Помоги проекту - поделись книгой:
Роль этих музеев – не защищать искусство от людей, а наоборот, людей от искусства.
Культура приступает к активному воздействию на общество не тогда, когда ее «поэты» начинают воспевать противоположные принятым обществом принципы, а когда они игнорируют вообще все границы государства и пытаются вернуть аудиторию в игру – не в соревнования, а именно в процесс, позиционирующий себя как игру.
Общество можно сбить с толку, но не выдающейся оппозицией существующему строю, а полным отсутствием чего-либо осмысленного и серьезного. Скорее, генералы будут противостоять войне, чем «поэты» будут воспевать войну как проявление культуры.
Если искусство используется против общества или его политики, оно больше не выступает как бесконечная игра, потому что становится нацеленным на финал. Такое искусство – не пропаганда, а высшая степень оценки героев. Как только война или любая другая деятельность общества включается в бесконечную игру «поэтов», она начинает либо высмеиваться, либо изображаться как бессмысленная (таким же образом, как красота является бессмысленной), и появляется особый риск того, что статус солдата по окончании войны не будет признан обществом, то есть нивелируется сама суть этой борьбы.
Культура сама по себе является произведением искусства, поэтому все участники культурного процесса могут считаться «поэтами», художниками, композиторами, рассказчиками. Только они создают не действительное, материальное, а создают возможности. Развитие культуры, появление ее новых веяний никогда не заканчивается. Продукты, работы, артефакты не являются ее финалом. Творчество – это преемственность, оно продолжает себя в других людях. «Художники создают не объекты, а на основе объектов» (О. Ранк).
Искусство не будет искусством, если только оно не пробуждает творчество в своих зрителях. Кто бы ни был хозяином произведений искусства, он не владеет искусством.
Творчеством владеть невозможно. Так как искусство никогда не станет имуществом, имущество никогда не будет искусством – в качестве собственности. Благодаря имуществу внимание уделяется статусам, обращается к уже произошедшему. Однако искусство – драматично, имеет открытое начало, смотрит вперед и не может прийти к концу.
Поскольку творчество не бывает завершенным, но всегда преемственно, у культуры нет четкого списка тех видов деятельности, которые она в себя включает. Мы не являемся художниками, если обладаем особыми способностями или владеем оригинальной техникой исполнения. Искусство не прописывает роли для своих участников. Творчество можно найти везде, однако его в то же время не существует. Человек должен удивляться его возникновению, оно не появляется по расписанию. Мы не следим за тем, что делают художники, нам интересно, что делают люди и как их действия создают искусство.
Нельзя научить творить. Вы не станете художником, если у вас будут определенные навыки или техники, потому что в творческой деятельности можно использовать любые знания и методы. Креативность будет доступна только тем, кто готов к неожиданностям. Вы не пойдете в школу, чтобы научиться быть творческим, вы станете учиться только если уже являетесь носителем творчества.
Поэтому поэты не вписываются в общество: конечно же там есть место и для них, но они не воспринимают это место как свое. Они видят именно существующие роли, театральность, стиль и позы, метафизику и оторванность от жизни.
Принятие факта, что общество является составляющим культуры, не ведет за собой уничтожение или изменение общества, только лишь способствует устранению его осознанной необходимости.
У бесконечных игроков тоже есть правила, просто они не забывают, что эти правила – форма соглашения игроков, а не требование к ним. Поэтому культура – это не просто беспорядок. Участники бесконечной игры никогда не понимают культуру как совокупность всего, что они выбирают индивидуально, но как конгруэнтность всего, составляющего культуру. Поскольку не существует конгруэнтности без ее принятия, вся культурная конгруэнтность находится в постоянном движении и изменении. Например, как только началось Возрождение, оно начало меняться. Действительно, Ренессанс не только неизменное понятие в истории и культуре, но и время конгруэнтной эволюции.
Исходя из этого, можно утверждать, что там, где общество определяется по его границам, культура ограничивается лишь горизонтом.
