Помоги проекту - поделись книгой:
В комнате, такой же простой и уютной как гостиная, пахнущей деревом, смолой, яблоками и еще неизвестно чем, как только за нами закрылась дверь, Нолли дернула меня за рукав и заговорила сердитым шепотом.
- Ты с ума сошел? Зачем ты предложил ему деньги?
- Да что такого?
- Он же святой, ты разве не понял?
- Ого!
- Я серьезно.
- А если серьезно, то у меня в сумке полный кошелек золотых дорлинов, и я не собираюсь жить за счет бедного акробата, да еще и Богом обиженного.
- Замолчи, Мартин! Как ты можешь так о нем говорить?!
- Нолли, детка, если я что-нибудь понимаю, ты в него влюбилась?
- Ничего ты не понимаешь! Как будто кроме этой любви и не существует ничего!
Это говорила девушка, которая сбежала со мной от мужа на край света, которая всё бросила и стойко переносила все тяготы бродячей жизни. Я вдруг понял, что совсем ее не знаю.
- А что же тогда?
- Просто... Он святой.
- Что-то раньше тебя святость не прельщала. Скорее уж наоборот.
Она уставилась на меня удивленно.
- Ты прав. И Бога нет, и люди - волки... И мы с тобой... Он, конечно, такой как все, просто захотелось, чтоб кто-то был... Так вдруг захотелось! Как будто к солнцу из подвала...
Она грустно села на кровать, сбросила стоптанные башмаки, вынула заколку из волос. Она была маленькая, усталая и даже не красивая, просто милая своей юностью и оптимизмом, который куда-то вдруг исчез.
- Не смотри на меня... это пройдет. И не ревнуй, бога ради, это совсем, совсем не то...
Она долго и тихо плакала в подушку, потом наконец успокоилась и устроилась у меня на плече.
- Нам здесь хорошо будет, правда? Всё так просто, так чисто. Смолой пахнет, чувствуешь?
- И яблоками...
Провалиться в сон я так и не смог. И Нолли давно уже спала, и подушка ее уже просохла, и слезы ее были только от усталости и постоянного напряжения, в котором мы жили последние три месяца и два дня, но какая-то заноза не давала забыться и заснуть. Это запах смолы, не иначе! Это сосновый лес, который шумит где-то далеко-далеко, в синей стране Озерии, где поваленные деревья и огромные серые камни, где яркое солнце и холодные пронзительные ветра...
Зябко, мы сидим у костра: я, Марциал, Хлодвиг, Кристи и этот старик из Ядовитой Заводи, глаза у него черные-черные.
- Кто вам сказал, что здесь живет белая тигрица?
- Она здесь, на Орлиных Камнях, старик, - Марциал говорит уверенно, он всё делает уверенно, и таким, как он, всё обычно удается, - ее видели несколько человек.
- А зачем она тебе? - строго спрашивает наш попутчик, - ты и так красив, богат и удачлив, разве нет?
- Этого мне мало. Я хочу стать белым тигром.
- И ты знаешь, что для этого нужно?
- Напиться ее крови.
- Этого мало.
- А что еще?
Старик не ответил. Он осмотрел всех нас и остановил взгляд на мне.
- А ты, мальчик? Ты тоже хочешь напиться ее крови?
Мне стало не по себе от такого вопроса.
- Нет, - сказал я, - я только проводник.
- Мы ему нальем, если останется! - рассмеялся Марциал, - из тебя получится неплохой тигренок, малыш...
- Зачем? - угрюмо спросил я его, косясь на старика.
- Затем, что это полная свобода.
- Ну и что?
- Ты так говоришь, потому что не знаешь еще, что такое рабство.
- Я не раб.
- Все мы чьи-то рабы, тигренок...
- И ты, Марциал?!
Он засмеялся еще громче. Старик уходил на ночь глядя. Жутко было смотреть, как он уходит от костра в темную чащу, в холодные объятья совершенно беззвездной ночи. Я догнал его, молча сунул ему краюху хлеба. Он убрал ее в мешок.
- Может, останетесь? Куда вы? Я знаю эти места, тут опасно.
- Да. Тут опасно. Белая тигрица вас к себе не подпустит. В живых останешься ты один.
- Подождите!
Он ушел. Но он сказал правду. Я видел ее, гордо лежащую на большом валуне, после того как Хлодвиг сорвался с уступа, Кристи заклевали в ущелье орлы, а Марциала придавило упавшей сосной. Он жил еще долго, почти час, сосна валялась корнями вверх и истекала смолой, молодое сильное дерево, которое само ни за что бы не упало.
- Она сильнее, - сказал Марциал, - деревья, птицы, камни, - всё в ее распоряжении. Кошка! Драная кошка!..
Нет, она была прекрасна! Видит Бог, как я боялся ее! Но отвернуться, уйти, убежать было немыслимо, я любовался ею из кустов бузины, как завороженный. Она наверняка меня видела, но позволяла на себя смотреть и лениво жмурилась от солнца. Потом ей это надоело, она так рявкнула, что у меня все оборвалось внутри, и скрылась в чаще.
В свою деревню я добирался дней десять, один, без всякой веры в светлое будущее, без обещанных денег и, главное, без продуктов, которые улетели в пропасть вместе с беднягой Хлодвигом. Я проклинал тот день, когда связался с этими господами из Лесовии и согласился быть проводником. Лес я любил всеми силами души, но тогда решил, что с меня хватит, что надышался я целебным хвойным запахом на всю жизнь!
///////////////////////////////////////////////////////////////
/////////////////////////////////////////////////
Встал я рано, как только забрезжил рассвет. Уж лучше побродить по улицам, чем валяться как дурак в постели и смотреть в потолок. Чтобы не разбудить никого, на кухню я прошел на цыпочках, отрезал кусок сыра, отломил горбушку хлеба и рассовал по карманам. Пока стоял в раздумье, не отхлебнуть ли вчерашнего компота, и в какой кастрюле он может быть, сзади послышались шаги. Я замер как вор на месте преступления, сам не знаю почему. Потом рассудил, что ничего особенного не совершаю, просто есть хочу, и обернулся.
В дверях стояла Изольда. В ночной рубашке. Она нимало не смутилась, она вообще не заметила меня, прошлась взад-вперед, села к камину, разгребла угли руками и стала укладывать щепки шалашиком. Движения были замедленные, осторожные.
- Изольда, - позвал я, чувствуя неладное.
Она не слышала, не глядя, взяла с каминной полки огниво. Все это было странно, еще вчера вечером она казалась совершенно нормальной женщиной, может только, слишком красивой для той одинокой и скромной жизни, которую она вела, но теперь я, кажется, понял причину этого одиночества.
Развести огонь я ей не дал. Страшно подумать, что могло бы быть, не окажись я случайно на кухне! Она была сильная и гибкая, я просто не знал, что с ней делать, потому что она все время молча вырывалась и рвалась к камину со слезами на глазах, глаза были зеленые как трава-осока.
- Да что тобой? Что с тобой, Изольда? Ну, тише! Ну, куда ты?..
Когда она немножко успокоилась и перестала вырываться, пришел Ольвин. Более нелепой ситуации в своей жизни я не помню.
Я стоял в четыре часа утра на чужой кухне с оттопыренными карманами, обнимал полураздетую женщину и тупо глядел на ее брата, а наверху, в угловой комнате с запахом смолы и яблок спала моя жена.
- О, Господи! - сокрушенно сказал Ольвин, - вот она где!
Сестра перешла к нему в объятья и окончательно затихла.
- Какая нелепость, - проговорил он потом с отчаянием, - с ней уже давно этого не было, и надо же, чтобы именно сегодня... Какого черта ты тут делаешь?
Я и сам себе задавал этот вопрос, но теперь уже не имело значения, что меня сюда привело.
- Я никому не скажу, Ольвин, слышишь?
Он кивнул, поднимая сестру на руки.
- Она тебя не укусила?
- Да нет, ничего...
- Ночью ее еще можно как-то остановить, я сплю за стенкой и сразу просыпаюсь. Но иногда это случается с ней среди бела дня. Не держать же ее взаперти... Тогда приходится уезжать в другой город.
- Почему?
- Потому что за это отправляют на костер.
- Но она же не ведьма, она просто больна!
- Кто будет в этом разбираться?
- А вылечить эту болезнь как-то можно?
- Подожди, я отнесу ее...
Мы развели-таки огонь в камине и повесили на крючок чайник, потому что утренний голод какой-то особенно свирепый. Я с виноватым видом вытащил из карманов свои запасы.
- Понимаешь, не спалось...
Ольвин усмехнулся. Он сидел на стуле вместе с ногами, обняв одну коленку, как это делают гимнасты и маленькие дети.
- Там в буфете сахар и печенье. Доставай, если хочешь.
Я достал. Мы смотрели друг на друга.
- Ты, наверно, теперь жалеешь, что пустил жильцов?
- Да я сразу понял, что тебя надо послать к чертям, но девочка Нолли очень хотела остаться.
- Она, между прочим, сказала, что ты святой.
- В смысле юродивый?
Он засмеялся и пошел снимать кипящий чайник.
- Ну и в семейку вы попали! И сестра, и брат - оба ненормальные. Правда, если ее еще можно вылечить, то меня уже никак.
Если б он говорил не так весело и не с таким добродушным выражением лица, я решил бы, что он обиделся. Уроды обычно бывают обидчивые и обозленные. Этот оказался приятным исключением.
- А давно она заболела?
- Уже десять лет.
- Ровно столько...
- Сколько мы скитаемся? Да. Я не хотел, чтобы дома знали об этом, - Ольвин опять с ногами забрался на стул, - вот когда я ее вылечу, я вернусь...
- А если нет?
- Нет так нет... Вообще мне нравится такая жизнь: новые города, новые люди, даже новая мебель!
- Но ты ведь можешь привязаться к кому-то? Полюбить, в конце концов?
Он потянулся за банкой с вареньем, глядя, впрочем, не на банку, а на меня.
- Я непривязчив.
И это прозвучало жестко. Я понял, что свою непривязчивость он выстрадал. Через полминуты он снова светился изнутри и приветливо улыбался, но этот взгляд я запомнил.
- Слушай, Мартин, чем ты собираешься заниматься?
- Вообще-то... - я слегка изобразил смущение, - я хотел попроситься в вашу труппу. Вам не нужен еще один скоморох? Сальто я крутить, конечно, не умею... ну а пройтись на руках или пожонглировать яблоками, пожалуй, смогу. И вообще я способный.
Поделиться книгой: