Помоги проекту - поделись книгой:
Усталость давила на плечи, свинцом наливала пальцы, но он заставлял себя работать: нужно было как можно быстрее определить орбиту ракеты.
И вот, сквозь кружева формул перед Петром Петровичем стала вырисовываться новая орбита «Мечты».
«Неужели гипербола?» — с ужасом подумал ученый. Это был еще не окончательный результат, лишь наметки. Но страшная правда больно ударила в глаза, развеяла последние надежды.
«Если „Мечта“ летит по гиперболе, — размышлял Петр Петрович, — то она уже никогда не вернется в Солнечную систему!». Когда под влиянием электромагнитной бури электронная машина включила реактор, он надеялся, что, во-первых, буря будет не вечно, а во-вторых, солнце будет удерживать ракету в пределах своей системы, как оно удерживает десятки тысяч маленьких планеток-астероидов. Тогда можно будет, надеялся ученый, наладить управление и все-таки добраться до Земли. Теперь страшная догадка развеяла эти надежды. «Если „Мечта“ мчится по гиперболе, она уже никогда, никогда не вернется в Солнечную систему!»
Нужно любыми силами остановить реактор. Электромагнитная буря не стихает, и напрасно надеяться, что электронная автоматика начнет действовать. К тому же, при такой интенсивной работе котла некоторые его части могут перегреться, защитная оболочка и сами урановые стержни расплавятся. И тогда это будет не авария, а катастрофа. Действовать нужно немедленно, ибо ускорение нарастает, и дальше медлить нельзя!
Бывает так в человеческой жизни — внутренне еще не принятое решение влечет к себе из дали, заставляет лихорадочно обдумывать, взвешивать все «за» и «против», но даже сквозь колебания и сомнения знаешь: ты совершишь его, чего бы это не стоило. И вот наступает миг, когда психологическая подготовка закончена — человек отвергает нерешительность, переходит Рубикон! Теперь уже прочь размышления — действовать, действовать!
Так случилось и с Петром Петровичем. Он наблюдал невероятные извержения на Солнце, разговаривал с Игорем и Надеждой, — где-то в глубине души нарастало, крепло, утверждалось решение: своими руками остановить реактор. Знал, что это опасно, что радиоактивное облучение, которому он себя подвергнет, — смертельное, но он никогда не согласился бы, чтобы это сделал кто-то другой, хотя бы и Игорь. Эта мысль возникла у него первого — значит, он и должен осуществить ее. Так велит ему совесть.
Он знал, что это небезопасно, что радиоактивное излучение — смертельно, но никогда бы не согласился, чтобы реактор остановил кто-то другой. Он предвидел, что Игорь и Надя решительно запротестуют, потому строго приказал:
— Ускорение нарастает, предлагаю занять свои места.
Подгайный вопросительно поглядел на Петра Петровича. Его, видимо, насторожил тон, каким были сказаны эти слова, выражение лица, на котором отражалась решительность.
— А… вы? — тревожно спросил Игорь.
— Я иду к реактору, — просто сказал Петр Петрович.
— Нет, нет, — Игорь прижал к себе согнутые в локтях руки и двинулся вперед. — Это сделаю я.
Что-то теплое и любовное промелькнуло в глазах Петра Петровича, но он тут же нахмурил брови, отвел взгляд.
— Что значит «нет», товарищ Подгайный? — подчеркнуто холодно промолвил он. — Начальник экспедиции — я. Приказываю немедленно занять свои места!
Пришлось подчиниться. Хмурясь, Игорь без пререканий полез в надувной лежак. Надя уже была на своем месте.
Надевая защитный костюм со свинцовыми прокладками, Петр Петрович старался припомнить план энергетического комплекса, чтобы наметить свои движения в нем. Движения должны быть быстрыми, точными. Ведь каждая лишняя минута пребывания в зоне радиации уменьшает и без того ничтожные шансы на спасение.