Границы – явление, свойственное оппозиции. Это место встречи противоборствующих сил. Там, где нет противопоставления, нет и границ. Невозможно пересечь границу, если ты не пытаешься сопротивляться.
Поэтому патриотизм – это желание отстоять силу общества путем увеличения его силы – то есть воинственность. Без общества не будет и призов, без соперников не будет общества, патриотам нужно создать себе врагов прежде чем требовать защиты от них. Патриоты могут развиваться только там, где ограничения четко определены, опасны и отслеживаются врагом. Поэтому дух патриотизма всегда ассоциируется со сферой войны или иных видов международного конфликта.
Потому что патриотизм – это желание содержать все другие конечные игры внутри себя, то есть охватить все горизонты в пределах одной границы, что является по своей сути злом.
Горизонт – феномен видения. Горизонт можно увидеть, это просто точка, за которой мы не увидим уже ничего. В самом горизонте ничего нет, но он ограничивает видение, потому что открывается всему, что лежит вне его. В действительности видение ограничивается неполнотой этого видения.
Горизонта невозможно достичь. Это не линия, не место, не выделенное поле; его расположение всегда относительно картины, на которую мы смотрим. Идти к горизонту равноценно созданию новых горизонтов. Поэтому к горизонту невозможно приблизиться, хотя при узком спектре видения горизонт располагается ближе.
Со стороны горизонта мы никогда не находимся где-то, ведь он передвигается вместе с нами. Мы можем быть где-то, только отвернувшись от горизонта, заменив видение оппозицией, объявляя, что место, на котором мы стоим, вечно – священное место, святая земля, тело истины, принцип неприкосновенности заповедей. Быть где-то значит абсолютизировать время, пространство и число.
Каждый шаг бесконечного игрока нацелен на приближение к горизонту. Каждый шаг конечного игрока – внутри границ. Поэтому каждый момент бесконечной игры – новое видение, новый спектр возможностей. Ренессанс, как и любой гениальный культурный феномен, не был попыткой прорекламировать то или иное видение. Его представители хотели найти те видения, которые позволили бы обнаружить еще большее количество видений.
Тот, кто живет, ориентируясь на горизонт, никогда нигде не находится, однако он всегда в пути.
Так как культура является горизонтальной, она не ограничена временем или пространством.
Если эпоха Ренессанса была культурой, она не закончилась. Кто угодно может ее продолжить, если привнесет новое видение. Это не значит, что повторится то, что уже было. Войти в качестве участника в культуру – не скопировать действия других, а сделать что-то вместе с другими.
Именно поэтому, вступая в игру, каждый новый человек принимает существующее положение и одновременно меняет его. Каждый новый носитель языка изучает его и влияет на его изменения. Каждое новое воспроизведение традиции создает новую традицию, например, семья, в которой родился ребенок, была семьей и до его появления, но стала иной по мере своего увеличения.
Взаимность таких изменений не влияет на время. Тот факт, что Ренессанс начался в XIV или XV столетии, не связан с его способностью менять наши горизонты видения мира. Такое взаимное влияние может происходить как вперед, так и назад: любой человек, на которого повлияла эпоха Ренессанса, сдвигает горизонты самой эпохи. Любая культура, которая продолжает влиять на наши взгляды, одновременно продолжает развиваться с каждым новым случаем такого воздействия.
Культура – это не то, что создают люди, а то, что они делают друг с другом, поэтому мы можем утверждать, что культура возникает, когда люди решают быть людьми. Такими людьми, которые принимают правила путем общего согласования, определяют моральные ценности, находят способы коммуникации друг с другом.
Собственно говоря, Ренессанс – это вообще не эпоха, это люди, к тому же люди без границ, и поэтому без врагов. Ренессанс ничему не противодействует. Те, кто не относятся к этой эпохе, не могут ей противодействовать, потому что встретятся только с приглашением стать частью этого периода.
Бывает такое, что культура вступает в сопротивление процессу подавления ее выражений, такое может происходить даже в языковой сфере. Это стандартная стратегия общества, опасающегося роста культуры в рамках его границ. Но такая стратегия обычно не приводит к успеху, потому что воспринимает творческую деятельность (сочинение) как продукт (поэму) этой деятельности.
Общества сознательно стараются разграничить мысли и их авторов, поэмы и поэтов. Общество абстрагируется в своих взглядах, но наделяет силой отдельные идеи, будто они появились сами по себе, независимо от людей, даже если идеи абсолютно уникальны и не имеют аналогов в прошлом. Общество устраивало бы, если бы идеи просто возникали из воздуха и ни к кому не могли бы быть отнесены, иначе мыслители могут их менять. Абстрактная мысль – рожденная не мозгом конкретногочеловека, – это метафизика. Метафизика общества – это его идеология: теории, которые позиционируют себя как продукт, произведенный теми или иными людьми. У Ренессанса идеологии нет.
Раз метафизики нет, людям не угрожает опасность, даже если их общество просто запугивают, меняют или даже уничтожают. Государственные манипуляции, законы, функции исполнительной власти, реализуемые людьми в обществе (путем узурпаторства или злоупотребления властью) или людьми вне общества (относящимися к другим обществам), не могут повлиять на решение людей быть людьми, группы людей быть народностью.
Народу нечего защищать. А людям нечего и некого атаковать. Невозможно быть свободным, соревнуясь с другим. Широта моей свободы не зависит от ограничений, или потерь, твоей свободы. И с другой стороны, моя свобода никогда не является свободой от общества, а для общества твоя свобода подтверждается моей.
У людей нет врагов.
Для ограниченного и направленного общества враги необходимы, конфликт неизбежен, а война вероятна.
Война – это не проявление безжалостности, это провозглашенное соревнование между ограниченными обществами, иначе, государствами. Если у государства нет врагов, значит, у него нет границ. Государство должно создавать для себя угрозы, чтобы быть точно определенным для окружающих. Люди становятся более внимательными и послушными по отношению к общественным конечным структурам, если над ними нависает постоянная угроза войны: «Так же как ветра оберегают море от грязи, причиной которой застои, так и коррупция в государстве становится результатом продолжающегося, ''вечного”, мира» (Г. Гегель).
Войны необходимы не только для того, чтобы защитить себя, но и для самоопределения нации.
Если конечный игрок проявляет желание вступить с другой нацией в войну, он проявляет себя как бесконечный игрок, желающий избежать столкновений внутри нации.
Если люди как бесконечные игроки не могут пойти войной против других людей, они могут выступать против войны в любом государстве, гражданами которого являются. С одной стороны, их поведение как оппозиционеров напоминает игру конечных игроков: они позиционируют себя как противники существования государства. Однако их стратегии вызваны совершенно иными причинами. Конечные игроки воюют против государств, потому что они отстаивают свои границы, бесконечные игроки – потому что они создают эти границы.
Стратегия конечных игроков состоит в том, чтобы разбить государство путем убийства тех, кто его образовал. Бесконечные игроки, однако, понимают войну как столкновение двух государств, потому что врагами государства могут быть только государства. «Иногда можно уничтожить Государство, не убивая ни одного из его членов. Война, следовательно, не дает никаких прав, которые не были бы необходимы для ее целей» (Ж.Ж. Руссо). В случае бесконечных игроков, если есть возможность вести войну без единой жертвы, можно бороться только без жертв вообще.
Основную сложность для бесконечных игроков составляет не тот факт, что приверженность конечных игроков к войне выражается в убийстве людей. Наоборот, участники конечных игр истинно сожалеют, что приходится уничтожать себе подобных, и стараются делать это как можно меньше. Проблема заключается в том, что такая война скрывает в себе противоречие всей конечной игры. Победа в войне может стать такой же разрушительной, как и проигрыш, так как границы теряют свою определенность, в решающей схватке государство теряет свою идентичность. Примерно как было в случае Александра: он был расстроен, узнав, что у него больше не осталось врагов, – конечные игроки сожалеют о своих победах, если срочно не находят себе новой опасности. В стратегии конечного игрока война, нацеленная на конец всех войн, только разжигает мировую войну.
Стратегия бесконечного игрока горизонтальна. Он не пытается найти для себя мнимых врагов, применяя силу и жестокость, – всего лишь выражая мнение и создавая «поэзию». Он приглашает вступить на какой-то путь. Он не хочет сойтись в схватке, наоборот, в попытках вернуть государство и его границы в игру, его инструментами являются смех, проницательность и неожиданность.
Любые границы могут быть сломаны, если мы принимаем, что это только наше представление, а не реальные ограничения, которые можно увидеть.
Платон предполагал, что некоторых «поэтов» могут изгнать из Республики, потому что они обладают достаточной властью, чтобы противостоять стражам общества. Поэты могут сделать так, что войну будет невозможно начать – если только они не будут воздействовать на общество историями, согласующимися с «общим направлением», по которому следует государство. «Поэты», не учитывающие метафизику и политические принципы, могут избегать войн, потому что способны показать тем самым стражам, что все, что кажется необходимым, может быть только вероятным.
По Платону, «поэты» опасны: они так хорошо умеют копировать, что их крайне сложно раскрыть, – что истинно, а что придумано. Реальность нельзя изобрести, но ее можно открыть посредством разума, и согласно Платону, все поэты призваны служить только разуму. Роль поэтов должна состоять в том, что они окружают жителей Республики искусством, причем таким, которое «с раннего детства приучит их к любви, к сближению и гармонии с красотой разума». Использование в трудах Платона слова «врасплох» свидетельствует о желании Платона оставить завесу метафизики неизменной. Те, кого ведут к разуму, не должны знать об этом. Их нужно привести к нему, не давая возможность выбора. Платон просит своих «поэтов» не созидать, а вводить в заблуждение.
Истинные «поэты» могут вести человека так, что он не будет подозревать, что ведом. «Поэты» – это собирательное название для всех тех, кто создает. Они не стараются передать свое искусство в общество, чтобы сделать его реальным, они изображают реальность таким образом, чтобы людям казалось, что это искусство.
Платон тоже был художником, он был «поэтом». Он создал Республику, теорию форм и идею Добра. Однако, бесконечный игрок, рациональный метафизик, он выступал и как конечный игрок, великий Мастер Игры философии, поэт, при этом полностью осознававший, что все это акт игры: он приглашал последователей не воспроизводить истину, а применять его изобретения в своей собственной «пьесе», изменяя ее и тем самым устанавливая преемственность своего искусства.
Можно найти метафизиков в раздумьях, однако нельзя найти метафизиков в их мыслях. Когда мы разделяем метафизику и метафизиков, мы получаем абстракцию, мертвую тень от чьего-либо когда-то живого действия. Это не то, что человек говорит, а то, что он уже сказал.
И когда идеи метафизики начинают наиболее успешным образом воздействовать на человека, они оставляют внимающего им в трепетном молчании.
Метафизика говорит о реальном, но она абстрактна. Творчество – это переработка реальности («поэзия»), но оно конкретно. Продукт творца («поэма») отделен он творца («поэта») – и произведение становится метафизичным. А раз оно становится таковым, голос творца больше в нем не отзывается, «поэма» становится объектом изучения, смотрят именно не на процесс ее создания, а на нее как на предмет труда. Однако этот объект нельзя изучить, можно только рассмотреть действие по его созданию. Разделение «поэмы» и «поэзии» – это принцип театральности.
«Поэты» не умеют убивать, они умирают сами. Метафизика не может умереть, она убивает.
Глава третья
Я сам себе творец
Я сам себе творец, «поэт», сочиняющий предложения, которыми я говорю, и производя действия, которые совершаю. Это я, не мой разум, кто думает. Это я, не моя воля, кто действует. Это я, не моя нервная система, кто чувствует.
Когда я говорю как творец, я произношу слова впервые. Повторение сказанного похоже на то, как будто говорит кто-то другой в другое время и в другом месте, не я, даже если слова повторяю я сам. Быть автором речи значит произносить подлинные слова, в первый и последний раз.
Когда я перестаю быть творцом и разговариваю с вами как другой человек, я также не являюсь вами и нахожусь там, где вас нет. Я обращаюсь к вам как к зрителям и не ожидаю, что вы будете отвечать мне как творцы.
Гамлет не читал, когда говорил, что читает слова, также и мы не действуем, когда выполняем действие, и не думаем, когда производим мысли. Собака, которую учат пожимать руки, не пожимает руку. Робот может произнести слова, но не может сказать их вам.
Так как ваш собственный творец драматичен, он парадоксален по всем принципам бесконечной игры: вы можете иметь то, что имеете, только если продемонстрируете это остальным. Ваши губы могут производить звук слов, которые вы произносите, но, если вы не оставите их полностью для собеседника, они никогда не станут словами, а значит, вы ничего не говорите. Слова погибают со звуком. Разговаривая со мной, ваши слова становятся моими и меняются так, как я хочу. Как творец ваших слов, вы теряете авторство на них. То же самое происходит с мыслями. Вы считаете мысли своими, но вы не придумываете сами мысли, только их содержание. Вы не можете осмысливать больше мыслей, чем делать действий. Если вы не говорите слова и они погибают в своем звучании, вы похожим образом не думаете о том, что остается продуктом мысли или может быть переведено обратно в мысль. В процессе мышления вы делитесь своими мыслями, пытаясь привести их в ту форму, в которой они были образами в вашей голове.
Парадоксы творца напрямую приводят нас непосредственно к динамике открытой взаимности, потому что если вы являетесь творцом того, что вы мне говорите, я – творец того, что я слышу в том, что вы говорите. То, что вы подлинно говорите, я могу слышать только подлинно.
Когда звук сходит с ваших губ, я впитываю звук в свое ухо. Каждый из нас передал другому то, что было передано в обратную сторону.
Но это не значит, что беседа бессмысленна. Наоборот, это беседа, порождающая беседу. Когда от творца слов отказываются, слова становятся не подлинными, а повторяющимися. Повторять слова – даже наши собственные – значит запирать их в их собственном звуке. Маскированная речь – это речь, которую человек держит таким образом, как будто забыл, что он ее создатель.
Говорить, или действовать, или мыслить подлинно означает стирать границы самого себя. Иными словами, покидать территорию личности. Ум творца не заполнен мыслями, но он является их производителем, а также центром видения.
Этот центр поля зрения, однако, признается таковым, когда мы видим, что поле включает в себя подлинные центры других полей видения.
Я не могу видеть, что вы видите. И это происходит потому, что я не могу видеть, что вы видите, что я вообще могу видеть. Понимание того факта, что вы – неповторимый центр вашего собственного видения, параллельно с открытием того, что я – центр моего.
Будучи творцами, которыми мы являемся, мы не смотрим, мы видим.
Смотреть на что-то значит смотреть в границах лимитов этого чего-то. Я смотрю на то, что выделяется на фоне остального. Но у вещей нет своих собственных ограничений. Ничто само себя не ограничивает. Морские чайки, кружащие над невидимыми течениями, кот на моем столе, сирена движущейся где-то далеко «скорой помощи» не различаются на фоне окружающего мира, они и есть окружающий мир. Чтобы на это все смотреть, я должен понимать, что я хочу в них видеть. Я не смотрю на морскую чайку со стороны чайки, летающей рядом, – я просто видел в ней пример для этой книги. Наверное, я решил сказать о них, потому что природа и море не так далеко от меня; я мог просто искать объект для воспроизведения его на холсте или в стихотворении. Смотреть значит искать. То есть ставить ограничения.
«У природы нет набросков. У воображения есть» (У. Блейк).
Если смотреть на что-то, что находится внутри своих ограничений, увидеть можно только сами границы. Каждая новая школа живописи является новой не потому, что содержащееся в ней сейчас игнорировалось кем-то раньше, а потому, что основатели новой школы видели ограничения, созданные прошлыми художниками, которые сами этих ограничений не замечали. Они работали внутри набросков, которые придумали, новые художники же переработали их воображение.
Смотреть – это пространственное действие. Это значит обозревать одну вещь за другой в границах местности – как будто со временем их все можно увидеть. Например, области академического знания являются такими территориями – со временем все в выбранной области становится понятным и определенным – каждая составляющая оказывается на своем месте. К примеру, механика и риторика, в физике можно доказать все, тайны биологии раскрываются просто с удивительной скоростью. И становится сложным найти то, на что еще можно посмотреть.
А когда мы переносим свой взгляд на видение, мы не теряем поверхностного очертания обозреваемого предмета. Видеть – не значит прерывать процесс того, как мы смотрим. Скорее, мы перемещаемся на подлинную территорию, где мы осознаем, что не наше воображение творит в рамках границ области, а границы создают сами себя. Физик, который видит что-то в своей сфере, говорит с нами на языке физики и предлагает увидеть, что те вещи, которые мы вроде как видели, вовсе не вещи. Как только мы узнаем о новых ограничениях от такого специалиста, мы учимся не только искать то, о чем думаем, но также и видеть способы, как мы используем лимиты области. И здесь физика становится «поэзией».
Быть творцом самого себя не означает оживлять себя. Как источник происхождения самого себя я не причина самого себя или продукт моего собственного действия. Но также я и не продукт действия кого-либо иного. Мои родители могли хотеть иметь ребенка, но они не могли хотеть меня.
Я – результат того, что происходило в моем прошлом, и изменений моего прошлого. «То, что происходило в моем прошлом» находится в причинной преемственности с прошлым. Такие отношения можно объяснить научным образом: я могу называться результатом точного генетического воздействия. Дата и место моего рождения – производные причинной необходимости, я не принимал участие в решении какого-то из вопросов. Никто иной также не может быть ответственным за такие обстоятельства. Если я понимаю мое рождение по условиям причин и следствий, я принимаю, что его абсолютного начала не существует. Мое рождение не отмечается ничем, кроме произвольной точки в непрерывном процессе. Конечно же здесь нет ничего нового, только типы изменений, присущие всем знакомым законам природы.
Если говорить терминами только причинно-следственной теории, я не могу сказать, что был рожден, я должен сказать, что я возник как этап процесса воспроизведения. Этот процесс – не что иное, как повторение того, что уже существует. С другой стороны, рождение – это прерывание. Оно начинается само в себе, может быть вызвано ничем. Не стоит и говорить: «я был воспроизведен в эту дату и в этом месте». Говорить «Я был рожден» значит принимать, что я – беспричинная точка отсчета в непрерывной сущности, абсолютное начало, не являющееся понятным и объяснимым для разума.
Так как такой феномен, как рождение, ничего не повторяет, он не является результатом прошлого, а только уже приступившей к своему развертыванию драмой. Рождение – это событие, происходящее в непрерывной истории семьи, даже истории культуры. Рождение уникально, и это утверждение доказывается тем, как рождение вносит драматизм в конфликт с театрализованностью в истории культуры и семьи.
С театральной точки зрения мое рождение – это отрепетированное событие. Я рожден как очередной член моей семьи и моей культуры. Ответ на вопрос «кто я» уже был тысячи раз предоставлен в плане своего содержания и характера повествования. С драматичной точки зрения мое рождение – это разрыв этой повторяющейся последовательности, событие, которое должно изменить смысл прошлого. В этом случае, характер повествования определяется тем, кто я. Со стороны драмы, каждое рождение – это рождение творца.
Поделиться книгой: