Помоги проекту - поделись книгой:
— Еще чего! — надменно отверг Кубарев. — Да уже через год другие темы набегут. О чем ваша редакция думает? Весь ваш трехлетний запас может лопнуть, выйти из моды… Ну, это уж не моя забота. Желаю здравствовать…
Когда Кубарев вышел, старичок ехидно захихикал: на него редакцией была возложена задача — отваживать нежелательных авторов, но при этом делать это деликатно, упаси боже, не обидеть, чтобы не пожаловались в высшую инстанцию. И старичок в этом деле достиг совершенства.
А Кубарев поехал в редакцию издательства «Молодняк». Он попал в кабинет главного редактора, но тот был тертым калачом и живехонько перекантовал его к литконсультанту. Тоже не менее тертому калачу.
— Оставьте. Ответ по почте, — сухо бросил литконсультант.
Он знал, что делал. За письменную консультацию ему платили, а за устную — нет.
— Только поскорее, — строго предупредил Кубарев, — а то отдам в другую редакцию.
Через три дня он получил ответ:
«Ваши стихи написаны на злобу дня, и, надо сказать, пером вы владеете. Видимо, это результат длительной подготовки и большой работы над собой. Остроумно Ваше высказывание о том, как в седую старину князья-бояре и воеводы пили зелено вино. Вы показали себя и мастером иносказания, метафор, тропов. Неплоха, например, вот эта строфа:
К сожалению, по независящим от нас обстоятельствам мы в ближайшее время опубликовать Ваши стихи не сможем. Думается, они смогли бы заинтересовать издательство «Быт — общее дело».
В «Быте» Василия Тимофеевича приняли очень хорошо, но сказали, что стихи им не нужны, а нужен хороший фактический фельетон на «нержавеющую» тему.
Он работал над фельетоном ровно два дня и назвал его «И это — люди нашего города!». В фельетоне были такие строки:
«В нашем городе проживает главврач Шмаченко. Недавно он устроил драку с женой, на которую прибыл наряд милиции. В общежитии № 2 хулиган Кухаренков в пьяной агонии приставал к девушкам и сквернословил, называя себя Дон-Жуаном. В тот же день у зав. автобазой Спиридонова была оргия, в гостях были супруги Лошадины, водка и красное вино».
Редактор отдела посмотрел в окно, сосчитал до ста, потом сказал:
— У вас, Василий Тимофеевич, слишком острое перо. Вы, Василий Тимофеевич, максималист. Ваша критика убийственна, беспощадна. Вы буквально никого не щадите. Разите наповал. Но ведь должна же быть и гуманность! Нет, если мы выступим с этим фельетоном, нас просто не поймут… Но пишете вы замечательно. Вот что я вам посоветую: уберите из материала конкретность, всю фактуру Сделайте его беллетризованным, абстрактным. И отнесите в журнал «ТИП». Что такое «ТИП»? Это «Теория и практика…» Там ваше произведение примут и опубликуют. Это уж точно. Если не примут — снова приходите ко мне, и я добьюсь опубликования вашего замечательного материала.
Когда Василий Тимофеевич скрылся за дверью, молодой литсотрудник спросил редактора отдела:
— Борис Васильевич, а зачем вся эта морока? Жалко мне этого деда. Так и будут его гонять по редакциям. Хотите — я верну его и скажу честно и откровенно, что его материал никуда не годится, что литература, как видно, не его амплуа.
Юноша уже сорвался со стула, чтобы бежать вслед за Кубаревым, но редактор отдела удержал его:
— Игорь, — сказал он, — не надо. Он тебе не поверит — это в лучшем случае. А может и побить. Видел, какая у него палка? Ты не слышал, как в редакции «Степь» побили поэта-литконсультанта Сашу Макарова? Один вот такой же дядька принес басню о том, как встарь выбирали место для основания Москвы. А когда Саша отверг эту басню, автор ударил его по голове пачкой паркетных дощечек, которые попутно где-то купил. А потом оказалось, что он «с приветом» и за свои поступки не отвечает. И ему ничего не было.
— Но ведь он еще раз придет, — уныло пробормотал Игорь. — Вы сами его пригласили.
Редактор лукаво усмехнулся.
— Пусть приходит, — сказал он. — Меня уже здесь не будет. Я перехожу работать начальником издательства, там он меня никак не достанет… К тому же надо проучить ребят из «ТИП»а: они ко мне один раз прислали даму, которая заново перевела всего Петрарку. Я чуть с ума не сошел от этой дамы… Пусть теперь попляшут…
— Ну, вам виднее, — согласился Игорь. И подумал, что стратегию и тактику Бориса Васильича нужно бы запомнить. Пригодится.
САНЬКА И ГЕРМЕС
Санька Голованов (в просторечии Голован) и его друзья, такие же юные колхозники в возрасте до тринадцати лет, любили все без исключения виды спорта. Но им приходилось довольствоваться лишь городками, бегом наперегонки и плаванием в голом виде по речке Синюхе. О футболе, гребле, мото- и велогонках они могли только мечтать. Причина крылась в слабости финансовой базы: ребята, как им и полагалось по возрасту и трудовому стажу, были бедны точно турецкие святые, и средств на спортивным инвентарь не имели.
Надо отдать Саньке должное: он из кожи лез, чтобы изыскать деньги. Именно на этой почве он и стал тяжелым крестом и истинным наказанием для колхоза «Слава». Время от времени в вихрастой голове Саньки зарождались идеи, осуществление которых неминуемо заставило бы эту передовую артель вылететь в трубу.
Однажды Саньку осенило, что следует сконструировать робот, который бы без препирательств и симуляции самостоятельно поливал колхозные огороды. Затем Голован предложил провести между двумя деревнями — Старыми и Новыми Выселками — метро, солидно обосновав целесообразность этого мероприятия с экономической и политической точек зрения. Санька явно бил на крупную премию.
Когда же, ознакомившись с предложениями, председатель колхоза Тимофей Иванович Киреев выгнал автора в три шеи, последний, не теряя времени, накатал в Академию рыбного хозяйства письмо: мол, он, Александр Акимович Голованов, берется в сжатые сроки заселить колхозный пруд дельфинами на предмет извлечения из них икры для экспорта. В постскриптуме Санька просил прислать ему соответствующие инструкции по вопросу разведения дельфинов в местных условиях.
Ответ был скор и выдержан в лапидарном стиле:
«Александр Акимович, от «дильфинов» вы получите икры ровно столько же, сколько молока с сухого веника. А вообще-то, братец, учиться надо».
Санька оскорбился и не ответил. Но письмо прочитала мать и выдала автору «рецензию» в виде хорошего подзатыльника.
— Правильно тебе профессора пишут. Изобретатель нашелся на нашу голову! Лучше бы уроки учил, — поддержала она доктрину академии. — Книжки читай больше.
— А чего читать-то! — надулся Санька. — В библиотеке все книжки уже наизусть выучил… Чем шпынять, ты лучше газету выпиши. «Советский спорт». Да чтобы персонально мне, а не полки в шкапу застилать.
Мать устыдилась и действительно выписала Саньке газету в личное пользование. Теперь Голован мог устраивать громкие читки для своих однокорытников, таких же босоногих джентльменов колхозного происхождения.
— Вот бы нам сетку да хоть пару мячей! — вздыхала Санькина команда, прочитав в газете статью какого-нибудь спортивного обозревателя.
— Эх, нам бы лыжи! — мечтали ребята зимой.
А весной, окончательно распоясавшись и обнаглев, они начинали тосковать о гичках, моторках и каких-то «двойках». Но двойками им приходилось любоваться только в табелях успеваемости, а мяч и лыжи оставались недосягаемой мечтой, ибо задарма их в магазинах не давали.
Одно и то же литературное произведение указало Саньке путь к осуществлению мечты и испортило жизнь председателю колхоза Тимофею Ивановичу. Это была газетная заметка о том, как в одном из колхозов далекого Хабаровского края такие же юные и такие же неимущие спортсмены выпросили у правления артели участок земли и посеяли на нем кукурузу. Весь доход от продажи урожая пошел на покупку спортивного инвентаря.
Прочитав заметку, вся ватага с радостным воем побежала в правление колхоза.
— Так, — сказал Тимофей Иванович, выслушав Саньку без особого восторга. — Как я понимаю, у нас появилось движение «Земля и воля»? Ну вот. Я считаю, что воли вам и без того слишком много дадено. А земли вы не получите. Нечего мне газету под нос тыкать, сам грамотный! Там, в Хабаровском крае, может, и способны такими кусками швыряться, а у нас каждый клочок в деле. Целины нет и не предвидится. Кыш отсюда!
Тогда Санька стал на путь дискредитации председателя колхоза, обзывая его старорежимным помещиком, крепостником и прочими позорными именами, которых набрался в учебнике истории. Произошел конфликт. Дошлый Санька побежал к секретарю парторганизации, а председатель стал умолять пионервожатую Зину Кулябко, чтобы она «пресекла» Саньку и его присных. И каждый остался при своем мнении.
Однажды, когда Наталья Васильевна, мать Саньки, а по совместительству заведующая свинофермой, обедала, а Санька штудировал «Советский спорт», в дверь заглянула свинарка Нюта.
— Васильевна, на ферму! Даная поросится!
Наталья Васильевна, накинув на плечи платок, побежала на ферму, а следом за ней помчался и Санька.
Сделаем небольшое отступление. Речь шла совсем не о той Данае, что флиртовала с золотым дождем. Дело в том, что председатель колхоза обладал тонким вкусом и животных своего хозяйства крестил по особым «святцам» — книге Н. Куна «Легенды и мифы Древней Греции». Так появился бык Зевс, белая телка Афродита, в просторечии Фроська, баран Тезей. Данаей звалась жемчужина фермы — элитная свиноматка. С трепетом и волнением ждали в колхозе большого события: Даная готовилась стать мамашей. И вот этот час настал.
Богиня разрешилась вполне благополучно. Она принесла тринадцать курносых, бело-розовых поросяток.
— А вот этот последыш хиленький, — скорбно сказала Нюта. — И глазками не смотрит. Как бы не помер.
— Да, почти не дышит, — согласился зоотехник. — Жаль малыша. Придется, видно, по акту списывать.
— А может, не приходовать его вовсе? — предложил председатель колхоза.
— Ты зачем здесь? — внезапно заметила Наталья Васильевна вихрастую голову сына. — А ну, марш домой.
Но тот, не обращая внимания на директиву, подошел к Кирееву и громко зашептал ему на ухо:
— Дядя Тимоша, отдайте поросеночка нам. Вы же говорите, он все равно помрет. А мне его жалко. Мы за ним ухаживать будем, может, и очумеет.
— Кто это «мы»?
— Мы: Генка, Федька, Ванюшка, Родька.
— Чего не хватало! — рассердился Киреев. — Надоели вы мне до болячки. То земли им подавай, то поросенка подари… А впрочем…
Председатель подумал немного, потом о чем-то пошушукался с зоотехником и, вздохнув, сказал:
— Ну ладно, Голован Акимыч, твоя взяла. Так и быть, отдадим поросенка. Только, чур, с уговором.
— Хочь целый час вверх торманом стоять согласен! — быстро сказал Санька, недавно выучившийся стоять на голове.
— Вверх торманом нам не требуется, а ты обещай, что больше не будешь требовать у нас земельный участок и дашь нам возможность спокойно соревноваться с другими нормальными колхозами, где нет таких шалберников, как вы.
Скорчив плаксивую рожу, Санька захныкал:
— Ты нас, дядя Тимоша, убиваешь. Мы всю жизнь о земле мечтали.
— Поживете пока безземельными, — твердо сказал председатель. — Больно жирно будет — и участок и поросенок.
Санька покряхтел, поглядел на поросенка, которому уже предсказали неминучую гибель, такого маленького и беспомощного, и сердце мальчишки дрогнуло от жалости. Выбор был сделай.
Так кончилась в жизни Саньки эра борьбы за землю и началась другая эра — поросячья.
Он принес своего приемыша домой за пазухой. По совету матери уложил его в старую заячью шапку и устроил на жительство в теплое место, на припечке.
Утром Голован собрал всю свою компанию и устроил на улице «род веча», где сообщил о случившемся. Его никто не упрекнул в том, что он мечту о земле променял на полудохлого поросенка.
— Конечно, жалко. Все живая тварь, — бабушкиным голосом сказал Санькин адъютант Федька Лопух.
— Выластим. Он у нас будет влоде как общий сынок, — поддержал самый маленький, Родька Желудь. — Сань, а можно, я ему пиложка с капустой плинесу? У нас сегодня пекли.
— Какого «пиложка»! — передразнил Санька. — Ему пока только диетическое питание положено. Вот подрастет — можно будет и пирожка.
Санька выговорил себе полное право протектората над поросенком, но «вече» решило, что жить сын Данаи будет по очереди у всех своих «приемных отцов».
Жизнь Саньки получила новое, богатое содержание. Он до смерти надоел матери всякими расспросами, то и дело бегал к свинарке Нюте за консультацией, а в сельской библиотеке украл книжку «Свиноводство».
В один прекрасный день Голован, вернувшись из школы, вымыл с мылом руки, пригладил мокрой щеткой вихры и отправился с визитом к председателю колхоза.
— Ты зачем? — со страхом спросил тот.
— Дядя Тимоша, дайте свою книжечку с именами: поросеночка окрестить надо.
— Как?! — изумился Киреев. — Неужто еще не сдох?
— С какой радости ему сдыхать? — скромно потупив глаза, ответил Санька. — Я его в тепленькой водичке купаю. Молочком с соски кормлю. У него пузико во-он какое! В таких условиях и вы бы… жили да радовались.
Вздыхая, Киреев вынул из ящика книгу, обернутую в газету, и сказал:
— Только ты гляди, дублей ему не дан случайно.
— Каких дупелей? Я его молочком с соски. А скоро кашу будем давать. Нютка говорит…
— Э-э, голова-капуста! — досадливо поморщился Киреев. — Я говорю «дублей», то есть ты ему не дай имя, которое уже использовано. Понял?
— Не такой уж я недотепа! — презрительно заявил Санька. — Всех ваших наизусть знаю. Козел Вулкан, бык Порфей, овечки-двойняшки Афина и Баллада…
— Ладно, ладно. Шагай отсюда! Книгу, смотри, не запачкай да вечером принеси обратно.
— Как же его назвать? — ломали голову ребята, листая «святцы».
— Горгона! — кричал Федька, тыча пальцем и страницу.
— Сам ты Горгона! — отвергал Санька. — Он у нас мужчина. Хрячок. И потом Горгона злющая и страшная. Не подходит.
— А в этой книжке нету бога по футболу? — спросил маленький Родька, имевший совещательный голос.
— Во! — обрадовались ребята. — Надо ему дать имя со спортивным уклоном.
Начали выяснять, какой бог к чему приставлен, и вскоре установили, что Аполлон, он же Феб, шефствовал над театрами и кружками самодеятельности. Нептун (Посейдон) был приставлен к рыбкам, а Вулкан слыл докой по кузнечному делу. Но футболом на Олимпе, видимо, не интересовались, ибо такой специальности не имел ни один небожителей.
— Хоть бы приблизительного бога найти! — уже в отчаянии сказал Санька. — У самого этого Зевса сыновей и всяких родственников, как собак нерезаных, а для спорта пожалел специально кого-нибудь выделить… Ребята, а этот тип из каких?
На картинке красовался жуликоватого вида парень с крылышками на ногах. Он сидел на камне и смотрел на землю, как бы обдумывая очередную каверзу.
— «Гермес (у римлян Меркурий)», — читал Санька. — Ды-ды-ды. Это все не надо. Ага! Вот. «Гермес — покровитель юношества, атлетов, бог гимнастики; его статуи ставились в пале… страх и гимна… сиях — учреждениях, в которых обучали борьбе, кулачному бою, бросанию диска, бегу, прыганию и т. д.».
— Он! — дружно завопили ребята. — Лучше и не найти!
Так сын Данаи был окрещен Гермесом.
Поросенок, которого теперь ласково звали Геркой, рос быстро и совсем раздумал помирать. Был он розовый, кругленький и очень веселый. Ребята его нежно любили, холили и пестовали наперебой. Но даже он не мог вытеснить из их сердец мечту о Большом спорте. Читая в газете всякие спортивные обозрения, ребята по-прежнему тосковали вслух:
— Эх, нам бы хоть пару мячей да сетку!
— Коньки бы…
— Какей, — несмело пищал маленький Родька.
— Ишь ты! Хоккей ему! — негодовал Санька. — А может, моторку или мотоциклет «Харлей»? Будто не знает, что у нас денег нету…
Прошло несколько месяцев. Однажды мать Сашки вознамерилась отнести Гермесу, который в то время жил у Федьки Лопуха, остатки каши. Войдя в катух соседей, она глянула на поросенка, уронила кастрюлю с кашей и вихрем помчалась в правление колхоза. Вернулась Наталья Васильевна уже с Киреевым. Тот вместе с ней вошел в катух и, увидев Данаева сына, хрипло охнул:
— Неужели… он?!
Перед ним стояло великолепное, огромное животное, выхоленное, с блестящей щетиной. Под могучей шеей свисали тяжелые складки. Сын Данаи благодушно смотрел на посетителей маленькими желтыми глазками. К людям он относился хорошо, так как видел от них только любовь и ласку.
Поделиться книгой: