Наш бронепоезд на нашем запасном...

— А кто?

— Националисты, кто ж еще. Братьями себя называли лесными. Пошли, что ли?.. Эх!

Охнули оба, выскочили над водой и опять ушли в воду.

Речка была узкая, метров шесть-восемь, и глубина метра полтора.

Полоскали себя, будто белье в воде. Охали и ахали. Отец первый сказал:

— Пошли!

Выскочили на берег, стуча зубами, надели трусы, подхватили одежду, побежали вдоль речки.

Долго бежали, согреваясь, по тропинке, потом по в мелкой воде, снова по тропинке вдоль речки.

Остановились, стали растираться полотенцами, переводя дыхание от холода и бега.

— Потри мне спину, замерз я совсем, к старости, что ли, идет?

— Силен ты, пап!

— А ты не пей и не кури, тоже будешь здоровым парнем. Я в сорок шестом как увидел, как фронтовые товарищи спиваются, сказал себе: "Стоп, мне еще с Алешкой в футбол поиграть надо". И вот играю! Правильно я сделал?.. Хорош, спасибо!

— Правильно. Слушай, а чего они стреляли по вас?

— Не любили, конечно!

— А почему?

— Как — почему? — Они одевались. — Новой жиз­ни не хотели. — Отец приплясывал на одной ноге, натягивая носок. — А мы их — приучали, а они бандитничали, твоего отца хотели убить, но я, как ви­дишь, живой пока. — Он причесался, спрятал расчес­ку. — Пошли, ты ведро захвати, а я дровишки при­смотрю.

Мама кивнула издали:

— Алеша, Коля, скоро вы там? Куда вы пропали? А где папа?..

Алеша не хотел кричать и разговаривать на рас­стоянии — не солидно, но он все же махнул рукой:

— За хворостом.

— А вот и наш папа, — сказала другая мама. — Больно вы долго ходите, Евгений Маркович! Сказали на полчаса...

Евгений Маркович был мужчиной пожилым, сухо­щавым и высоким. Он как-то сразу вышел из леса, из-за машин, и теперь стоял перед компанией — все сидели, а он стоял, будто разглядывая и прикиды­вая что-то.

— А куда спешить, — сказал он, подумав. — Спе­шить некуда! И не надо! Вредно и опасно к тому же!.. Здравствуйте, — поздоровался он наконец, ни на кого не глядя и не проявляя никакого интереса. Он присел к костру и закурил "Беломор", хотя только что бро­сил окурок. Одет он был в туристскую робу, и в дви­жениях был быстр и угловат.

— Женя! Это наши гости, познакомься!

— Гости? — переспросил он. — Очень хорошо. Рудич.

— Кузнецова. А это Леночка, и вот Алеша идет, мой сын.

Человек посмотрел в сторону идущего, кивнул и уставился в костер.

— Нашел? — спросила жена.

— Как видишь — нет.

Мама Кузнецова забеспокоилась:

— Что-нибудь потеряли?

Другая мама пояснила:

— Десять лет назад, в пятьдесят шестом, закопали бутылку из-под шампанского, на память, с запиской, вот хотели найти, прочесть.

— Может, кто взял, — сказала Кузнецова. — Маль­чишки какие-нибудь.

— Не думаю. Кому здесь брать? Просто не мог найти, и все!

— А в записке — важное что?

— Ерунда, — сказал человек, ему был неприятен этот разговор. — Чего приемник кричит, по телевизору соскучились?

— Женя, люди слушают.

— А, извините.

— Папа, мы в футбол выиграли. Я головой мяч отбил.

— Очень хорошо. Есть будем? А где водка, не до­ставала?

— Она в машине.

— Лес зарастает, совсем не смотрят. Сплошное мелколесье.

— Радио можно выключить, мы его не слушаем. А это Алеша.

— Здравствуйте. Алексей.

— Рудич. Здравствуйте.

— Чего так долго?

— Купались.

— С ума сошли! — ахнула мама.

Наташа посмотрела с любопытством.

— Купались? — впервые заинтересовался чело­век. — Вода-то холодная, пожалуй.

— Ничего.

— А кто еще?

— Папа.

— Хозяин наш.

— Молодцы!.. Молодцы! Здорово? — и первый раз улыбнулся.

— Хорошо. — Алеша был сдержан.

— Ах, черт! Мне бы пораньше прийти, я бы тоже, а один боюсь. — Он посмотрел на дочь. — А ты чего же? — И тут же отбросил эту мысль. — А где папа?

— Дядя Коля, — сообщил сын. — Мы с ним их в футбол обыграли. Я мяч головой отбил.

— Молодцы, молодцы! Давай водки, Лида! Ребя­там надо согреться. А хозяин, я вижу, у вас молодец!

И мама, которая уже поняла, что человек этот не часто улыбается, была польщена и в тон сказала:

— Ничего" не жалуемся. Только водку-то они не пьют.

Человек даже повернулся на месте.

— Кто? Совсем не иыот? И молодой?

— Нет, — сказал Алеша.

— Коньяка нет, к сожалению.

— Он у нас ничего не пьют.

— Современный молодой человек и такой благочестивый. Карамазов какой-то. Вся страна пьет, а он — нет. Это ж прямо антиобщественное поведение получается, вызов, а, Алеша?

— Нормально получается, — Алеше не нравилась манера шутить этого человека.

— Так и я не говорю, что ненормально, вразрез, говорю, получается.

Мама пришла на помощь:

— Хозяин-то наш выпьет рюмочку, пообещала она. — Вот и он идет.

От реки показался Кузнецов, весь в хворосте, м его почти не было видно.

— Дядя Коля! — Борис побежал к нему навстречу.

Дядя Коля подошел. Сбросил хворост. Распрямился. Улыбнулся.

Все смотрели на них обоих, предвкушая и радуясь тому, как эти двое мужчин познакомятся и понравятся друг другу.

Алеша видел, как дрогнула рука у Рудича, и сме­нилась удивлением, и он посмотрел на отца, который шагнул вперед, держа одной рукой Борю и протягивая другую.

И Алеша еще раз посмотрел на Рудича и на отца, и не мог ничего понять, и улыбался еще по инерции. И все тоже. Стояли и тихо улыбались.

— Кузнецов, — сказал Кузнецов, продолжая тя­нуть руку.

И все видели, как во сне, как ушла медленно рука Евгения Марковича за спину.

Это было так нелепо и несправедливо не могло такого быть.

И все еще улыбались, улыбались...

И Кузнецов тоже улыбался и держал одинокую руку.

— Мы знакомы, — сказал Евгений Маркович четко и сухо, как все, что он говорил. — Вы — Кузнецов Николай Дмитриевич?

— Да. — Отец опустил наконец руку.

— Вы служили на Севере начальником охраны?

Ну, — сказал кто-то за отца.

— Март пятьдесят третьего помните?

Еще тогда, когда отца назвали по имени и отчеству, все уже почувствовали, что произойдет что-то страш­ное, а потом эти слова. Уже никто не улыбался. Алеша видел их сразу вместе: справа — того, кото­рый был его веселым и уверенным отцом, слева — этого человека, который рассказывал про то, как он ходил в лес. И не было их отдельно, были они только вместе, отдельно мог быть только улыбающийся отец, тот, другой, веселый.

А Рудич Евгений Маркович закурил новую папиро­су и добавил только для своих еще какие-то непонят­ные и опять, очевидно, страшные слова:

— Илюша обязан этому гражданину начальнику...

И они еще так постояли, и было слышно, как тре­щат сучья в костре. И только один человек стоял живой и дымил "Беломором".

Потом он повернулся и ушел в сторону. И его жена с трудом поднялась. Все опять ожили. Но все было другим!

И мама Наташи сказала Наташе и сыну:

— Собирайтесь.

Она сказала тихо, но ее мужу мало было сказанного, он обернулся и опять громко и спокойно, как справку, будто ничего не произошло, будто ему было это раз плюнуть, сказал:

— А почему мы должны собираться, мы первые здесь остановились.

Мать Алеши, кажется, охнула. Она кинулась и суетливо, и некрасиво до стыда стала собирать вещи. Она хватала их подряд, и они вываливались у нее из рук.

А отец: он не засмеялся в ответ этим дурацким и страшным словам, не пожал плечами, не взял за ворот эту узкую глисту, не тряхнул, не ударил, он повер­нулся и пошел к машине, и плечи его торчали выше головы.