Стихотворения. Рассказы. Малостранские повести

«Простые мотивы» написаны зрелым мастером, обладавшим топким художническим видением мира и редким пластическим даром, мастером словесной филиграни, образа и стиха. Несмотря на всю свежесть поэтического взгляда п чувства, «Простые мотивы» окутаны дымкой рефлексии и меланхолии. В них нет горечи ранних стихов, по пет и их горячности и задора. В пих все воздушно, облегченно и мелодично.

Былая горечь, однако, ожила с прежней силой, стоило ему обратиться мыслью к судьбо своего народа и приступить к написанию «Песен страстной пятницы». Здесь уже пет горькой неудовлетворенности, в них заговорила былая энергия. Всей душой Неруда тревожился за судьбы своей родины. Его любовь и тревога были тем сильнее, что у него не было близких, к кому он по-человечески мог бы прильнуть душой. Политические неудачи парода «подсекали все его шаги, исковеркали всю жизнь, лишили ее вкуса». Когда официальные чешские политики па склоио 70-х годов перешли от пассивного сопротивления к активной поддержке венского правительства, Неруда окончательно понял, что па них нельзя возлагать никаких надежд, что надо обратиться непосредственно к народу, обнажить перед ним измену и побудить к отпору,- ведь ситуацию уже но мог ухудшить ни неожиданный удар, пи переворот, ибо трагизм ее заключался в самой сути общеполитических отношений, в их безнадежности. Неруда создает не коп-кретные образы, по библейские аналогии, которые всем хорошо понятны. Так, исторический путь народа он сравнивает с путем па Голгофу, где народ умирает па кресте, а Родина-мать подле креста оплакивает его муки. Чешская земля с пограничными горами видится ему, словно чаша, полная горечи.

Воспоминание о славпом прошлом вызывает в пем гордость и одновременно депрессию, ощущение ничтожности настоящего.

Мотивы «страстей» создают лишь фон «Песен страстной пятницы», но не определяют направленности книги. Ее ключевым стихотворением является «Рождественская колыбельная»; в отличие от радостного «Романса в сочельник» («Баллады и романсы»), она исполпепа горечи и серьезности:

Спи Христос, спи, святое дитя!

Будут руки и ногн в крови У тебя за призывы к любви,

Лишь ценою страданий суровых Человечество сбросит оковы.

Спи, Христос, сни, святое дитя!

Тот же выстраданный оптимизм п решительность отличают стихотворение «Встань из гроба!», найденное позже п включаемое теперь в «Песни страстной пятницы».

Кто дрожит, заслышав громы, тот погиб, •

навек потерян,

Лишь отважных и прекраспых Из могилы бог поднимет.

Нет весенних дней без грома,

Лишь пройдя по крови, сможешь Встать из гроба, встать из гроба!

Ядро «Песен страстпой пятницы», в которых поэт говорит о притеснениях чешского народа Австрийской монархией, словно обрамлено двумя стихотворениями, очень различными по стилю и настроению: «Мой цвет крас-пый и белый» и «Только вперед!». В них Неруда открывает перед своим народом более ясные перспективы, призывая его неуклопно идти вперед. Каждая строка тут – результат напряженной работы мысли и глубокого чувства, у каждой строчки – свой идейный заряд, осененный духом истинной поэзии. Оба эти стихотворения чешский народ до сих пор моячет считать своей национальной программой.

«Песни страстной пятницы» Неруда не завершил. Они были подготовлены к издапию поэтом Ярославом Врхлицким и вышли в 1896 году, несколько лет спустя после смерти Неруды (1891 г.). Несмотря на то, что этот сборник не закончен, он представляет собой монументальное завершение того могучего поэтического свода, который воздвиг Неруда своим творчеством, начав с отчаяния «заживо погребенных» и придя к пепоколебимой вере в конечное торжество народа.

Уже в первых своих стихотворениях Яп Неруда открыл живительный источник, который питал все последующие книги его стихов; тот же родпик питал творчество и таких поэтов, как И.-В. Сладек, Й.-С. Махар, В. Дык,

С.-К. Нейман, Йозеф Гора, Ярослав Сейферт и Франтишек Галас. Эта лирика имеет своим предметом не только субъективные переживания поэта, она живет насущными проблемами своей эпохи и стремится быть обществен ао-действенной. Это лирика конкретная и реальная, сдержанная в выра-

знтельных средствах, обходящаяся без внешних эффектов, трезвая, правдивая и убеждающая.

Как художник Неруда поставил перед собой величайшие задачи: следовать во всем велшшм мировым писателям и учиться у них. Разумеется, он прекрасно знал и отечественную литературу, в особенности творчество Махи, Эрбена, Немцовой и Гавличка, на которое опирался, развитая но-своему, но-нерудовски, их традиции. Многое почерпнул он и из сокровищницы чешского народного творчества, из народных несен и поговорок, из народной разговорной речи.

Поэт прожил жизнь, исполненную страстей, пылких чувств, он обладал глубокой восприимчивостью и огромной интеллектуальной силой. Это роднит его с великими художниками Ренессанса. Большую часть жизни он, однако, прожил в нищете и самоограничении, как аскет, посвятивший всего себя лишь избранному делу. Его творческое наследие велико, глубоко человечно и по духу очень национально. О Неруде можно повторить все то, что говорит его герой Бушек из Вильгартиц о чешском народе:

Народ наш с большою,

Немного суровой, особой душою,

Особой своей красотою цветет.

Существенную часть творчества Неруды составляет его художественная проза и публицистика. Он работал в газетах с первых шагов в литературе и закончил свою литературную деятельность также на страницах газет. Сначала он сотрудничал в пражских немецких газетах «Tagesbote aus Boehmen» и «Prager Morgeiipost», где помещал статьи о новых книгах, театральных премьерах и иных событиях' культурной жизни: талант Нерудьыкурналиста расцвел особенно в 60-е годы, когда австрийское правительство вновь разрешило издавать чешские газеты. Ответственный за рубрику «Культура» в таких газетах, как «Час», «Глас», «Народни листы», Неруда на протяжении двадцати лет писал в них о новых изданиях, спектаклях, выставках. Он анализировал произведения современников, поэтов и писателей своего поколения – Галека, Гейдука, Светлой, Пфлегера-Мирав-ского, а также молодых поэтов: Шольца, Чеха, Сладека и Врхлицкого. Для пего всегда было важно одно – насколько их творения художественно правдивы и как они содействуют общественному и национальному прогрессу. Как театральный критик он оценивал репертуар, работу режиссера и игру актеров, обращал внимание на настроение зрителей и политику театрального руководства. Свидетельством его интереса к театру явились его «закулисные» фельетоны «Театральные заметки» (1881), в которых он, подделываясь под жаргон актеров, рассказывал об их работе, и сборник «Парод себе» (1880), где Неруда призвал чешскую общественность оказать помощь на завершающем этапе строительства Национального театра. Его перу принадлежит также несколько комедий и одна трагедия, но па сцене они ие имели успеха. Свои критические заметки Неруда не считал литературным творчеством. Однако его статьи по вопросам искусства оказали немалое влияние и на развитие чешской литературы и театра, и на развитие чешской критики вообще.

Свою обширную публицистику Неруда издал в двух книгах дорожных очерков – «Парижские картинки» (1864) и «Картины чужбины» (1879), материал для которых собрал, путешествуя по Парижу, Италии, Балканам и Ближнему Востоку. Из остальной массы статей и очерков было подготовлено пять томов: два первых тома – «Студии короткие и очень короткие» (1876)-наряду с документальными социальными статьями и размышлениями над проблемами прогресса и гуманизма, наряду с информацией о культурных ценностях других народов, содержали исследования о современном человеке и современном искусстве. Антиподом этим серьезным статьям и очеркам являются юмористические зарисовки различных сторон человеческого бытия (еда, танцы, курение и т. д.). Третий том – «Шутки игривые и колючие» (1877) – настроен на юмористический, развлекательный лад. Здесь фельетоны о человеческих недостатках соседствуют с саркастическими, в которых Неруда выступал как борец за общественный и культурный прогресс. Последние два тома включали переизданные старые путевые очерки и новые, возникшие после путешествий в Вену, на остров Гельголанд и в бисмарковскую Германию. Достойны внимания очерки Неруды о чешском пограничье, где писатель критикует жестокую германизацию и насильственную денационализацию этого края.

Дома и на чужбине Неруда изучал прежде всего людей, жизнь улиц, мастерских, магазинов, кафе, ресторанов, танцевальных залов, жизнь в поездах и трамваях. Его привлекало движение, разнообразные проявления человеческого темперамента и активности. Возвращаясь домой, он сравнивал заграничные впечатления с жизнью Праги и Чехии. В то время как во Франции, например, жизнь кипела и била ключом, у него на родине царило уныние, застой, безволие и бездеятельность. В духе революции 1848 года Неруда боролся за национальное и социальное освобождение народа и личности, стремясь прежде всего поднять культурный уровень и развить общественное сознание широких народных масс. Он искренне радовался первым успехам общественного движения 60-х годов. Его оптимизм, однако, начал ему изменять, когда он осознал, что в Чехии нарождается новая аристократия. Вместе с ее возникновением начали углубляться противоречия между отдельными слоями народа, стихийные проявления естественной народной жизни стали угасать, стесненные рамками общественных условностей. Чешские промышленники и помещики защищали свои интересы с помощью немецкой буржуазии. Неруда не мог оставаться сторонним наблюдателем этого процесса, и он много раз вступал в борьбу с реакционной партией старочехов, с немецкими националистами, и это вмешательство приносило ему множество огорчений.

Неруда никогда не ставил перед собой цели лишь развлекать читателей, он прежде всего хотел их воспитывать. Писатель писал о различных представителях социального дна. В 1866 году он специально посетил Горжо-

вицо у города Пльзни, где подробно ознакомился с условиями жизни и труда рабочих, которые делали сапожные гвозди. Он хорошо знал труд и жпзпь «босяков», которые стекались в Чехию из соседних стран па строительство железных дорог и туннелей. Своими социальными статьями 60-х годов он хотел расшевелить чешское общественное мнение, содействовать улучшению социальных отношений. Писатель всю жизнь чувствовал себя рабочим, поэтому в известном очерке «Первое мая 1890 года», написанном за год до смерти, он с горячей симпатией приветствовал этот рабочий праздник. Он был убежден, что рабочие призваны сыграть огромную роль в борьбе за общественный прогресс.

Фельетоны и очерки Неруды имеют не только художественную, по и чисто познавательную ценность. Это как бы микроистория эпохи. В них отражен сложный и переменчивый образ как исторического потока времени, так общественных пастроепий и эстетических взглядов самого Неруды. Бурно переживая свои личные драмы и общественные кризисы, будучи поклонником современной цивилизации, Неруда верил, что чехи разобьют спои «решетки» и завоюют свободу. С годами, когда ожила вера в будущее, он стал более снисходительным к человеческим недостаткам и слабостям. Под повседневными, даже банальными проявлениями жизни оп умел почувствовать здоровое ядро, суровую своеобразную поэзию. Может быть, вследствие этого Неруда-журналист и фельетопист был гораздо более известен в широких кругах современных ему читателей, чем Неруда – поэт и прозаик.

Очерки и фельетопы Неруды зачастую переходили в рассказ. Некоторые факты или проблемы оп переносил из публицистики в поэзию. Неруда-прозаик по мог и не хотел идти проторснпыми путями своих предшественников, которые идеализировали жизнь или рисовали ее такой, какой она должна была быть, но ни в коем случае – не реальной. Он отметал преж-пие шаблоны и нормативы, стоявшие па пути правдивого изображения жизни и обществеппых конфликтов эпохи, п стремился строить свои рассказы на повой основе. Журпалистическая деятельность оказалась для него хорошей школой.

Рассказы 50-60-х годов Неруда собрал в книге «Арабески» (1864). Это первая книга его прозы, п составили ее производепня различных форм: фельетопы, очерки, легенды, рассказы в форме писем и дневника и настоящий роалистическин рассказ. Как в первых стихотворных сборниках, Неруда изображал в «Арабесках» трагические судьбы людей песчастпых, физически или душевно обездоленных («Дурачок Иона», «Франц», «Эротомания», «Кассандра» и др.), Неруда отважился далее описать историю женщин, которые по тем или иным причинам опустились па самое дно человеческого общества и о которых до него писать было не принято, считалось неприличным («У нее был вкус», «Через полчаса»). Некоторые его рассказы рождала испытанная романтика кладбищ и призраков («У тебя пет сердца»), другие – совромсппая ему романтика революции («Йозеф-арфист»). Неруда открывал прекрасное человеческое сердце в обычных маленьких людях, а представителей высших общественных слоев высмеивал безжалостно и зло. Несколько арабесок посят откровенно автобиографический характер («Он был негодяем!», «Из записной книжки журналиста»). Сюжет не был главным для Неруды, большее внимание он уделял анализу характеров, психологии героев. Откровенно и самокритично пишет он и о своих переживаниях («Краткие Les confessions кое-кого из нынешпих Жан-Жаков»).

Его арабески были как бы моментальными снимками конкретных событий, они состоят из отдельных эпизодов и сценок, которые правдоподобпо рисуют жизнь героев н героинь. В этом сборпико оп демонстрировал владение различными типами повествования. Реалистические бытовые картины сменяются здесь лирическими или философскими пассажами. В отличие от своих современников, которые разрабатывали прежде всего сельскую тематику, Неруда обратился к жизни города и его обитателей, изобразив их во всей сложности и противоречивости.

Изображая действительность суровой, неприкрашенной, смело используя разговорную речь, Неруда сделал большой шаг вперед в развитии чешской прозы. К «Арабескам» примыкает сборник коротких психологических этюдов «Разные люди» (1871). В пих писатель набрасывает, но досказывая до конца, романтические или авантюрные истории, происшедшие во время его путешествий по Венгрии, Румынии, Греции, Турции и Италии. Рассказ обычно сконцентрирован вокруг одной сцепы или мгновения, которое раскрывает характер героя.

В рассказе «Тень» оп поведал историю любви двух молодых людей, угаданную по пляске тепей. Это свидетельствует как о мастерстве в создании сюжета, так и о постоянных творческих поисках писателя.

Вершиной нерудовской прозы являются «Малостранскио повести» (1878), которые вместе с прозой Махи и «Бабушкой» В. Немцовой принадлежат к лучшим образцам чешской прозы XIX столетия. Это произведение, так же как и появившийся пятью годами позже стихотворный сборник «Баллады и романсы», создано в годы творческого подъема. Неруда писал «Малострапские повести» как воспомипапия, когда после смерти матери переселился с Малой Страпы в другой квартал Праги – па Старое Мосто. Однако некоторая элегичность, навеянная воспоминаниями, не ведет к идеализации, смягчению или замалчиванию существовавших конфликтов. Оторвавшись от хорошо знакомой среды, Неруда смог более зорко разглядеть человеческие фигурки. Его не удовлетворяли простые зарисовки чудаковатых малострапцев. Он хотел их изобразить в типических ситуациях, во взаимоотношениях друт с другом. Книга начинается с повести, действие которой заключено в рамки одной педели. В пей читатель знакомится с целой галереей фигур и фигурок, населяющих один из малостраиских домов: это домохозяин с супругой и дочерью, которые держатся очепь высокомерно и заносчиво, хотя гордиться им печем – у пих пет пи денег, ни чести. Рядом

с этой надменной и вместе с тем раболепной верхушкой общества показаны простые люди из народа, наделенные человеческой гордостью, отзывчивостью и пониманием чужого горя. Черты их характера особенно остро проявляются во время таких событий, как похороны и свадьба в доме.

Повесть «Неделя в тихом доме», сюжет которой весьма причудлив, явилась как бы началом позднейшей формы повести-сценария. Герои «Малостранских повестей», в отличие от героев «Арабесок», в основном вполне обычные люди, может быть, чуточку странные и комичные. Неруда сумел точно обрисовать их несколькими выразительными штрихами и хорошо отобранными деталями, характерными для их будней, повседневного поведения или ремесла. Действие развивается легко и свободно, без излишних сложностей или ненужного описательного балласта. Неруда обнаруживает себя здесь мастером эффектной развязки и неожиданной концовки, где ему удалось передать малейшие проявления понимания, возникшего между людьми, либо раздражения или ограниченности. Трагические ситуации естественно чередуются с комическими, добро оборачивается злом, жизнь кончается смертью, проза повседневности поднимается до поэтических высот, как это бывает в сложном потоке жизни, который ломает все априорные замыслы или абстрактные представления. В «Малостранских повестях» Неруда несколько раз изобразил сам себя. Книга завершается повестью «Фигурки», герои которых очерчены еще более остро и критично, чем персонажи других рассказов.

Совершенство «Малостранских повестей» не является случайным плодом счастливого творческого мгновения, но зрелым плодом нерудовского мастерства. Это произведение – классическое создание чешской прозы и

настольная книга все новых и новых поколений читателей. От «Малостранских повестей» берут свои истоки некоторые выдающиеся творения писателей более позднего времени – и прежде всего книги Ярослава Гашека, Карела Чапека, Франтишека Лангера. После издания «Малостранских повестей» Неруда не обращался более к художественной прозе, посвятив себя исключительно работе газетной. В последние годы жизни он страдал от приступов тяжкой болезни, от которой и умер 22 августа 1891 года в возрасте пятидесяти семи лет. При большом стечении народа поэт был похоронен на Выше-градском кладбище.

ВИЛЕМ ЗАВАЛА

СТИХОТВОРЕНИЯ

КЛАДБИЩЕНСКИЕ ЦВЕТЫ

* * *

Меня хвалили, что пою о нищих На радость сострадательным сердцам. Что ж! Тот всегда легко слова отыщет, Кто сам в плену, кто раб и пленник сам. Мне так знаком закон борьбы бесплодной, Извечной битвы. На нее глядят. Над колыбелями рассвет голодный, Больниц для бедных медленный закат. А сколько жертв в той каждодневной битве, Где все надежды рушатся шутя, Где побеждает вор, подлец, грабитель И погибает малое дитя. Венок твоих прекраснодушных мыслей Под вечным ливнем выцвел и поблек, Последний лист спешит проститься с высью, Чтоб вместе с ним сойти ты в землю мог.

* * *

Много горя души гложет, много вздохов терзают грудь, многие чудаки переложат в невеселые песни грусть. Ведь и раковин много в море, и приходится им страдать, но так редко из слез и горя удается им жемчуг создать.

* * *

Как свечка, вспыхнувшая от ветра, Любовь мгновенно отполыхала. Я женщине прямо сказал об этом, Она заплакала, завздыхала. Она корила меня оглаской, Кричала, что не снесет позору, Что у меня, наверно, другая, Что ей теперь утопиться впору. Она побежала, я – за нею, А вовсе мог бы не торопиться: Ведь даже не было и намека На то, что кто-то вздумал топиться!

* * *

Та девушка была прекрасна, Доверчив слух и нежен лик. Когда я лгал, шептал и клялся, Как не отнялся мой язык? Не ведая, что блажь – мгновенна, Блаженства я не захотел. О, как бы нежно и блаженно Я ныне на нее глядел!

* * *

Вот я на родине и все ж тоскую, Хотя вокруг все хорошо знакомо. Хожу я по местам, любимым с детства, Но – странно – кажется, что я не дома. Вокруг чужие лица, страсти, нравы, А я брожу один с тоской моею И выплакать хочу в дому родимом Песнь горестных скитаний – одиссею.

КНИГИ СТИХОВ

МАТЬ

«Теперь, когда ты прожила со мной семь лет на дне И двух детей мне родила,- сказал ей водяной, – Пожалуй, можно отпустить тебя домой к родне. Три дня гости, а больше ни минуты ни одной. Три дня, три ночи. И гляди,- он повторяет ей,- Ты возвращайся точно в срок – меня не обмани. Чуть опоздаешь – задушу тогда твоих детей, Едва задержишься – умрут без матери они. Смотри,- сказал он в третий раз.-Три ночи и три дня. Но опоздаешь хоть на час – тогда твоя вина. И будет трупики детей твоих, подняв со дна, Как две увядшие кувшинки, колыхать волна». Проходит день, проходит ночь. В родной семье она. Подруга юности жива и радуется ей. И мать, которая давно уже была грустна, Не наглядится на нее и смотрит веселей. Проходит ночь, проходит день. Родимый дом. Уют. Всю ночь баюкает ее ворчаньем добрым мать. А днем с подружкою они без умолку поют Те песни девичьи, что им припомнились опять. «Ах, матушка, прошло два дня и на исходе третий, И ночь последняя пришла. И наступил мой час. Я слышу, как зовут меня мои бедняжки-дети. Прощай, родимая, прости. Я ухожу от вас…» Она спешит покинуть дом, где так была согрета. И просит мать: «Благослови. Молись. И я молюсь. Пора, пора! В часовне я побуду до рассвета И неизбывного греха сниму безмерный груз». И, руки матери разжав, она бежит к порогу. «Пора, пора! Прости меня. Прощай и отпусти…» «Подружка милая, в какую ты спешишь дорогу Так без оглядки, что не можешь дух перевести?…» Не откликается она, не переводит духа. И мимо, мимо – не прильнет к родимому окну. Но долетает до ее измученного слуха: «Ах, доченька, не оставляй меня в слезах одну!…» Она в часовне пала ниц пред образом, взывая: «О божья матерь, сохрани мою старушку мать!…» А дома слезная мольба: «О дева пресвятая! Дорогу дочке прегради! Верни домой опять!…» И вот видение тогда ей потрясает душу - Святая дева на нее свой обратила взгляд, Склонилась к ней и говорит: «Не возвращайся к мужу. А возвратишься – так пойдешь прямой дорогой в ад». «О, как не возвратиться мне? Ведь я жена и мать я!» «Там нету мужа у тебя и больше нет детей. Там только муки ждут тебя и вечное проклятье. Останься дома в добрый час у матери своей». «Flo, дева, мне не хватит сил, чтоб жить с детьми в разлуке.- Туманят слезы ей глаза. Душа помрачена.- Такая участь для меня страшнее адской муки. И возвращаюсь к детям я…» Так молится она. И молит деву: «Пощади! Остаться нету силы. Я к детям ухожу своим. Мой шаг неотвратим. А ты, о пресвятая мать, оставила бы сына, Когда бы смертный грех лежал между тобой и им?…»

МОНАШКА

Рассвет холодный и седой Глядит в лицо монашке молодой. А эта девушка перед мадонной, Как мраморная лилия, лежит, И темным жгучим пламенем горит Взор, полный скорбью и тоской бездонной. Она с молитвою немой и страстной Целует ноги девы пресвятой. О, поцелуй ужасный! Уста морозит мрамор неживой. И вдруг отпрянула она от изваянья, Как будто ранена. В очах горит страданье. И снова опустилась на колени Перед мадонною в изнеможенье, Вновь взоры к изваянью обратила, И кажется, что шепчется с мадонной, Святою девою, в сиянье облаченной, В том шепоте и жалоба и боль: «Любить могла ты. Бога ты любила - Хоть человека мне любить позволь!»

С СЕРДЦЕМ ГЕРОЯ

Так Роберт перед смертью приказал, И верный Дуглас его сердце взял. И сердце короля к святой земле С дружиной он повез на корабле. Вдали светлеет берег голубой, Там с маврами ведут испанцы бой. И Дуглас сердце короля спросил: «Как наш герой теперь бы поступил?» «Гей! – крикнул бы герой.- За мной, вперед! Шотландцы там, где правый бой идет!» К испанцам Дуглас, высадясь, примкнул, И загремел в ответ приветствий гул. На мавров двинул он полки свои, И потекли кровавые ручьи. Земля была тверда, как скал гранит, Теперь по ней в крови нога скользит. И Дуглас сердце короля спросил: «Как наш герой теперь бы поступил?» «Гей! – он сказал бы.- Это пир чудес! Всплывем по морю крови до небес! Но обувь в плаванье обуза нам, Долой ее, и дальше по волнам!» Шотландцы обувь сбросили свою И стали крепче все стоять в бою. И каждый вновь врагов разит мечом, И жаркий бой опять кипит кругом. Но снова туча мавров наплыла, И не пронзить ее глазам орла. Осталась только кучка христиан. Последний в жизни день им, видно, дан. И Дуглас сердце короля спросил: «Как наш герой теперь бы поступил?» «Гей! – он позвал бы.-Гей! За мной, вперед! Прорубим в гуще мавров мы проход!» Он с сердцем короля метнул ларец: «Веди нас в бой последний наконец!» Шотландцы бились храбро до конца, Был Дуглас найден мертвым у ларца.

СПЛЯШЕМ, ПАРЕНЬ!

Ветер свищет злые песни, Лютый холод… Не беда! Так пойдет, по крайней мере, С песней по миру нужда! С неба льется дождь холодный, Хлещет больно, точно град… Что за горе! Дождь не портит Ни опорок, ни заплат! Вязнут ноги… Что за горе! Ведь и так нам суждено Шаг вперед, а два обратно… Пропадать нам все равно! Ах, а если б я в остроге Просидел еще три дня, Нынче весть о смерти дочки Не дошла бы до меня. Что за горе! И о дочке Позабыть удастся мне, Как о той, что взяли паны, О красавице жене. Гей, как кружат эти волны! Вой же, ветер, вой, дружок, Нынче мы с волнами спляшем, Мост, по счастью, не высок!

НА ТРЕХ КОЛЕСАХ

Над столом приподнимает Захмелевший Йоза чарку И бросает взор влюбленный На красавицу шинкарку. «Ну, хозяйка, вы что роза!» «Правда? А ведь я, мой милый, Уже третьего супруга Только что похоронила». «Но болтают: будто всех их Колдовство сгубило ваше!» «Ну и что ж! Не то в могилу Я сама сошла бы раньше. Первый в церкви на колени Прежде встал… А по примете Это мужу смерть приносит,- Я ж за это не в ответе. А второй святой водою, Поспешив, вперед умылся,- Потому и отдал душу, Что с водой поторопился. Третий ринулся к Морфею, Поскорей под одеяло, Потому и сгинул раньше! Так я им наколдовала!» «Эх! А я б не испугался,- Вы еще в цвету, как вишня…» «А вы думаете – я бы За четвертого не вышла?» «Так в четвертый раз придется Расплести мне ваши косы!…» «Ну и что же… Ехать к черту Не на трех же мне колесах?!»

ПОСЛЕДНЯЯ БАЛЛАДА, НАПИСАННАЯ В ГОДУ ДВЕ ТЫСЯЧИ С ЧЕМ-ТО

По делу о последнем воровстве, Свершенном на земле,- гласит преданье,- Пришел последний сыщик, принесли Последнюю скамью для наказанья. Пришел последний на земле судья - Суровый страж последнего закона, Чтоб палками за кражу наказать Последнего в истории барона. Потомок предков доблестных, барон, Дрожит, как дряхлая осина, жалкий, Для предков был не страшен даже меч, Потомок был испуган видом палки. «Мой милый брат, законов строгих страж, Будь милостив,- ну кто теперь безвредней, Чем я? Вели меня не колотить. Ведь я барон, к тому ж барон последний». Судья в ответ кивает головой И, улыбаясь, говорит: «Ну что же, Баронский титул спрячем под скамью, А на скамью преступника положим».

РОМАНС

Уж давно война бушует, Вся страна полна печали, Потому что властелины Так устроить пожелали. Молодая кровь иссякла, Что ж, идти походным маршем, Если юношей не хватит, На войну придется старшим. И уводят новобранцев На поля, где кровь струится,- То мужья, отцы шагают, Мрачны взгляды, бледны лица. Через город провожают И детишки их и жены. «Прочь, бабье! Живее, трусы!» – Слышен окрик раздраженный. Что же там? Остановились,- На дороге труп солдата, И вдова над ним рыдает, Плачут малые ребята. Все волнуются, теснятся, Но теперь бессильна жалость: Чем поможешь, если сердце Вдруг от боли разорвалось? Господа вооружили Человека,- почему же Он не смог на них направить Смертоносное оружье? Дали штык ему и пули, Дали порох,- неужели Он не знал, что надо делать? Или руки ослабели? Господа войну считают Самым главным, нужным делом,- Почему ж не уничтожить Их одним ударом смелым?

ЛЕГЕНДА О СЕЛЬСКОЙ ПРАКТИЧНОСТИ

«С понедельника и до субботы Шесть обеден отошло как раз. Такса прежняя у нас – шесть злотых, Такса прежняя у нас!» Мужичок стоит перед деканом И в сомненье шарит по карманам. «А помогут ли, отец, обедни?» «Как же не помогут, что за бредни? Бог – опора есть всему земному… А скажи, по случаю какому Ты-то их заказывал намедни?» «Да вот, видите ль, какая штука, Вол есть у меня – не вол, а мука! Мы его и холим и лелеем, Отрубей с бардою не жалеем. Он же – кости лишь одни да кожа. Думаю, на что ж это похоже? Дай-ка у жены спрошу совета, Говорю ей, стало быть, жене-то: «Ты гляди, что этот дьявол деет,- С каждым днем худеет и худеет. Не продать ли нам его?» А баба Говорит мне преспокойно; «Я бы Не летала и не продавала, Я бы у декана побывала. Он, гляди-ка, нарастил жирочка, С тех обеден сделался как бочка! Так давай закажем их волу-то, Может, дело повернется круто: И по-христиански мы поступим, И свои расходы все окупим!»

ОТЦУ

* * *

Отец, мы любили друг друга, Как должно отцу и сыну. Отец, мы чтили друг друга, Как чтит мужчина мужчину. Но странная сила гордыни Стояла меж мной и тобою, И мы поэтому жили, Как будто знакомых двое. Мы в одиночестве часто Объятья с тоской раскрывали, Но, встретясь, друг перед другом, Словно чужие, стояли.