант рационального объяснения наличия вешалок в вагоне-ресторане Поднебесного Экспресса – если, конечно, исключить самый неизбежный и распространенный фактор, великое «просто так». С правой же стороны в самом конце вагона-ресторана – еще одно окно, после третьего столика. То пространство также оставлено пустым, но без затей, хотя определенное предназначение ему имеется: там обычно стоит официант, который в данный момент не обслуживает пассажиров. В белой куртке, обшлага рукавов обшиты синими традиционными китайскими узорами, в темных брюках, он то глазеет в это окно, то просто молчит, разглядывая вкушающих, иногда зевает. Судя по всему, во время смены им строго-настрого запрещено смотреть в смартфоны. Левой стороне с окнами повезло меньше. Как и с правой, трем столам соответствуют три окна. Но вот два остальных спрятаны. Первое, сразу на входе, находится внутри туалета; естественно, оно мутное, чтобы никто из любопытствующих снаружи не мог подсмотреть интимных отправлений пассажиров Поднебесного Экспресса; впрочем, на скорости почти двести километров в час сделать это стоящей на полустанке крестьянке с огромной корзиной, набитой кочанами капусты и пучками неведомых европейцу зеленых побегов, или спешащим по своим делам полицейским на странном драндулете – крыша есть, боков нет, драндулет медленно ползет по пригородной дороге, мимо огромных свалок, в которых муравьями копошатся сборщики ценного, полицейские еще не знают, что впереди затор, огромная перевязанная веревками башня картонок, которые также прилежно собирают мусоропросеиватели, упала с вишневого цвета трехколесной машины, и водитель пытается как-то поднять ее, но тщетно, нужна помощь, груз завалил дорогу, но перевозчик картонок тоже еще не знает, что помощь скоро подоспеет в виде полицейского драндулета, понятное дело, сначала его отругают, но после подсобят и водрузят упавшее на кузов, закрепят и поедут дальше, каждый по своим делам, полицейские по своим, добытчик макулатуры по своим – так вот, никто из них ничего не увидит, будь стекло в окне туалета вагона-ресторана Поднебесного экспресса не матовым, а обычным. Но так положено, в подобных местах подобные окна. И последнему окну слева тоже не повезло. Оно закрыто стенкой буфета, оттого даже когда за бортом солнце, в том углу темно: буфет освещен лампами, три большие сверху над стойкой бара, а барные стенки имеют собственную разноцветную подсветку, ряд мелких лампочек, вмонтированных в края полок, – это чтобы этикетки бутылок были равномерно освещены. Из-за всего вышеописанного левая сторона вагона несколько темнее правой, но в то же время она выглядит интереснее, разнообразнее, темные интервалы перемежаются то естественным светом из окон, то электрическим – из буфета, а также от единственной тусклой серо-голубоватой лампы над дверью в туалет. Левая сторона выглядит более драматически, как сказали бы middlebrow журналисты. Повторим же за ними – драматически. Даже вечером, когда в окнах синь и тьма и включаются лампы под потолком, дающие невыносимо скучный свет, от которого во рту ощущение, будто последние пару часов сосал медную дверную ручку, слева интереснее – огоньки и все такое. Только после ужина, после превращения вагона-ресторана в вагон-бар, после того как официанты сменят скатерти, внесут специальные настольные лампы, простенькие, но тут же меняющие световой баланс, колорит помещения, его настроение и ожидание тихого вечера, проведенного за неспешной беседой, перемежаемой глотком-другим алкоголя, воцарится здесь, только тогда правая сторона вагона может поспорить с левой. Она тоже хороша и уютна. Но пока еще день, за окном – рисовые поля в тумане, вагон-ресторан готов к обеду. Пришли пока не все. Отметим же самых дисциплинированных. Судя по всему, как обычно, первым пришел китаец. Он в привычном своем костюме, но рубашка розовая, с расстегнутым воротом. За исключением цвета рубашки, все остальное – как обычно, включая и набор блюд: китайские пельмени на пару, китайское рагу с мясом, чай. Чай, кстати говоря, не зеленый, а черный, или как его называют в этой стране, красный; судя по запаху – а мы ведь проскользнули в вагон-ресторан невидимой тенью и можем позволить себе даже приблизить невидимый нос к чужой дымящейся чашке – это пуэр. Ни с чем невозможно спутать трупноватый аромат матери-сырой-земли. Пока китаец ловко орудует палочками, довольно громко чмокает и не отрывает взгляда от экрана своего смартфона, на котором три отважные девушки сокрушают коррумпированный гоминьдановский режим в отдельно взятом городе, скажем же пару слов об этом пассажире. Кажется, выше не упоминалось, что китайца зовут Чен, что ему 35 лет, хотя на вид больше, что он холост, по какому поводу немало переживает как он сам, так и его родители, и что работает он в том же университете, что и русско-британский пассажир Поднебесного Экспресса, только на отделении ремесла и прикладного дизайна. Вообще Чена несколько обижает, что русско-британский пассажир не признал китайского коллегу; в качестве ответной меры Чен решил не подавать вида и игнорировать невежу. Кое-кого еще в этом вагоне он тоже видал, но издалека. Мама Чена однажды привела его на торжественный банкет для преподавателей своего Колледжа иностранных языков (привела, конечно, на матримониальный улов), и там Чен между блюдом под названием «Муравьи взбираются по побегам бамбука» и блюдом под названием «кунг пао» увидел Чжэн – выпускницу этого колледжа, работавшую, как объявили во время тоста, переводчиком в крупных фирмах и с важными иностранными гостями. Чжэн в ответ предложила тост за руководство Колледжа, который все дружно поддержали; только Чен, растерянно улыбаясь, не поднял рюмочку и шепнул соседу слева, что совсем не пьет. Впрочем, мама Чена об этом громко объявила через мгновенье. Услышав это, Чжэн мельком скользнула прекрасными внимательными глазами по лицу Чена, но тут же равнодушно отвлеклась. Чену она очень понравилась, и он поинтересовался у соседа слева, замужем ли госпожа Чи, но мама Чена его одернула, заметив, что ему надо интересоваться не зрелыми женщинами, а юными девушками на выданье. И еще она попрекнула, мол, не снижай планку, ты завидный жених, доцент университета, искусствовед, из уважаемой семьи, есть машина, под свадьбу справим вам квартиру. Чен вздохнул и опять сосредоточился на псевдомуравьях, облепивших псевдобамбуковые псевдостебли. Чжэн, в отличие от русско-британского коллеги, его узнала и даже поздоровалась при посадке на Поднебесный Экспресс, но после этого никаких знаков внимания, даже мелких, не оказывала. И теперь уже не окажет никогда. Что ж, будем дальше смотреть сериал про трех отважных китайских девушек. Напротив китайца сидит русский. Он, как всегда, красно-бел, но поведение его сильно отличается от сегодняшнего утра и вчерашнего дня. Он испуган. Нет, он не испуган, он обеспокоен. Беспокойство его проявляется в том, что русский не раскладывает пасьянс в телефоне и даже не посматривает с презрением и злостью на огрызки и кусочки перца, которые его сосед напротив вынимает из блюд, а то и изо рта, и складывает на скатерть, отчего на ней расползаются небольшие, но довольно насыщенные буро-оранжевые пятна. Русский молча поглощает перетертый суп из шпината с гренками и большой кусок рыбы в кляре, обложенный вареным картофелем и зеленью. Он то быстро поглядывает в окно, то сканирует внутренность вагона-ресторана, но ничего особенно нового и интересного не замечает, после чего утыкается в тарелку. Он явно хочет с кем-то поговорить, но единственные люди, лингвистически соответствующие его желанию, сидят у него за спиной. Значит, разговор невозможен, пока все не насытятся. Действительно, сидящие за следующим столом Петр Кириллович Кириллов и Сюин еще далеко не завершили трапезу. Кириллов пришел на этот раз раньше своей бывшей аспирантки, явно намереваясь разнюхать, что и как происходит с остальными пассажирами. У военных это называется рекогносцировка. Он объявился в вагоне-ресторане одновременно с Ченом, что следует признать почти рекордом. Раскланявшись с китайцем, который смотрел на него несколько укоризненно («Отчего же? Что я ему сделал?» – подумал Петр Кириллович), Кириллов уселся за свой стол и стал читать меню. Больше изучать было нечего: вагон-ресторан пуст. Решив просидеть здесь как можно дольше, Кириллов в этот раз заказал китайский обед, надеясь, что манипуляции с палочками и блюдами необычной консистенции дадут некоторое оправдание его медлительности. Но принесли банальные пельмени и рагу, и тянуть с их поглощением было совсем глупо. Потому Петр Кириллович решил завершить обед большим кофейником; старый испытанный способ не подведет. С пельменями было покончено, когда пришла Сюин. Вот мы видим ее, сидящую напротив Кириллова, с азартом обмакивающую кусочки вареного теста в острый соус. Сюин довольна жизнью. Она выспалась и сейчас вкусно и основательно поест. Потом можно пойти в купе и немного подремать и почитать книжку. В компьютере есть несколько фильмов и много музыки. Потом ужин. Все хорошо. Перед тем как мы временно оставим этот стол в покое и переключим наше внимание на других пассажиров Поднебесного Экспресса, так как они уже готовы появиться в вагоне-ресторане, несколько слов о Петре Кирилловиче Кириллове, о его внешности, которую выше забыли описать. Мы же в романе, а в романах приняты словесные портреты. Итак, этому господину лет пятьдесят, он среднего роста и чуть полноват, впрочем, границу, отделяющую просто представителя мужского пола средних лет от плотного представителя мужского пола средних лет, он еще не перешел. Одет вольно, с намеком на умеренную богемность, но обдуманно; ни одной новой вещи, каждая деталь несет на себе печать уважительного использования в течение нескольких лет. Опрятен, тщательно растрепан, в тяжелых роговых круглых очках на межвоенный манер, то ли Курт Вайль, то ли Вальтер Беньямин. Говорит громко и периодически неприятно смеется, будто ржет. Выражение бледного лица хмурое, но в общении приветлив, иногда даже преувеличенно. Когда улыбается, показывает большие в беспорядке натыканные зубы. Говорит на английском бегло, используя слишком много ученых слов, но иногда делает элементарные ошибки в грамматике, а порой даже довольно комично путает слова, к примеру, вот сейчас использовал entrepreneur в значении interpreter. Акцент тяжелый, восточноевропейский, но это касается скорее интонации речи, нежели произношения. Иногда проскакивают вульгарные американизмы. На этом пока остановимся, вполне достаточно, тем более что в вагон-ресторан заходят другие персонажи. Первой быстро, уверенно, бросив сидящим за едой громкое «hi!», появляется Донгмей. Она решительно садится, после чего вдруг застывает в раздумье. Кажется, свое появление в вагоне-ресторане она отрепетировала, однако, выполнив первую фигуру на отлично, не совсем понимает, что делать дальше. Улоф возникает в дверях следующим, но не один. Он беседует с Одом, причем разговор идет на немецком. Швед в неизменной белой рубашке, но уже в другой, свежей, неизменных, явно тех же, мешковатых джинсах, та же ручка с золотой крышкой пришпилена к нагрудному карману. И он столь же неизменно краснолиц. Кириллов оборачивается на него и – мы, будучи призраками, можем иногда залезать в головы обычных людей – хочет съязвить по поводу того, что бедного викинга нужно объявить конунгом, с именем, похожим на имя одного византийского императора, того звали Константин Багрянородный, а этого пусть окрестят Улофом Багрянолицым. Но доморощенный сноб понимает, что шутка его будет неудачна, причем по двум причинам. Во-первых, если покопаться в истории, наверняка найдется какой-нибудь конунг или что-то в этом роде с кличкой «Багрянолицый» или просто «Краснорожий». Во-вторых, шутку придется долго объяснять любому из присутствующих, начав с исторического факта существования государства Византии, – а шутка, которую приходится растолковывать, не шутка, а неловкая глупость. Единственный, кто мог бы понять ее без комментариев, – Стив, но его в вагоне-ресторане на данный момент нет. Так что лучше отложить этот образчик сомнительного остроумия до следующего раза. Улоф не только, как обычно, краснолиц, он, как уже мы часто наблюдали по ходу нашего повествования, не совсем трезв. Оттого он находится в ажитации, доказывая что-то Оду, который строго посматривает на собеседника сквозь толстые стекла своих больших очков. Од явно не склонен разделять оживление Улофа, но в то же время серьезно относится к тому, что тот говорит ему. Од даже остановился в дверях, чтобы без помех выслушать завершение монолога Улофа, начатого в коридоре. Они явно мешают пройти Даразу, которого не замечают, – зато замечаем мы. Дараз стоит в полуметре от двух скандинавов, вежливо улыбается и показывает глазами Володе, мол, вот же, не могу пройти, но беспокоить собеседников не хочу. Володя явно не понимает молчаливого намека Дараза и начинает беспокоиться на предмет того, что хочет ему сказать этот средневосточный джентльмен. Он даже решается нарушить гастрономическое молчание Кириллова и оборачивается было, намереваясь задать тому соответствующий вопрос, но останавливается, так как видит, что Дараз всетаки решил протиснуться между Одом и Улофом, которые рассыпались в извинениях, впрочем, поддатый швед провожает британского курда стеклянным взглядом. Но тут и они решили наконец отправиться за свои столы. Донгмей оторвалась от меню и посоветовала Улофу поесть поплотнее. Улоф согласился с несколько деланным энтузиазмом. И только сейчас, последним, появляется Стив. Те, кому повезло сидеть лицом ко входу в вагон-ресторан, улыбаются ему, кивают головой, пытаясь совместить в выражении лица и жесте грусть, благожелательность, сочувствие, дистанцию, хорошие манеры (в понимании каждого из пассажиров) и даже намек на некую беззаботность, мол, вот да, ужасное произошло, но жизнь продолжается и обедать необходимо. Те, кому повезло сидеть спиной ко входу, смотрят на своих визави и думают о выражении их лиц и о том, как бы им самим выразить тот же самый букет чувств, но не оборачиваться на британца. Но Стив, кажется, всего этого не замечает, он говорит: «Hello, everyone!», проходит к своему столу, с той же самой растрепанной толстой книжкой под мышкой, по дороге даже позволяет себе небольшую вольность, легко потрепав Сюин по плечу, но чисто по-отцовски, даже по-дедовски, как ни в чем не бывало он кладет книгу на стол, садится, надевает очки, которые болтаются на его шее на шнурке, и начинает изучать меню. Впрочем, до того как Стив закончил это дело, он ловит официанта на ходу и просит принести бренди, когда тот приносит пузатую емкость, Стив вновь отрывается от меню, немного приподнимает бокал своей старческой рукой, будто пьет за здоровье кого-то, сидящего напротив, только напротив никто не сидит, место напротив пусто, Стив одним глотком выпивает бренди, и все пассажиры и официанты – а надо сказать, что на британца обернулись теперь уже все, невоспитанно и бесстыдно, – так вот, все пассажиры и официанты понимают, что он выпил за упокой своей подруги. Сюин простодушно всхлипывает, русский роняет вилку на пол, Донгмей резко встает и выходит из вагона-ресторана. Только Чен, погружая зубы в мягкое и податливое, как губка, тело сваренной на пару булочки, безмятежен.

4

Ну конечно, это было в начале осени, нас даже представили. Как нехорошо, ах. Закончив лекцию, я решил зайти на кафедру, чтобы там – в тишине, спокойствии и с относительно хорошим сигналом – закачать обновления на мелкий и средний девайсы. Но не тут-то было, на кафедре сидела деканша с какой-то женщиной, они громко разговаривали, я сделал вид, что заглянул только за бутылкой воды, которую нам бесплатно приносят раз в неделю. Деканша, маленькая, бойкая женщина с пионерским задором, всполошилась и познакомила с госпожой Пенг, она работает в нашем институте, только на английском отделении. Разговор, короткий и натужный, расщепился на два языка с неизбежными шизофреническими интонациями единственного его участника, вынужденного использовать сразу оба. Да-да, очень приятно. Конечно, очень нравится! Все нравится: люди, кухня, город – все. Только климат немного подкачал, ха-ха. Извините, я не заметил… Госпожа Пенг хочет представить мне своего сына, я обернулся к двери, ожидая, что в нее кто-то войдет, но вдруг из темного угла кафедры возник человек в костюме и выдвинулся на освещенное оконным солнцем пространство, где мы трое разыгрывали сценку под названием «светская беседа коллег». «Чен». – «Питер. Рад познакомиться». – «Рад познакомиться». Сын погрузился в глубокое смущенное молчание, которого разгадать я поначалу не смог. На помощь пришла госпожа Пенг. «Чен ходит на курсы английского, а то он подзабыл его после школы. Хочет делать международную академическую карьеру. Он единственный специалист по жизни и творчеству Пан Сюньциня. Слышали о таком?» – «Увы, нет». – «Замечательный был деятель китайского искусства, дизайна и художественного образования. Во время войны базировался в нашей провинции. Чен собирается писать о нем книгу. Кстати, не знаете ли вы кого-нибудь в России, кто хотел бы перевести и издать ее?» – «К сожалению, нет, я давно уехал из страны и никаких связей в издательском мире не осталось». – «Ничего, как-нибудь по-другому попробуем. Да, Чен?» Чен улыбается и говорит «yes».

Черт, как же я мог это забыть? Оттого он и смотрит на меня так. Неловко. Подумает, что я хам. С одной стороны, какая разница, что он там думает, все равно ничего сказать не сможет, но с другой – нехорошо, и все тут. Зачем портить себе карму? Причем вот так, по пустякам. Ладно бы я обиделся на него, что, впрочем, невозможно, или на его мамашу или решил продемонстрировать свое отношение к Пан Сюньциню и, соответственно, к его исследователям, что тоже тупо, ибо ни до ни после разговора на кафедре я этого имени не слыхал. Да и сейчас с огромным трудом вытащил из чердака памяти. Впрочем, «чердак» – метафора старинная, какая-то дачная, впору Чехову или Набокову, но не мне, пассажиру Поднебесного Экспресса. Хорошо, тогда с огромным трудом обнаружил соответствующий файл на жестком диске, что вмонтирован в мозг, где-то ближе к затылку. Вопрос в том, как этот файл там образовался и сохранился? Почему вообще что-то остается, а что-то нет? И как оно, оставшееся, активизируется?

Возьмем, к примеру, Чена. Он совершенно вылетел у меня из головы. Или же по-иному: он был совершенно погребен среди всяческой ерунды в оперативной памяти. Или нет: он остался на моем жестком диске, но из оперативной памяти совершенно исчез. Тогда вопрос: что же именно сейчас, а не, скажем, 30 часов назад, вызвало его оттуда сюда? Из второго ряда книг дальнего шкафа домашней библиотеки – на журнальный столик? Вот вопрос. Укоризненный взгляд? Общий стресс утреннего макабра? Какая-нибудь мелкая деталь, которую я упустил, не обратил внимания? Можно, конечно, попытаться реконструировать, но стоит ли? Ну ладно, попробую.

Когда я сейчас зашел в вагон-ресторан, Чен только усаживался за свой стол. Больше никого не было. Проходя мимо него, я поздоровался, но не на английском, а на китайском – и он ответил мне на нем же. Ага, это пункт первый. Чен оказался в двойном фокусе – и как единственная фигура в пустом ресторане (официантов в тот момент я то ли не заметил, то ли не видел – привет патеру Брауну), и как тот, с кем я впервые за время путешествия обменялся бодрым «нихао». Наверное, это навело мою ленивую подспудную размышлялку на тему незнания местными английского. А потом на тему моего постыдного неизучения китайского. И потом снова на тему незнания местными английского, хотя им, казалось бы, очень нужно – не всем, конечно, но многим. И партия, их рулевой, так говорит: учитесь, работайте, овладевайте знаниями, технологиями, богатейте, и мы станем самыми-самыми в мире. После таких призывов как-то неприлично не изучить международного языка знаний, технологий и богатства. В этом при желании можно учуять даже саботаж, так-то, дорогой Чен. Тем более, вы же собираетесь написать эпическую биографию Пан Сюньцина, чтобы мир узнал о нем. Что уж точно без английского невозможно. Кстати, а кто он такой, Пан Сюньцин? Рука моя машинально тянется с айпэду, но ведь да, мы в изоляции, рука, не дойдя до айпэда, падает на полку, на которой я лежу и размышляю. Даже не размышляю, а «правлю», как герой того немецкого романа. Я как раз читал приквел к нему, но, дойдя до того места, где юный герой заходит в кабачок «Под оленем» насладиться стаканчиком портера, уплыл мыслию куда-то в сторону, во-первых, вспоминая, кто же, кто же это за завтраком пил портер для поддержания сил и здоровья организма? И когда вспомнил, началось во-вторых, о том, как же можно пить портер утром или даже днем. Ведь спать захочется, а не проспал ли всю свою жизнь любитель утреннего портера, не было ли его грандиозное историческое сочинение тщательно, скрупулезно, как только он мог, записанным сном, постпортерным сном? К чему тогда отнести основные идеи этого фундаментального труда, заложившего основы исторического самосознания нации, к которой я когда-то принадлежал? В-третьих, я принялся думать о том, в каком именно направлении мог этот прекрасный напиток, которого я и сам бы сейчас с удовольствием медленно осушил пинту, вести мысль великого соотечественника: в более охранительном? в скрыто-вольнодумном? А если за завтраком вкушать рюмку очищенной, что тогда? Начинаешь любить абсолютизм со всяческим деспотизмом? Или, наоборот, анархию – мать порядка? Или, к примеру, французский завтрак – белое вино с мелкими красными редисками, которые следует чуть смазывать сливочным маслом и обмакивать в крупную морскую соль, – к чему он зовет? К либерализму или либертинажу? Или возьмем, к примеру, моего шведского попутчика. Думаю, оба его завтрака на борту нашего экспресса не обошлись без глотка-другого укрепляющей жидкости, правда, вот не знаю какой. Спросить неудобно, но я уверен, что, если оказаться в нужном месте и в нужное время, можно увидеть, как он заначит бутылочку, или скорее флягу, где-то за пределами купе, подальше от глаз строгой Донгмей. Интересно, а устраивает ли китаянка обыски? Во благое дело, конечно, но все же обыски, некомильфо. Так, а что же он пьет?.. Где-то на этом месте я и задремал, книжка вывалилась из рук, очнувшись, я отчего-то вспомнил укоризненный взгляд, которым встретил меня китаец в вагоне-ресторане. Получается, что всё это и все они – лингвистическая ситуация в Китае, Пан Сюньцин, воспоминание о кафедре, где ни у кого не было своего стола, польский роман, размышления о воздействии пива на мою психосоматику, Карамзин, о чьих привычках я где-то читал – но где? – алкоголические уловки багрянолицего викинга – вызвали из моего жесткого диска в оперативную память имя Чена и обстоятельства знакомства с ним. Невыносимо тяжко помнить столько чепухи. Это болезнь. Долгая память хуже, чем сифилис.

Но тут ничего не поделаешь, к тому же некоторые вещи вообще навсегда застревают в оперативной памяти, так и не опустившись в закрома жесткого диска. Так иногда, купив по странному капризу совершенно ненужную книгу у букиниста, к примеру, мемуары Эдварда Гиббона, изданные в Оксфорде в тридцатые, или томину многомудростей Гершома Шолема, оставляешь их на журнальном столике в глупой уверенности, что это обязательно надо пролистать перед тем, как определить в соответствующий шкаф, на соответствующую полочку, но, конечно, никогда даже и не открываешь, будто боишься, или даже нет, тебя охватывает внезапное странное изнеможение, стоит только дотронуться до их обложки. И вот они лежат, пылятся, мешаются, особенно при уборке, и ты отправляешь их вниз, в поддон журнального стола, или на специальный комод, где стопочкой лежат книги второй скорости и средней надобности, и там они остаются навсегда. А так как кто сейчас живет в больших квартирах? никто! то комод стоит там же, где ты проводишь большую часть своего времени, и взгляд твой то и дело упирается в Гиббона и в Шолема. Соответственно, угрызения совести, но несильные, нет. Так проходит жизнь.

Это я к тому, что на комоде памяти, а то и даже на ее журнальном столике, лежат вещи странные, и ты на них порой натыкаешься. Месяца два назад я сидел в Magdalene’s Tears, пил кофе и что-то читал случайное, что обнаружил в университетской библиотеке, – то ли забытого Сирила Конолли, то ли недавно вспомянутого Тульса Лупера. Рядом два ражих рыжих экспата, бессмысленных настолько, насколько могут быть бессмысленными англо-саксонские аспиранты, приехавшие позависать в места, которые они представляли себе по артхаузному кино, играли в биллиард. Естественно, в конце концов один из них ненамеренно ткнул меня кием. Россыпь извинений была рассыпана у моих ног, инцидент исчерпан, а после завершения партии один из рыжих подсел ко мне с бутылкой «Будвайзера», так, поболтать. В местах, подобных данному, представления о вежливости, социальные границы, характерные для мест происхождения экспата, да даже порой и просто приличия – все растворяется в локальной жиже. Слава богу, не до конца, рыжий был вполне учтив, он еще раз извинился, спросил, что я тут поделываю, без интереса повертел в руках мою книгу и – конечно же! – принялся рассказывать о себе. Собственно, все предыдущие слова и жесты были прологом, подготовкой к наконец-то подвернувшейся возможности что называется излить душу. Душа, как и излияния ее, была несложно устроенной, оттого пришлось придумывать повод улизнуть. Сочинив предлог, я опять стал прислушиваться к изливаемому, чтобы нащупать замедление скорости, предвосхитить паузу и вставить – «sorry». Меж тем рыжий воспарил до классических высот ораторского искусства, глава «Риторические вопросы». Доколе ты, о Катилина? Почему я, Брайан Дженнингс..? И тут что-то такое переключилось в моей голове, хитроумная конструкция ускользания распалась, в ушах зазвучало: «Дженнингс, Райс, Нельсон, Прайс, О’Лири, Янг…», считалка, детский стишок Хармса, чиж-судомойка, чиж-поломойка, чиж-огородник, чиж-водовоз, дженнингсрайс, нельсонпрайс. Момент был утерян, пришлось просидеть еще десять минут до окончания речи мистера Дженнингса и уже потом распрощаться, оставив свои неправильные номер телефона и имейл в обмен на его правильные. Что же произошло? По дороге домой я пытался вспомнить, что это, кто такой Дженнингс, что интересного совершил Прайс и откуда взялся О’Лири. Сотни раз я бормотал себе под нос дурацкую считалку, и только проходя мимо открытого стадиона и автоматически замедлив шаг, чтобы посмотреть, как скверно местные играют в футбол, только тогда я вспомнил, что это было – то, что я вспомнил в баре. Дело было так. Очень давно, тинейджером, я вдруг полюбил футбол, основательно и дотошно, даже академически, наизусть учил составы команд, имена тренеров, кто и сколько раз был чемпионом и проч. В городе, где я тогда жил, информацию можно было получить только в «Советском спорте» и еженедельнике «Футбол-хоккей», но мне казалось мало, поэтому следующим шагом стала еженедельная покупка в ларьке «Союзпечать» свежего номера газеты британских коммунистов Morning Star, где был немаленький спортивный раздел. Естественно, мои познания в английском, шотландском и даже североирландском и валлийском футболе сложились в монументальную систему. Мой приятель С. разделял эту страсть, и мы пытались перещеголять друг друга эрудицией. Да-да, точно, он запомнил наизусть состав «Ливерпуля», а я «Арсенала», и мы устраивали что-то в роде нынешних рэп-баттлов, обмениваясь энергичными длинными монологами, состоявшими из фамилий футболистов любимых команд, основного состава и запасных, плюс тренеры, хотя я, кажется, «Арсенал» не особенно жаловал, в любом случае я не видел ни одного матча с его участием. В советском телевизоре английскую премьер-лигу не показывали, а позже, когда стало возможным увидеть все, я охладел. Так что «Арсенал» образца, условно говоря, 1979 года был для меня идеальной формой, возвышенной непознаваемой идеей, чем-то вроде Бога, о существовании которого тебе известно, о деяниях которого ты можешь прочитать, но знать и лицезреть его тебе не дано. Это Бог деистов, сделавший свое дело, запустивший механизм Мира и удалившийся в свой кабинет заниматься чем-то более для него интересным. Он там, мы здесь. Но, чтобы не прервать нашу связь, мы периодически бормочем молитвы, смысл которых на самом деле нам недоступен. Дженингсрайснельсонпрайсолириянг. Казалось бы, что проще, прогуглить, проверить, что это был за состав, какого года, что выиграли или проиграли, в конце концов, существовали ли они на самом деле, Дженингс, Райс, Нельсон, Прайс, О’Лири и юный Янг, но ведь столько лет этот томик лежал внизу журнального столика, покрывался пылью и интереса не представлял – и вдруг всплыл тогда, после беседы в Magdalene’s Tears, когда я смотрел, как китайские студенты гоняют футболянку, но потом что-то отвлекло мое внимание, и я снова забыл. А вспомнил опять только сейчас, и сейчас же проверить бы, да нет вайфая. Заметим, скороговорка никуда не денется, она продолжит мозолить мне мозг до самой смерти, если, конечно, учтивый герр Альцгеймер не освободит меня от хлопот, связанных с памятью в любых ее видах. «Доктор Альцгеймер. Венеролог. Часы приема с 00:00 до 24:00».

Кажется, я опять уснул. Книга лежит на полу подстреленной птицей. За окном все туман. Надо бы умыться, пройтись в ресторан за кофе, поглядеть, что и как там. Железнодорожная вода стекает по лицу. Жестковатая решетка вафельного полотенца. Компромиссный пуловер поверх майки, слегка домашнее, но все же не худи. ОК, с таким можно даже ботинки. Из купе Сюин доносится музыка, дальневосточный попс. Дальше дверь приоткрыта – то ли проветривают, то ли второпях забыли. Донгмей спит, в одежде, укрывшись пледом, откуда здесь плед? наверное, с собой везут. Закрытая дверь. Еще закрытая дверь, та самая, запертая до станции Y. Еще закрытая дверь. Потом чуть приоткрытая, Володя сидит, смотрит в окно, на столе китайская чашка с крышечкой. Да, граненых в фирменных подстаканниках здесь не дадут. А жаль, кстати. Интересно, зеленый пьет или красный? Тихонько дальше. Чен слушает китайское радио, молодчина, надо быть в курсе последних решений партии и правительства. В дверях вагона-ресторана натыкаюсь на Улофа, он выходит из туалета, что странно, ведь есть же в нашем вагоне. Впрочем, быть может, занят. Молча улыбаемся и расходимся. Прохожу мимо пустых зеленых пока еще столов, верхнего света не включили, уютная полутьма, в ней стойка бара кажется то ли освещенным приморским променадом, то ли вообще титаником в вечернем океане. Американо за стойкой, прямо здесь, без молока, спасибо, поболтаю с официантом, раз уж он, оказывается, говорит по-английски.

5

Существует множество описаний ада, но ни одно из них не является удовлетворительным. Если не вдаваться в детали, то все они подразделяются на несколько категорий. Первая: ад, где очень печально и тоскливо, а обитатели испытывают глубочайшие сожаления по поводу содеянного на том, по отношению к месту их нынешнего нахождения, свете. Это ад меланхолика. Вторая категория ад, где грешники, странным образом вновь обретя живую, то есть чувствующую боль плоть, подвергаются неисчислимым и жесточайшим мучениям. Их морят голодом, замораживают, окунают в ледяную, в кипящую воду (и прочие жидкости), режут, распиливают, освежевывают, калечат, жарят, сжигают и проч. Это ад садиста. Третья категория, впервые предложенная одним скандинавским автором, проведшим в молодости несколько лет на моей первой родине, а затем – уже долго и до самой смерти – на моей второй: ад как бы ничем не отличается от жизни. То есть после смерти грешники не понимают, что они умерли, продолжая делать то, что привыкли: пьяницы – пить, развратники – развратничать, убийцы – убивать, воры – воровать и так далее. Постороннему наблюдателю – если он исхитрится, вслед за нашим скандинавом, посетить такой ад, – сразу ясно, где он оказался: хотя все здесь повторяет жизнь, но скорее как пародия, как фарс, как жалкая декадентская копия. Жизнь, но в никогда не прекращающемся упадке. От грешников исходит зловоние, они одеты в лохмотья, тела их покрывают язвы, их жилища – руины. Но сами они этого не видят и не понимают. Получается, что назвать ад адом могут только посторонние; они дают определение, превращая посмертную жизнь грешников уже в настоящий ад – ад осознания, что находишься в аду. Сартр, предположивший, что «ад – это другие», такого поворота явно не предполагал, но, сам того не желая, попал в точку. На данном этапе рассуждения согласимся: ад – это другие.

Перед нами три основные разновидности ада, классифицированные исходя из типа страданий, испытываемых грешниками. Муки психологические, замаскированные под этические. Муки физические. Муки незнания, ошибочного представления о мире вокруг и о себе в этом мире. Ад Чехова. Ад де Сада. Ад солипсиста. Каждая из данных разновидностей соответствует определенному представлению о мире – божественном и профанном – и о человеке в отношении к этому миру; каждая из данных разновидностей является местом наказания человека за его неверное отношение к миру и к себе в отношении к миру. До этого момента логика создателей ада почти безупречна. Но дальнейшее рассуждение сталкивается с неразрешимыми, на наш взгляд, проблемами.

Их две. Первая – субъект адовых мук. Вторая – временная их протяженность. Попробуем чуть подробнее обозначить данные проблемы.

Учитывая, что наличие ада предполагается большинством религий, бывших и существующих в нашем мире, нетрудно догадаться о множестве несовпадений по поводу того, кто именно испытывает муки божественного возмездия за неправедное поведение при жизни. Обычно в качестве субъекта адовых страданий называется «душа». Нематериальная субстанция данного субъекта вроде бы исключает возможность существования второй разновидности ада; тем не менее и христианство, и ислам, и многие другие религиозные системы питают особую склонность именно к этому варианту. Души замораживают, сжигают, кипятят, а в некоторых особенно энтузиастических вариантах заставляют пить загадочную «гнойную воду». Десадовская серийность, исчислимость и последовательность этих простодушно-изуверских пыток могла бы побудить нас по-иному взглянуть на историю изобретения конвейера; но сейчас все-таки сосредоточим наше внимание на другом. Во-первых, люди, сочинившие эту категорию ада, наверняка были не чужды подобного рода манипуляциям – но с человеческим телом. Они явно знали толк и в поджаривании, и в расчленении, и в сдирании кожи. Это многое говорит об истоках и истории мировых религий и о том, какого рода люди облекали священные предания в слова. Во-вторых, даже если не вдаваться в теологические вопросы, очевидно, что муки второй категории ада есть не что иное, как антиреклама греха и искушения в грех впасть, не имеющая под собой никаких иных оснований. Ад физических мучений – средство, причем исключительно эффективное, поддержания дисциплины и порядка среди широких слоев населения. Описания неисчислимых жестокостей поражает не весьма хорошо развитое воображение, так как апеллирует к непосредственному телесному опыту человека. Каждый из нас хотя бы один раз в жизни порезался, обжегся, замерз или серьезно хворал. Вторая разновидность ада – это развернутая и в тысячи раз более масштабная проекция телесных страданий, претерпеваемых каждым из нас на этом свете. Огонь, на котором поджаривают грешников, разожжен на земле, а не в подземном царстве.

В сущности, то же самое можно сказать и о первой категории ада – аде печальных сожалений по поводу невозможности сделать все по-другому, отмотать пленку, вернуть ситуацию морального выбора, чтобы в этот раз не ошибиться. История, конечно же, чисто житейская; однако, в отличие от более примитивных, животных, по сути, реакций на физическую боль, здесь в дело вступает психология. Чтобы сожалеть, нужно обладать определенным воображением, иначе не представить себе того, что могло бы произойти, выбери мы правильный путь. Воображение есть продукт определенного уровня знаний и культуры; соответственно, первая разновидность ада вряд ли столь же народна, как вторая. Более того, она носит отчетливо персональный характер – это я сожалею о своем выборе, о своей жизни, а не мы. Мы варимся в котле десадовского ада. Наконец, создатели этого варианта посмертного наказания грешников исходят из того, что психологические страдания сильнее физических – мысль тонкая, небесспорная, я даже сказал бы, рискованная. Не каждый грешник с ней согласится; были и есть десятки, если не сотни тысяч злодеев, при жизни не испытывавших (и не испытывающих) никаких сожалений и моральных метаний по поводу содеянного. Кто поручится, что они, попав в ад первой категории, начнут вдруг рассуждать и чувствовать по-иному? Может быть, им там даже понравится: место тихое, можно отдохнуть от злодейской жизни и даже поразмышлять о высоком. Наверняка музыка играет, красивая и печальная. Эмбиент. Но, так или иначе, данная разновидность ада не предполагает, что грешник в аду обладает телом. Мучается или не мучается угрызениями совести, а также сожалениями об упущенной праведности душа. Опять-таки оставим в стороне теологические споры о составе души и ее отношении к телу, согласившись в одном: с точки зрения большинства религий, душа не есть тело, а тело не есть душа. Да, у души есть определенная оболочка, которую можно было бы назвать «телом», в некоторых случаях тел у каждого из нас становится довольно много, у них своя иерархия, у каждого свое предназначение и роль. Но все же, вооружившись бритвой еще одного теолога, Оккама, мы вполне можем совершить решительный акт редукции, сведя многообразие промежуточных форм между душой и телом к дуальной системе. Остается, конечно, вопрос о природе эмоций: есть ли они функция «души», Ψυχή – тогда они относятся к «психологии», либо они результат функционирования «психики», что ближе к функциям «тела». Так или иначе, за пределами некоторых – пусть и невероятно влиятельных – культур первая категория ада особого расположения не получила. Пасти народы таким бичом сложновато.

Но самое интересное начинается, когда мы переходим к третьему варианту, к аду, основанному на эпистемологических заблуждениях. Это самая изощренная преисподняя – наказание непониманием окружающего мира и своего места в нем. Изощренность его заключается в том, что здесь почти незаметна граница между этим миром и тем; и дело даже не в том, что сами грешники находятся в неведении относительно своего местонахождения. Дело в том, что никто и никогда не знает точно ни окружающего нас мира, ни того, где мы в нем конкретно и что делаем. Появись такое знание, всему пришел бы конец, наступило бы царство тавтологии, когда означающее равняется означаемому и вообще каждому сверчку досконально известны все свойства своего шестка. Собственно, к этому стремился Витгенштейн. Оттого аналитическая философия смертельно скучна. Ее скука – скука абсолютной тождественности, скука конца всего, скука итоговой, финальной пустоты. А так нам не скучно – нет, конечно, бывает порой, это правда, но все равно куда-то несемся, суетимся, что-то делаем, говорим, грешим, праведничаем, но, заметим, все это на совершенно ложных основаниях совершенно ложного знания о себе и о мире. Соответственно, во-первых, наша жизнь ничем не отличается от третьей категории ада, и, во-вторых, мы все, сто процентов населения Земли – быть может, за исключением пары-тройки святых, праведников и боддхисатв – будем наказаны после смерти именно таким образом. Наказание самое страшное – это наказание не только незнанием, но и отсутствием чего-то нового, иного. Ужас его несколько смягчается нашей невнимательностью, эгоизмом и даже нарциссизмом; точно так же как у нас не хватает воображения для осознания простейшего факта существования других, кроме нас, людей, мы и насчет существования мира – за пределами того, что мы привыкли воспринимать как таковое – не сильно уверены. Оттого нам тянуть эту волынку вечно – до и после так называемой «смерти». А раз так, то и смерти нет. Или – нет жизни после смерти.

Отсюда как раз возникает и вторая неразрешимая проблема существования ада. Это вопрос об отсутствии времени, о вечности страданий. Давно замечено, что сама идея второй категории этого заведения подрывается его собственным устройством. Морозить голыми во льдах грешников будут всегда. Жарить на сковородках с кипящим маслом – тоже. И руки-ноги отрезать, и деревянной пилой распиливать. И кожу сдирать. Да, в наиболее последовательных описаниях такого ада говорится, что после очередной сессии смертедерства у грешника и новые конечности отрастают с новой кожей, да и вообще здоровье восстанавливается, чтобы опять быть безвозвратно подорванным. Да-да, как в том из уже раёв, где девственницы, принимая на ложе из роз праведников, после очередного соития опять становятся девственницами. Однако, если вдуматься, идея «восстановления» противоречит идеи «вечности»; а утратив вечность, адские муки становятся только частным случаем Божественного ФСИН. «Восстановление» есть процесс, который существует во времени, а вечность времени не предполагает. В качестве последнего довода в пользу второй категории ада можно привести такое предположение: а что если момент самой тяжкой физической муки грешника останавливается и потом именно он длится вечно? Но тогда вместо Дантовой преисподней, которая есть процесс, у нас остается только моментальный снимок скверного качества, немного выцветшая полароидная карточка, повесим ее на стенку и будем любоваться до самой смерти. А там посмотрим.

А вот вечность первой категории ада неоспорима. Любой, кто когда-либо переживал депрессию – или, по-старомодному, приступ меланхолии, – знает: в таком состоянии выпадаешь из времени, оно длится вечно, хотя формально хронологически ограничено. Просто у тоски, сожаления и осознания безвозвратности нет начала и нет конца, ты всегда посредине, внутри, в океане, у которого нет берегов, хотя любой со стороны скажет, что это всего лишь парковый пруд. Здесь – и только здесь – через этот пруд можно перебросить мостик к третьей категории ада. Как и в первой, в ней всегда нужен кто-то со стороны, наблюдающее сознание, чтобы сместить фокус с я на мир вокруг я, на мир, где я где-то в сторонке, на мир, в котором я, быть может, вовсе нет. Мир состоит из тех, кто хочет управлять им, не привлекая внимания санитаров. Для того чтобы мир не превращался в ад, нужен хотя бы один санитар, который внимание обратит. Так что Сартр ошибся. Ад – не другие, другой должен прийти и сказать, что мы в аду.

А что если таковой санитар не нашелся и мы все давно в аду третьей категории? Или, скажем, даже не «давно», а всегда в нем пребывали? Да и вообще, что если нет ничего, кроме ада? Тогда нам стоит устроиться покомфортнее и расслабиться. Скажем, сидеть в Поднебесном Экспрессе и смотреть в окошко, как мимо проплывают характерные для этой части ада местности, заоконные грешники заняты своими привычными делами, впрочем, и внутриоконные тоже. Но тогда возникает вопрос: кто нас такими создал, чтобы мы всегда были обитателями ада, и кто определил, что, скажем, вот эти люди, сидящие за рулем своих машин на железнодорожном переезде, будут всегда делать одно и то же: вставать утром, завтракать, отводить детей в школу, спешить на работу, забирать детей из школы, делать покупки, готовить и поглощать ужин, смотреть телевизор, заниматься сексом, спать? А вот, скажем, те люди, что гуляют в парке, мимо которого мчится экспресс, будут всегда в нем прогуливаться в сумерках, и лица их всегда будут гореть сероватым светом, отражая экран смартфона? Или вот пассажиры Поднебесного Экспресса: кто определил, что мы здесь окажемся, да еще и в таком составе? Предположим, что это Бог, всеведущий и всеустраивающий. Создавая этот мир, то есть создавая вечность – и гандикапного ублюдка вечности, время – он сделал так, чтобы созданный им мир был адом. И населил ад персонажами, у каждого своя функция. Впрочем, будучи не лишенным чувства юмора, он оставил небольшой зазор между функцией и внешней формой, границей каждого из нас; вот в эту одну миллиардную процента и просовываются иногда мыслишки о том, что дело неладно, надо посмотреть по сторонам и честно признаться себе, где мы на самом деле находимся. В сущности, после этого Бог вполне мог удалиться от дел. Судя по всему, такая версия вряд ли устроит читателя, она слишком цинична и для него унизительна. Это верно. Тогда попробуем иной ход рассуждения.

Другая версия укладывается в очень короткую формулу. Так было всегда и так будет всегда, неизвестно почему. Мы появляемся на свет, то есть нет, мы появляемся во тьму уже с заданными характерами, интересами, манерами поведения, типами психологических реакций, бытовыми привычками и так далее. И с этого момента мы действуем согласно вышеперечисленному. Ни понять, ни объяснить, ни попытаться что-то изменить – невозможно. Любые усилия в этом направлении уже заранее вписаны в техническое описание каждого из нас. Унылая тоска такой версии заставляет полюбить предыдущую. Лучше иметь дело с Богом, чем с Ничем. Лучше иметь хотя бы миллиардную долю процента, чтобы разгуляться, чем вот так сидеть на железнодорожном переезде, барабаня пальцами по рулю «Хонды», слушая радио, прикидывая, стоит ли купить на распродаже новый пылесос, или старый еще вполне. Или чем лениво пытать заключенных где-нибудь в Чечне, Сирии или Америке, заранее зная, что из этого выйдет, – то есть, как обычно, просто работа. Или чем сидеть в одиночестве в двухместном купе Поднебесного Экспресса и столь же лениво обо всем этом думать.

Судя по всему, мы оказались в логической ловушке, из которой, кажется, выхода нет. Любое рассуждение приводит нас к квиетизму; впрочем, он, если верить некоторым европейским и русским авторам конца позапрошлого – начала прошлого века, есть главная характеристика населения той части света, по которой в данный момент движется наш поезд. Естественно, они ошибались. Квиетизм – в самой природе всеобщего ада, в его концепции, в идее загробного воздаяния. Однако стоит предположить, что ад – явление частное и даже, я сказал бы, временное (впрочем, буддийский ад тоже временный, однако пребывание в его разных отсеках представляется несколько затянутым; все-таки несколько сот квинтиллионов лет многовато), то наш разговор имеет шанс приобрести второе дыхание.

Совместим несколько концепций в одну. Первая: ад действительно существует. Вторая: для грешников в аду все так же, как в обычной жизни, и они даже не замечают, что умерли. Третья: ад имеет границы, не исключено, что он вообще – частный случай жизни. Получается, что прямо сейчас, в этот самый момент, в мире бок о бок живут те, кто живет в мире, и те, кто живет в аду. Что пространства ада вплетены в повседневную жизнь, что в это пространство можно зайти и из него выйти, так и не обратив на то внимания. Скажем, вы спешите в кино. И думаете, что кинотеатр – это заведение для коллективного просмотра фильмов. А на самом деле кинотеатр – пространство ада. Попав туда, вы становитесь обитателями ада, грешниками, но ведете себя так, как привыкли в подобных местах, nothing special. В сущности локусы ада неотличимы от локусов жизни. Потом вы выходите из кинотеатра и снова оказываетесь обычным живым человеком. Ничего не изменилось, никто ничего не знает и не заметил, включая вас самих. Дело, конечно, не в кинотеатре и не в идее кинематографа как такового (хотя он во многом сформировал наши представления о происходящем в преисподних разного пошиба); ад может располагаться за пределами его, вокруг, а внутри – как раз жизнь. В сущности, это неважно – да и никто не отличит такого ада от такой жизни, не так ли?

И вот здесь возникает самый важный для меня сейчас вопрос. Поднебесный Экспресс – это жестко ограниченное, быстро передвигающееся по жизни пространство ада или, наоборот, пространство жизни в окружающем аду? Мы – пассажиры и обслуживающий персонал – грешники или живые люди? Если верно второе, тогда по ту сторону железного корпуса Экспресса мы наблюдаем сцены из Данте, Гюстава Доре и/или Фланна О’Брайена, или аятоллы Хомейни – неважно в данном случае. Тогда следующий вопрос: почему это именно мы – Чен, Володя, Стив, Чжэн, Дараз, Од, Улоф, Донгмей, Сюин, Петр, двое проводников, двое официантов, повар, кухонные работники, машинисты, начальник поезда, кто-то еще, не знаю кто? Кто нас выбрал? И – ограничившись нашим вагоном, пересекающим континенты – есть ли между нами хоть какая-то связь? А что, если она есть, но мы не знаем о ней? Тогда единственный для нас выход – это догадаться об этой связи, обнаружить ее. В таком случае объяснится всё.

Между тем неугомонный брегет на лэптопе указывает на приближение обеда, после которого в непринужденной обстановке можно будет обсудить все поставленные выше вопросы с кем-то из со-грешников – или из со-живых. Стива такая беседа могла бы поразвлечь – и отвлечь от мыслей о покинувшей нас подруге его. Кстати, а не является ли смерть единственным способом покинуть наш ад на колесах? Или нашу жизнь на колесах?

6

Идея присматривать за теми, кто тихонько управляет миром, так меня воодушевила, что пришлось выйти в коридор: подобные состояния нужно выгуливать или хотя бы выстаивать, но не высиживать или уж особенно не вылеживать. Никого, кроме Дараза. Он стоял у окна, наблюдал быструю перемотку реальности за стеклом. Я решил сделать вид, что сильно занят, в разговор вступать совсем не хотелось: достал из кармана айфон и ткнул в одно из литприложений, намереваясь прочесть никем не замеченную рецензию на никем не замеченную – кроме рецензента – книгу. Есть какая-то отрада в погружении в подобные вещи, ведь они намекают на истинное положение дел, на настоящий баланс всего, на подлинную цену любой жизни и судьбы, прежде всего собственной. Некто тратит несколько лет жизни, чтобы сочинить увесистый том, скажем, о путешествии Сэмюэла Джонсона и Джеймса Босуэлла в Шотландию, затем другие люди тратят деньги и силы, чтобы ее издать, наконец, еще один чудак добросовестно прочитывает книгу и пишет рецензию на десять тысяч слов, странные люди в одном издании редактируют этот текст, публикуют и даже платят чудаку гонорар. Наконец, находится некто – в данном случае Ваш Покорный Слуга, – который рецензию читает. Мало того что читает, получает от этого истинное наслаждение. И вот почему. Посудите сами: если хотя бы два-три человека выказали интерес к совершенно туманным событиям в частной (ОК, и литературной тоже, так как был издан путевой дневник, но ведь его тоже никто уже сегодня не помнит!) жизни двух британских джентльменов, живших двести пятьдесят лет назад, то не исключено, что и на тебя, никому не известного сегодняшнего обывателя с культурными запросами, могут бросить взгляд-другой. Не стал бы утверждать вслед за энтузиастами, мол, ничто не уходит бесследно, но надежда хотя бы чуть-чуть наследить все-таки есть. И любое ничем не примечательное событие вроде перемещения почти дюжины случайных людей на Поднебесном Экспрессе из Китая в Европу, из Будущего в Прошлое тоже может попасть в анналы, дневники, рецензии, примечания, библиографические отсылки, во Всемогущий Гугл, в конце концов. Только в отличие от времен доктора Джонсона, когда от жизнепрепровождения людей мало что оставалось, в лучшем случае стопки исписанной бумаги, личные вещи да – крайне редко – изображения на портретах, сегодня каждый из нас взваливает на свою спину неподъёмные мешки, набитые фото, месседжами, фейсбучным резонерством, твиттерным острословием, ссылками на тебя, расшаренными другими юзерами жизни, а также мириадами образов, что остались в памяти CCTV, персональных данных, осевших в бездонных дигитальных подвалах спецслужб, да и просто вообразим себе десятки тысяч фото, сделанных посторонними, где на заднем плане запечатлелась ухмыляющаяся или мрачная рожа случайного прохожего, то есть тебя, дорогой читатель, ну если и не рожа, то нога, рука или даже тень, что вполне романтично. И при всем этом кошмарном изобилии ведь ничего не остается, ничего. Или почти ничего? Впрочем, об этом уже шла речь. Так что рекомендуется просто постоять в вагонном коридоре и почитать рассказ о том, как доктора Джонсона радушно встречали шотландцы, которых он презирал.

Оторвав взгляд от экрана, я мельком посмотрел на Дараза, а он, как оказалось, смотрел на меня. Пришлось кивнуть, убрать телефон и подойти. Разговор поначалу принял дежурный оборот.

– Завтра остановка в Y. Интересно, разрешат нам выйти на перрон, размять ноги?

– Вряд ли. Мы же прошли паспортный контроль, так что ногам нашим китайскую землю больше не топтать. Запрут в вагоне, пока поезд стоять будет. Хорошо, я не курю, а то бы взвыл – ведь здесь не разрешают?

– Я курю. И уже страшно мучаюсь. В нашем вагоне нельзя, можно в других, но они же не международные, туда не попасть. Мы взаперти.

– Поезд-ловушка!

– Но есть же и приятные стороны! В окно смотреть. Я никогда не ездил по Китаю, разве что в соседние с нашим города, да летал в Пекин. Но здесь совсем другое, смотрите, вот уже голые горы, безлюдно.

– Удивительная страна, полтора миллиарда, а людей и на улицах не очень много, а вот в этих ландшафтах и вовсе.

– Большая очень. Вообще пустой земли в этом мире много. Даже в Японии, где они на головах друг у друга сидеть, по идее, должны, да и сидят в городах, все равно вот так едешь на поезде или на машине, а вокруг никого.