Живи, Донбасс!

Снова раздался скрежет. Били с запада, из-за Марьяновки, восемьдесят вторыми. Мины царапали воздух и вскапывали «передок». Методично, одна за одной — видно, на той стороне сегодня решили не лениться и поутюжить от души.

Менделеев надвинул каску на брови, скуксился, скукожился, стараясь занять как можно меньше места в недружелюбном мире, отчего стал похожим на эмбрион-переросток.

Бур — Буров Николай Николаевич, семьдесят девятого, высшее техническое, холост, детей нет, судимости — прочерк, формально лейтенант запаса, а фактически человек сугубо гражданский, — просто прижался спиной к мёрзлой глине и прикрыл глаза.

В жизни «до» все были кем-то, в окопе никто не родился. Война-невойна перевалила через очередное новогодье. Линия фронта, стыдливо названная «линией соприкосновения», давно застыла в неподвижности. Разделив тех, кто пошёл за светляками, и тех, кто отказался наотрез.

Траншеи, блиндажи, огневые точки въелись в кожу земли как татуировка. Под разговоры о мирном урегулировании обе стороны прощупывали друг друга, не рискуя пойти в прорыв, и врастали, врастали в почву.

В повторяющуюся тональность взрывов вплёлся плач разбитого стекла и звонкий цокот лопнувшего шифера — шальная мина перелётом добралась до Шатова. Хоть бы никого не зацепило, вяло подумал Бур.

От Шатова уходила дорога на Горняков и Ольховатую, а там рукой подать и до Города… Города, на защиту которого встали и его жители, и свободные люди из далёких краёв. В Шатове топились печки, имелась вода и электричество — в нескольких ещё не брошенных домах.

Внезапно стало тихо. Бур сквозь амбразуру в засыпанных песком автомобильных покрышках осторожно выглянул из-за бруствера. Снегом нынешняя зима не баловала, унылая безлесая равнина перетекала с одного покатого холма на другой контрастным чёрно-белым одеялом. Километрах в полутора придорожная гребёнка тополей упиралась в Марьяновку. Над тёмными крышами курились дымки. Правее у горизонта угадывалось ещё одно село, Тяжное, — там с осени обосновалась неприятельская артиллерийская батарея.

Бур много раз пытался представить, что движет противником. Не укладывалось в голове, что нарочито добрые, до оскомины правильные проповеди светляков могут заставить обычных пацанов взять в руки оружие и пойти убивать.

Буклеты и листовки с той стороны пару раз попадали Буру в руки. Недешёвый продукт: мелованная бумага, качественная печать, видна рука хорошего дизайнера. И по смыслу всё гладко, позитивно, дружелюбно. Аж зубы сводит. Мы, мол, за всё хорошее, а кто не с нами… тот ошибается и скоро обязательно убедится, как был неправ…

И подобный примитив влиял-таки на чьи-то умы. Первой под катком инфантильных лозунгов пала центральная власть. Не лучшая, но уж точно и не худшая из того, что видано в мире. Зашаталась как дуб со сгнившими корнями, да и рухнула в одночасье, придавив нерасторопных.

Давние события, запустившие отсчёт всему последовавшему, казались фарсом, водевилем, небывальщиной. В те дни, возвращаясь с работы в съёмную жулебинскую однушку, Бур прилипал к телевизору. Пытался в коротких репортажах выцепить, разглядеть, что ещё за светляки объявились в соседней стране, и почему с их появлением там всё пошло наперекосяк. Он рыскал в интернете, шерстил соцсети, перечитывал свидетельства участников событий, их знакомых и «друзей друзей». На фотографиях митингующей перед президентским дворцом толпы изредка попадали в кадр высокие бледнолицые фигуры, всегда с краю, вдалеке, не в фокусе. А в рассказах очевидцев раз за разом встречались упоминания то «лучезарного человека, не испугавшегося тоталитарной репрессивной машины», то «раздававшего чай и печенье волонтёра, от которого исходило чистое сияние», то «оратора, наполненного внутренним светом».

Бур считал, что нечаянные и как бы вскользь упоминания света заметил он один, пока через несколько дней о «светляках» не заговорили комментаторы и аналитики. В хаосе переворота сложно было выделить хоть сколько-то достоверную информацию. Вскоре «светлые лица революционеров» превратились в журналистское клише, расхожую фразу, произносимую всерьёз по ту сторону границы и с изрядным скепсисом — по эту.

К власти полезли привычные сытые рожи, просто из новой пачки. Ни чистого сияния, ни лучезарности в них не наблюдалось. Смотреть соседские новости стало противно, и Бур почти отключился от всей этой катавасии, когда восстал Город. Вышвырнул эмиссаров центра, взял в свои руки силовые структуры и произнёс веское «Нет!» творящемуся перевороту, всем сытым рожам и светлым лицам.

А когда к мятежному Городу подтянулись войска, включать телевизор стало решительно невозможно. Бур оплатил счета за воду и электроэнергию, позвонил хозяйке и оставил ключи под дверным ковриком…

Затишье оказалось недолгим — проснулась батарея в Тяжном. Бур и Менделеев перебежками добрались до блиндажа. В узкой землянке пережидал обстрел почти весь взвод. На лицах — общее выражение: пускай это уже закончится.

От прилётов стадвадцатимиллиметровых на столе подпрыгивали кружки. Бур достал из-за пазухи мобильник, согрел в ладонях, включил. Зарядка замигала последней палочкой. Связь долго не подцеплялась.

— Душман? — наконец крикнул Бур в микрофон. — Это Эстет, Шатово. Пригаси Тяжное, а, будь другом? Им будто боезапас пополнили, нездоровая активность. За мной не заржавеет! Спасибо, дорогой!

Телефон сдох, выполнив поставленную задачу.

— А у меня в Тяжном мама, — мрачно сказал Вовчик, курносый парнишка из агротехникума, недавно вступивший в ополчение. — Крайний дом, калитка с конями. Говорит, не наше дело, не суйся, нос не дорос. Уходил — даже попрощаться не вышла. Так чьё же дело, если не наше?

Где-то над их головами к Тяжному с тяжёлым воем устремились реактивные снаряды.

II

Во время ротации успевали только самое неотложное. В посёлке Горняков Бур и Менделеев закупились растворимой лапшой и супами. В Ольховатой сторговали на рынке три мешка картошки.

Пробежка по окрестным лавкам принесла трофеи: бинты, зелёнку, мешки для мусора — их наполняли грунтом и складывали в защитные стенки пулемётных гнёзд, — торфяные брикеты, мыло, сканворды, батарейки к фонарикам…

Дотащились с добычей до остановки. Менделеев быстро выведал у местных, что автобуса ждать не стоит: его латали в соседнем гараже, посекло осколками пару дней назад. Бур не переставал удивляться, как меняются люди перед лицом постоянной опасности. Вот ты ходишь на работу, гуляешь с ребёнком, навещаешь родителей, а в любой момент может что-то упасть с неба и убить тебя. Или, не дай бог, кого-то из близких. Казалось бы, этот риск должен вдавливать тебя в землю, лишать воли, а на деле получалось наоборот. Приняв неизбежное за данность, люди словно распрямляли плечи и жили вдвое, от души, наотмашь и нараспашку, ценили время и друг друга. Таких людей стоило защищать. Бур знал, что сейчас находится на своём месте.

Удалось поймать попутку до Шатова. Удача — ездить в ту сторону требовалось немногим. Бур загрузил Менделеева в машину, по привычке запомнил номер.

День уже клонился к вечеру, надо было поспешать. Бур метнулся через село на батарею, за заросший льдом ручей. Душман в снятом с колёс пазике дремал на заднем сиденье, завернувшись в спальный мешок. За мутными стёклами дыбились защитные тенты, под ними проступали очертания стволов и турелей.

Душман приоткрыл один глаз, когда Бур поставил ему под нос бутылку самогона и банку тушёнки.

— Или тебе свинину нельзя? — уточнил Бур. — Спасибо от наших… от всех.

— Целы? — спросил Душман. — Зачем нельзя, слушай? Я вообще армянин, не мусульманин, сколько вам объяснять!

— А с чего Душман тогда? — удивился Бур. — Душманы же в Афгане?

— А отсюда что до Афгана, что до Еревана. Мало ли какой кому позывной прилепили! Вот ты — почему Эстет?

— Ворон придумал, — пожал плечами Бур.

А на душе стало сразу и светло, и горько. Он разом вспомнил, как снялся с места, разом изменив свою жизнь, как поехал в Город. Поехал — и приехал. Минуя блокпосты, тропами для местных — через эфемерную границу. Уже в Городе нарвался на патруль — банально не повезло, силы правопорядка тогда формировались едва-едва. Загремел в холодную, за железную дверь, в никчёмный закуток разбомблённой котельной, метр на пять без окна и света, проворочался ночь на драном матрасе. Поутру предстал перед матёрым решительным мужиком, наделённым нежданной властью. Доложился, кто таков, ничего особо не тая.

— Шпак, значит. И чего тебя сюда принесло? В детстве в войнушку не наигрался? — раздосадованно спросил Ворон — тогда ещё не контуженный, не раненный трижды, не потерявший ступню, не взорванный в лифте вместе с дочерью и охранником.

— Из эстетических соображений, — огрызнулся Бур.

— Эстет, значит… Ну давай, Эстет, дерзай!

Новая кличка приросла намертво. Ворон определил Бура в «школу молодого бойца», выдал кое-какие подъёмные и уже много позже при случайных пересечениях на «передке» узнавал его среди прочих ополченцев, выделял взглядом в строю…

— Хороший начальник был Ворон, — подтвердил Душман.

Свесил ноги в проход, сел. Покосился на пояс Бура, ткнул пальцем:

— А браслеты зачем? Подари!

На кожаном солдатском ремне Бура блестели нержавейкой новенькие расстёгнутые наручники. Заметная вещь. Душман прямо обласкал их взглядом.

— Наши все целы, — сказал Бур. — Спасибо ещё раз. А браслеты не подарю. Они без ключей.

— Зачем тебе, а?

— Придётся кого в плен брать — вот и пригодятся.

— Оптимист! — заулыбался Душман. — Не придётся. Подари!

— Не отдам, говорю! Знакомый мент из Калуги подогнал. Дарёное не передаривают.

Душман обиделся, насупился:

— Ну и зачем дарить, а? Можешь так отдать. В общем, в другой раз что понадобится… — со значением показал пальцем на наручники. — Понял, да, Эстет?

— Будь здоров, — сказал Бур.

Когда он вернулся в Ольховатую, загорелись первые фонари. Опять повезло: у рынка стояла маршрутка, прогретая и уютная. На сегодня оставалось последнее. Бур позвонил Ветке. Она как будто даже обрадовалась, что приедет именно он. Мило, хотя и не похоже на правду.

Волонтёры, замечательные и самоотверженные девчонки, собирали в Городе всё нужное «для фронта» — не для линии же соприкосновения! — и к сегодняшнему вечеру для шатовской роты укомплектовалась очередная посылка.

Едва маршрутка тронулась, Бур прижался к стеклу, подложив под щёку форменную ушанку, и соскользнул в дрёму. Каким-то внутренним гироскопом он отмечал повороты, лбом ловил порывы ледяного сквозняка, когда входили и выходили невидимые пассажиры. Фары со встречки водили яркими кистями по сомкнутым векам.

Кто же такие светляки, думал Бур во сне. Или думал, что думает. Или ему снился Бур, думающий о светляках. Кто они, зачем они, почему именно в той несчастной стране, от которой обособился Город?

Отчего как будто мы одни чувствуем фальшь, неестественность, нарочитость всего, что они пытаются нам подсунуть? Или — кольнула мысль — наши глаза закрыты, потому мы и не в состоянии разглядеть их света?

Бур не был склонен к рефлексиям. Фамилия и порождённая ей дворовая кличка заставляли его ещё в детстве идти буром, напролом, не считаться с последствиями, гнуть свою линию. Даже читая «Похитителей бриллиантов», он болел не за главного героя, хитроумного англичанина, а за хмурых бородатых голландских поселенцев — буров. Их упёртость казалась эталоном мужества, ведь заранее становилось понятно, кому побеждать, а кому умирать по законам жанра.

Встреча с Веткой получилась скомканной, чересчур мимолётной. Когда Бур, разминая одеревеневшие ноги, вышел на тротуар автовокзала, девушка уже спешила к нему сквозь толпу.

— Здравствуйте, товарищ Эстет! — радостно приветствовала его Ветка.

Совсем девчушка, двадцать максимум, светловолосая, растрёпанная, жаркая, лучащаяся. Вот кто светится, подумал Бур. А не какие-то там…

Ветка сунула ему в руку потрёпанный пакет и затараторила, не заботясь, в состоянии ли товарищ Эстет зафиксировать такой поток информации… Пришёл инсулин для диабетика из взвода связи, и против гриппа в этот раз пакетиков триста получилось собрать, только их не чаще раза в день, и — не разобрать названия лекарства в вокзальном шуме — обязательно хранить в тепле, уж вы не забудьте вашему медбрату об этом напомнить, и перчатки специальные от ревматизма положили, их вроде никто не заказывал, но может же у кого-то быть ревматизм?

Выпалила всё одним залпом, а потом вдруг встала на цыпочки, мягкими губами чмокнула его в щетину:

— Спасибо вам, товарищ Эстет! — и растворилась в морозном воздухе.

А Бур остался стоять среди спешащих во все стороны горожан — с пакетом в руках и тающим оттиском Веткиных губ на скуле.

Был час пик, самый всплеск, Город казался мирным, суетливым, деловым, почти как Москва, если не держать в уме, что всего через четыре часа его скуёт, как льдом, комендантским часом. И тогда только снегоуборочные машины и редкие военные патрули будут создавать на улицах видимость жизни.

Обратно в Шатово он намеревался добраться «ведомственным» автобусом от комендатуры, времени ещё хватало. Бур с удовольствием, без спешки, нога за ногу, брёл по зимним чёрно-белым бульварам, радовался ещё не убранной новогодней иллюминации, разглядывал людей, и люди посматривали на него, на его форму. В их взглядах читалось спокойное одобрение. Своим появлением Бур вселял в них уверенность, что Город под защитой. Хотя от прилетающих на окраины снарядов никого защитить не получалось.

Из дверей кафе выплеснулась на улицу весёлая компания, а шлейфом за ней — несколько вкусных гитарных рифов. Бур взглянул на часы, убедился, что в графике, и пошёл на звуки музыки. В лофтовом кирпичном полуподвале азартно играла подростковая рок-группа. Что-то незнакомое и любопытное, мягкое и резкое одновременно.

Свободных столиков не оказалось ни единого. Старшеклассники и студенты оглядывались на Бура с уважением, но пригласить на свободный стул никто не спешил. Он сел на высокий табурет у барной стойки, попросил чаю.

— Чёрный? Зелёный? — уточнил бармен. — Есть улун, да хун пао, лун цинь, серебряные типсы, шэнь пуэр замечательный! Ну и с добавками — чабрец, жасмин…

Фантасмагория, подумал Бур. В нескольких километрах отсюда рвутся снаряды, стреляют снайперы, лежат разрушенные деревни, бойцы спят в землянках. А Город сражается по-своему — иллюминацией, чистыми улицами, живой музыкой, десятью сортами чая в первом попавшемся подвале… Бур прислушался к себе и убедился, что ему нравится поведение Города. Как Эстет, он прекрасно понимал: главная война — не в поле. Если Город впадёт в отчаяние, никаких линий не удержать.

III

В доисторическом «Икарусе» министерства обороны гомонили новобранцы, перебрасывались шутками бойцы с разных участков. Защитники Города возвращались на позиции.

— В Шатово не повезу, — предупредил водитель, — запретили, дорога опять обстреливается. У развилки за Горняками высажу, оттуда дочапаешь.

Из глубины салона Бура окликнул знакомый голос. На заднем колесе устроился Трубач — худой как щепка пожилой снайпер, раньше приписанный к шатовской роте, а с осени переведённый в подчинение командования бригады. Говорили, что во время переворота у него в столице погибла то ли дочь, то ли жена. Говорили, что у него на прикладе не осталось места для зарубок. Много чего говорили. На самом деле, конечно, никто не знал ничего — замкнутый в себе Трубач обитал особняком и на постое в случайном жилье, и даже в тесной блиндажно-траншейной жизни.

А тут — сам позвал Бура, похлопал по свободному соседнему сиденью.

— Как там? — спросил сразу про всё.

Бур втиснулся в кресло, пожал сухую горячую ладонь — словно за лапку жар-птицы подержался.

— Без подвижек.

— И то ладно.

На том разговор и иссяк. Автобус вывернул на пригородную трассу. Трубач отвернулся в темноту, где сизой мишурой повалил снег. Бур поправил пакет под ногами. Впереди молодняк взорвался смехом. Бур упёрся коленкой в спинку сиденья и прикрыл глаза.

— Беда идёт, — без выражения сказал Трубач.

У Бура ёкнуло в груди.

— Что, опять? — усмехнулся, приглашая высказаться.

Снайпер повернулся к Буру, нагнулся ближе, дыхнул чесноком, усталостью, старостью. Заговорил жарким яростным шёпотом:

— Думал, хоть бы одного достать. Думал, положу его, и легче станет. Мечтал — если о таком вообще мечтать можно. Но они же, сволочи, сами никогда не суются на передок. Понимаешь, Эстет? Чужими руками всё, чужим мясом.

— Ты о ком вообще, Трубач?

— Да про них же! Про светляков! Я уж и надеяться перестал. А вчера…

Трубач странно замолчал, словно ему вдруг не хватило дыхания.

— С ночи на лёжке, затёк весь, окоченел, зато точка хорошая, уходить жалко. Марьяновка целиком на ладони, от околицы до околицы. Жду. И тут — глазам не верю! Он! Светляк! Выходит из хатки во двор, спокойный такой, как хозяин, неторопливый, в полный рост, спина прямая. Встал на крыльце, к нему народ подтягивается. И бойцы, и местные, деревенские. Слушают его, что ли. А он на крыльце как на трибуне — и так здоровый, а тут ещё ступеньки три-четыре. Я его от пояса до макушки крестиком щупаю, примериваюсь, давно стрелять пора, а я всё еложу. И тут он голову поворачивает и смотрит. Прямо на меня, понимаешь, Эстет?! Уставился, гнида, и улыбается.

Бур разлепил веки, искоса глянул на Трубача. В темноте было непонятно, смотрит снайпер на него или куда-то мимо.

— Не выстрелил?

Силуэт Трубача помотал головой:

— И это беда. Если я сплоховал, что же с другими нашими будет? Понимаешь, я не то что «не смог» — я расхотел! Передумал, получается.

— А ничего не будет, — сказал Бур. — Они там, мы тут. Меньше нервничай, больше отдыхай.

— Не понимаешь, — горько подытожил Трубач и отодвинулся, нахохлился. — Передавят как котят, вот что будет.

Каких котят, кто передавит — не объяснил. И не попрощался, когда Бур вышел в снежную темноту на богом забытом перекрёстке.

Дорогу постепенно заметало, ледяные иглы кусали за щёки. Зато можно было не думать, смотрит кто-то на тебя в оптику или нет — видимость упала метров до ста.

Через четверть часа в ночи забрезжили огоньки Шатова, раздался окрик часового. Хорошо, подумал Бур, вернуться к своим. Ещё и в тепло, а не в стылую траншею, так вообще праздник.

Его бойцы во время ротации размещались «на сугрев» у бабы Крыси, глубоко пенсионного возраста сельской учительницы Кристины Борисовны, с переворота не видавшей ни школы, ни учеников. Дверь не запиралась. В прихожей пахло гречкой и тушёнкой. Бур внезапно понял, что, кроме какого-то из десяти городских чаёв, в желудке давно ничего не было.

— А, Коля, — баба Крыся принципиально игнорировала позывные, — руки мой и ужинать. Стынет всё.

— Привет, командир, — сказал Менделеев. — В расположении части ажур и абажур.