Петр Петрович хорошо знал конструкцию реактора, установленного на ракете. Количество энергии, которую производит его котел, регулируется тормозными стержнями из гафния. Когда эти гафниевые стержни поднимаются вверх, то есть удаляются из уранового «топлива», — реакция усиливается; когда они опускаются, преграждая путь нейтронам, реакция в котле стихает. Положение тормозных стержней регулируется автоматическим предохранительным механизмом. Электромагнитные тиски прочно удерживают стержни на том или ином уровне. Ток к тискам идет от генератора, который, в свою очередь, работает благодаря реактору. Получается замкнутый круг: действует реактор — работает генератор, сила тока сжимает электромагнитные тиски, которые удерживают тормозные стержни, и этим дают возможность работать реактору.
Итак, задание понятно: надо разрубить этот замкнутый круг, и реактор остановится, застынет. Разрубить… Но где? Вывести из строя генератор — это тяжелое повреждение. Лучше перерезать кабель высокого напряжения. А он так расположен, что достать его нелегко. И именно этот нерв и надо прервать. Он воспользуется портативным сварочным аппаратом. Таких приборов на ракете два — на случай неожиданных повреждений, в том числе и от метеоритов. Но на этот раз Петр Петрович не будет сваривать, а наоборот — будет рассекать. Резанет по кабелю — и готово.
Он оделся в защитный костюм. Затуманенным взглядом окинул кабину и, преодолевая страшную тяжесть, отодвинул толстый прозрачный люк, чтобы войти в энергетический отсек. Люк за ним закрылся.
Хотя он все продумал, рассчитал и был готов к наихудшему, однако не мог предвидеть, что возле реактора его свалит не радиоактивность стержней, а нестерпимая жара и ужасное ускорение. Не знал, что перережет кабель, напрягая последние силы, уже погибая. Он помнил лишь одно: это нужно сделать, во что бы то ни стало!
Если бы кто-нибудь заглянул в отсек, то увидел бы на лице Петра Петровича болезненно трагическое выражение, которое как бы говорило, что он узнал что-то очень тайное и очень важное…
Но никто из членов экипажа не мог сейчас подняться. Нарастающее ускорение с огромной силой прижало их к лежакам.
Надя мысленно разговаривала с дедом-астроботаником. «Не надо, дедушка, сокрушаться. Мы же не присыпаны землей, мы будем вечно летать среди звезд. Видишь, как они роятся вокруг…» А Игорю снилось, что он попал под реактор, и вся многотонная бетонная защита давит ему на грудь.
Перед глазами у него танцевал серебристый серпик на темно-коричневом фоне, сердце билось, точно птица в силках, и он шептал: «Венера… Венера…»
ПИСЬМА В ПРОШЛОЕ
Милый дедушка!
Может, хоть на бумаге вылью свою тоску о Петре Петровиче. Он погиб, останавливая реактор. Очевидно, сила ускорения прижала его к сердечнику двигателя, и под собственным весом раздавилось его сердце, произошли кровоизлияния… Это был настоящий человек! Кристально чистый, сердечный, золотой человек. Игорь плакал. Чтобы сдержаться, он кусал себе губы. Не уберегли… Потеряли… Какая жестокая и неумолимая смерть. Неужели человечество ее никогда не переборет?
Прошло больше года, как мы стартовали. Больше года в ракете! А сколько же прошло на Земле! Игорь утверждает, что много, очень много. Он прочитал мне целый курс по теории относительности, и я теперь хорошо знаю, что на телах, которые движутся в тысячи раз быстрее, чем Земля, время проходит совсем иначе — медленнее. Год нашего полета равен примерно 50–70 земным годам…
Это так, но все-таки оно не укладывается в моем сознании! Когда мы прощались, тебе было шестьдесят пять. Неужели ты, дедушка, уже не встречаешь розовых утренников и не слышишь журчание горного ручья! Игорь доказывает, что если бы мы попали на Землю, то увидели бы новое поколение…
Если бы ты знал, как мне хочется пройтись босыми ногами по земле, хочется почувствовать ветер, дождь, солнце. Помнишь, как я любила грозу! Сердце сжималось от страха и радости; казалось, на небе великаны дерутся, кидаются молниями и ездят в железных колесницах по железным крышам, а когда перевернут гигантскую цистерну, то вода заливает все вокруг. Или вдруг загромыхает так, что, кажется, рушатся горы, перекатываются камни, и от того облегченно вздыхает земля.
А тут в ракете тесно, царит полная тишина. Особенно за ее обшивкой. Тишина и вечный холод космического пространства. Ох, как они угнетают нас, дедушка, если бы ты знал! Но мы не сдаемся. Одному тут можно было бы сойти с ума, а вдвоем — это уже коллектив.
Игорь решил наладить управление ракетой и работает с таким рвением, что, я верю, добьется своего! Ведь он уже соединил разрезанный кабель. Теперь не отступает от электроники: то сидит над схемами, ероша пятерней свою лохматую шевелюру, то без конца проверяет сложную схему проводки или экспериментирует с полупроводниками. Если не разговаривает, то мурлычет «космические» песенки, которые сочиняет сам. Вот одна из них:
Наблюдение неба проводим по очереди. Однажды, дежуря у бортового телескопа, я обратила внимание на три яркие звездочки. Мне показалось, что раньше их не было. Особенно меня поразило то, что яркость их менялась. Разбудила Игоря, который тут же припал к окуляру. Какую-то минуту он смотрел, а потом бросился к торпедному аппарату — на нас мчались метеориты! Опасность была страшная и неожиданная. Пальцы у Игоря дрожали, и он никак не мог наладить аппарат. В телескоп уже было видно большие каменные глыбы, которые, медленно вращаясь, приближались к нам. Один камень был величиной с наш домик. Мне показалось, что на нем стоит какая-то ослепительно-белая статуя, но то, конечно, была игра света. Все ближе и ближе… Я закрыла глаза, ожидая удара. Но в этот момент металлическое тело ракеты сотряслось — это выстрелил аппарат, и Игорь успел распылить метеориты атомными «торпедами»!
Наша жизнь теперь идет размеренно, однообразно.
Оба мы сильно похудели, осунулись, потому что паек пришлось уменьшить в десять раз, больше уменьшать нельзя ни на грамм. На Земле, где значительную часть энергии человек вынужден отдавать на преодоление тяготения, мы бы на таком пайке не прожили и двух недель. А тут получается большая экономия энергии. У Игоря выросла изрядная борода, и над ней мы иногда прикалываемся. «Юный дедушка» — так прозвала я его. А он меня провозгласил хозяйкой звездных просторов.
Игорь человек замечательный — такой отзывчивый, умный, энергичный. Я знаю: на Земле у него осталась любимая. Ни одного слова не сказал он о ней, но она все время с ним — в его воображении, сердце. Я это чувствую и… немного завидую ей. Вот если бы и меня кто так верно любил!
Какое это большое счастье — быть человеком! Иногда думаю: какие-то атомы сгруппировались так, что вышел камень. А мои атомы соединились таким образом, что дали совершенно новое качество — живую, мыслящую материю. И вот я лечу среди звездных миров. И не они вмещают меня в себя, а это я охватываю их умом и ношу в голове!
Хоть мы невероятно далеко от Земли, от всей Солнечной системы, но чувствуем себя частью человечества. Мы — его глаза, его взгляд, брошенный в будущее. Разве мы имеем моральное право на пессимизм? Разве не должны работать?
Но тоска все-таки грызет сердце… Полжизни отдала бы за то, чтобы взглянуть на тебя, родной. Хотя бы издалека…
Дорогой Дедушка!
Прошли целые годы с тех пор, как мы покинули родную планету. Игорь уверяет, что на Земле уже прошли века. Если бы знать скорость нашей ракеты, то можно было бы вычислить… И приборы молчат… Века, или нет, но, наверное, очень много. Я знаю, что пишу эти письма в далекое прошлое. Это очень странно, и мне как-то самой не верится. Однако это — факт, вытекающий из теории относительности… и значит, ни меня, ни Игоря там уже никто не ждет.
А звезды играют всеми цветами спектра. Какое же это величественное зрелище! На темном бархате рассыпаны блестящие драгоценные камни: белые, желтые, голубые, синие, красные… Помню, как ты мне рассказывал древнегреческий миф о музыке небесных сфер. Иногда мне кажется, что я слышу эту нежно-тревожную, непостижимо-прекрасную музыку.
Целыми «днями», как зачарованная, любуюсь звездами, мечтаю в мыслях о потерянной Земле. И тогда становится легче на душе. Порой мне становится жаль саму себя. Молодость, любовь… Неужели этот огонь погаснет, даже не будучи разожжен? А как бы мне хотелось иметь семью, чтобы рядом бегал маленький сынок, такой шалун с веселыми глазами. И вот такого мужчину верного, как Игоря: его давно никто не ждет на Земле, а он любит… Кого? Свою давнюю мечту. Я уважаю его верность. Правда, иногда становится тоскливо от того, что Игорь не видит во мне девушки, но это лишь на мгновение. Мы стали братом и сестрой. Это чувство оттесняет все другие. А разве оно не прекрасно? Я не имела брата — и вот он рядом, навсегда.
Время от времени фотографируем небо. Все научные наблюдения я записываю в бортовой журнал. Игорь в шутку говорит, что я пишу «Войну и мир». А сам он сделался поэтом! Сколько написал стихов! Может, это потому, что здесь нет ярых критиков?
Мы не теряем оптимизма. Но что же будет с нами? Неужели так бесследно и погибнем? Ничто мне так не терзает, как мысль о том, что проживешь жизнь пустоцветом и не оставишь ничего хорошего, никакого следа.
Мы частенько философствуем с Игорем на эту тему. Да и не только на эту. Некоторые из своих размышлений срифмовал Игорь. Вот его стихотворение.
Когда же оно встретит-то? Когда загремит? О, дорогой дедушка! Трудно нам приходится!
Родной дедушка! Наконец-то Игорь наладил управление ракетой! Хоть мы этого добивались, этим жили, но когда желанный миг настал и электроника заработала — это была неожиданность. Сначала вспыхнули контрольные лампочки, заколебались, задрожали стрелки приборов, легкий хруст прошел по контактам, будто человек расправил руки и ноги после неудобного и долгого сидения. У Игоря даже дрожали руки, когда он заряжал первую перфорированную ленту.
Со страхом дал он машине задачу включить реактор на пять секунд. Глухо загудел двигатель и тут же замолчал. Выполнила, все в порядке. Теперь можем управлять полетом!
Какая-то далекая планетная система вынырнула с левого борта. Если мы не затормозим скорость ракеты, то нас снова занесет в глубины галактики. Необходимо искать пригодную для жизни планету, ибо иначе погибнем.
Игорь подготовил задачу машине: повернуть ракету кормой вперед и постепенно снижать скорость. Когда скорость ракеты уменьшится до 15 километров в секунду, — направим ее в некий «порт». Довольно уж блуждать в космических пространствах. Но хватит ли топлива — углерода? Контейнеры очень опустели…
Эх, если бы вот вернуться на Землю! Хоть и без гербария…
ИСКРЫ В ТЕМНОТЕ
Сколько она проспала, Надежда не знала. И когда Игорь разбудил ее — сразу встала, несмотря на слабость и усталость. Хоть и была ослаблена физически, похудела, но девушка чувствовала себя бодро. Огонь жизни не погас в ее груди, а глаза смотрели на мир с удивлением и восторгом. Во время долгого путешествия она освоила новую для себя отрасль астрономии, сделала много ценных наблюдений над скоплением звезд, особенно — над ядром нашей галактики. Все это, отраженное в многочисленных фотографиях, спектрограммах, давало ей материал для научной работы, которую Смеречанская вела очень усердно. Игорь всегда старался помогать, и сейчас ни за что не разбудил бы ее, если бы не загадочное явление…
— Сможешь дежурить? — участливо спросил он, пока Надежда поправляла себе волосы.
Девушка посмотрела на его длинное, исхудалое лицо, запавшие глаза и коротко сказала:
— Конечно.
Игорь вытер платком виски.
— У меня, видимо, глаза болят, — тихо заговорил, садясь к телескопу. — Вот роятся, танцуют какие-то звездочки, как искры… Как вот помнишь — вечером, в темноте, из дымохода…
— А ну, дай я…
Надежда села к инструменту. Что такое? И у нее перед глазами плясали искорки. Словно с невидимой паровозной трубы — золотыми капельками летели они на темном фоне. Протирала глаза, закрывала, но ничего не менялось. Казалось, эти искорки растут, приближаются, их все больше и больше…
— Ну что? — спросил Игорь. — Как твои глаза?
— Да понимаешь… Что-то тоже мигает.
— Вот видишь.
Они долго молчали. Затем Игорь отошел от телескопа, попросил:
— Но ты наблюдай. Пусть искры, пусть хоть что, а следить за небом надо. Может, глаза привыкнут…
Игорь уселся в своем кресле, собираясь заснуть. Ему долго не спалось, искорки всплывали перед глазами. Наконец, все-таки задремал.
Спал или не спал — Надежда разбудила его. Девушка была встревожена.
— Игорь, слышишь? Или у меня уже двоится в глазах, или мы попали в какую-то звездную систему. Уже не искры, а настоящие звезды. Ну, иди же, посмотри!
Игорь поднялся и молча подвинул к телескопу. Но то, что он увидел, быстро отогнало дремоту. Пальцы его крепко сжимали инструмент.
— Нет, нет, это не звезды, Наденька! — шептал он, не отрываясь от окуляра. — Это… маленькие планетки, астероиды… я замечаю, как меняется их блеск…
— Но ведь и у звезд…
— Что у звезд! Я вижу их… Да, это маленькие планетки… Одна продолговатая. А эта почти круглая… Да, мы попали в пояс астероидов.
— Так это же замечательно! Значит, мы прилетели в какую-то планетную систему.
— Прекрасно, но опасно.
Ситуация, в которую они попали, встревожила Игоря. Возможность столкновения с астероидом была очень реальной. Более того, Игорь был уверен, что этой опасности избежать не удастся. Конечно, десяток небольших метеоритов он успеет расстрелять из торпедного аппарата. Но ведь их здесь тысячи, десятки тысяч! И это же планеты: большинство их имеет большие массы. Ракета против них, это — камешек против горы. Если удариться о такую массу…
В то же время хотелось побывать на астероиде, и не просто из любопытства, — необходимо было поискать «горючего», углерода, потому что осталось его совсем мало.
Игорь вычислил диаметры трех астероидов, выделявшихся среди других. Потом сравнивал данные через каждый час — диаметры, хоть и медленно, но все-таки увеличивались. Следовательно, скорость астероидов не на много превышает скорость ракеты. Передняя планетка примчится к ним, как поезд к подвижной платформе, и, значит, можно будет «пришвартоваться» без аварии…
Надежда тоже не сидела, сложа руки. Она определяла альбедо астероидов.
— Ну, что? — спрашивал Игорь. — Уже?
— Сейчас, — ответила она, не отрываясь от прибора. — Мне кажется…
— Что тебе кажется? — горячился Игорь.
— Эти каменные астероиды! — уверенно сказала Надежда.
— Проверь еще раз, это очень важно.
Повторное исследование подтвердило предварительный вывод: астероиды были каменные!
Послав Надежду отдыхать, Игорь то садился на стульчик возле инструмента, то вскакивал, поглядывая на затихшую Наденьку. Его мозг назойливо сверлила мысль… А что, если они потратят топливо для посадки на астероид, а там не найдут ничего?
Поделиться книгой: