Смерть в стекле

Руби кивает на свои обмотанные бинтами руки.

– Доктор, что дежурил у ринга, декламировал, пока накладывал мне повязки.

Они доходят до часовни, и Брайди протягивает ему руку.

– Здесь мы расстанемся.

На лице Руби появляется обаятельная улыбка, которая тотчас же придает задорную форму его сказочным усам. При жизни глаза у него были красивые – темно-карие, как черная патока. И после его смерти они по-прежнему пытливые, полнятся озорством и лукавинкой.

– Бриджет, я с удовольствием пожал бы вам ру-ку, но…

– Разумеется. – Брайди опускает руку. – Доброго вам дня, Руби Дойл.

Она входит в часовню.

– Бриджет, я подожду вас здесь, – кричит ей вдогонку мертвец. – Покурю пока.

Руби Дойл провожает ее взглядом. Она совсем не изменилась, благослови Господь ее душу. По-прежнему сама себе хозяйка – это сразу видно: подбородок вскинут, плечи отведены назад, ровный взгляд зеленых глаз. Любого пересмотрит. Судя по ее речи, наряду, манере держать себя, она преуспевает в жизни.

Если б не тот неотразимый сердитый взгляд и волосы, которые не спутаешь ни с какими другими, узнал бы он ее? С другой стороны, сердце всегда узнает тех, кого оно когда-то давно любило, – невзирая на новый покров и новые песни, что вводят в заблуждение глаза и слух. Известны ли Руби истории, что окружают Брайди? Что ее, бездомного ирландского крысенка, подобрал в трущобах некий благородный врач, выдавший девочку (а вот это уже сказки!) за осиротевшую дочь одного знаменитого дублинского доктора. Что, несмотря на свой респектабельный облик (как гласит молва в среде местного сброда), она носит на бедре пристегнутый кинжал и в каблуках своих ботинок прячет ядовитые иглы. Что она прямолинейна, всех мужчин и женщин судит одинаково – независимо от их положения и репутации, глубоко сочувствует чужому горю, пьет не пьянея и не фальшивит, когда поет. Дойл бредет к своему излюбленному местечку, чтобы поразмыслить обо всем, что он знает и не знает о Брайди Дивайн, и раскуривает трубку свирепым синим огнем из потустороннего мира.

* * *

Викарий Хайгейтской часовни силится открыть запертую дверь крипты. Воротник его пальто поднят, шляпа низко надвинута на лоб. Когда он видит Брайди, лоб его выдает удивление, которое сменяется недовольством, едва она напоминает ему о цели своего визита. Приходской священник-де ожидает ее в связи с одним деликатным делом: в крипте был обнаружен замурованный в стене труп. Викарий награждает Брайди взглядом, в котором сквозит глубокая неприязнь, и, наконец-то сумев отворить дверь, ведет ее в крипту.

Труп, поддерживаемый подпорками, стоит в нише за расшатанными досками. На него наткнулись рабочие, когда пришли наводить порядок после того, как схлынула вода, затопившая крипту во время наводнения. Многие обитатели Хайгейта в наводнениях и всплывающих трупах винят подземные работы, что проводит Базальджет [7]. Создание эффективной системы канализации на зависть всему цивилизованному миру – дело, конечно, хорошее, но все же стоит ли рыться в зловонном чреве Лондона? Лондон подобен сложному пациенту хирурга: сколь бы аккуратно ни был сделан разрез, обязательно что-то лопнет, а то и все сразу. Копнешь чуть глубже, и вот тебе сразу наводнения и трупы, не говоря уже про смертоносные миазмы и безглазых крыс с зубами длиной в целый фут. Благоразумные жители Хайгейта встают на защиту господина Базальджета, считая его превосходным инженером, и отрицают существование безглазых крыс.

Труп был замурован в нише; оковы и ужас, застывший в вытаращенных глазницах, свидетельствуют о том, что перед нами – жертва убийства. Эта несчастная душа встретила свою судьбу век назад, и полицию ее смерть не очень интересует. Это – преступление давно минувших дней, некогда совершенное в городе, который сегодня задыхается от новых преступлений.

Полицейские не знают, за что хвататься. Лондон захлестывает волна убийств. Трупы появляются ежечасно – красуются в дверных проемах с перерезанными глотками, валяются в закоулках с проломленными черепами. Трупы людей, полуобгоревших в очагах и задушенных на чердаках. Трупы, запихнутые в чемоданы или, раздутые, качающиеся на водах Темзы. Масса трупов.

У Брайди талант исследовать трупы, читать их, как открытую книгу: на каждом мертвом теле написана история его жизни и смерти. В силу этого ее дара старый приятель Брайди, инспектор Скотленд-Ярда Валентин Роуз, поручает ей расследовать необычные случаи, – разумеется, не производя вскрытия: ведь она не имеет соответствующей лицензии. Все эти случаи, помимо того, что они возбуждают интерес Роуза, обычно объединяет два фактора: странная необъяснимая смерть и принадлежность жертвы к отбросам общества (сутенеры, проститутки, бродяги, мелкие преступники и сумасшедшие). За свои тщательно обдуманные выводы Брайди получает жалованье (выплачиваемое из личного кармана самого Роуза, о чем она не ведает). Под своими отчетами подпись она ставит неразборчивую, и, если кто-то спрашивает, зовут ее Монтегю Дивайн. Если ее вызывают в суд, чтобы представить заключение, на заседание она является в мужском костюме – в сюртуке с высоким воротничком.

С помощью викария Брайди убирает из ниши оставшиеся камни. Крипта – со сводчатым потолком и выложенным плитами полом – мрачное место. Как и во многих подземных помещениях, лишенных солнечного света, здесь круглый год по-зимнему холодно. После недавнего наводнения стоит едкий торфяной запах, очень похожий на тот, что исходит от разрытой болотистой почвы.

Труп – женщина, Брайди определяет это по габаритам и одежде – хорошо сохранился, принимая во внимание, что замурована она была стоя во весь рост. Жуткое зрелище в пышном убранстве, словно ее нарядили для исполнения роли в tableau vivant [8]. Ужасающее театрализованное представление. Будто перед вами некая трагическая героиня, богиня – неизвестная историческая личность! Ее одеяние, теперь истлевшее, могло быть древнегреческим или древнеримским костюмом. Блеклые волосы, свисая клочьями, падают на усохшие плечи. Брайди догадывается, как она провела последние мгновения своей жизни в удушающей темноте, будучи прикованной за шею к стене. Это видно по ее открытому рту, в котором застыл вой.

Викарий, бранясь себе под нос, суетливо возится со светильником. Он молод, внешне производит неприятное впечатление. Тщедушный, с большой головой, жиденькие светло-каштановые волосы липнут к крупному бугристому черепу, который своей формой привел бы в изумление даже опытного френолога. Лицо сероватого мучнистого цвета, как переваренный картофель; рот словно создан для того, чтобы кривиться в ухмылке. Но для викария одет убого, отмечает Брайди. Ей он показался смутно знакомым.

– Сэр, мы с вами раньше встречались? – спрашивает она.

Викарий тупо смотрит на нее.

– Не думаю, мисс…

– Миссис Дивайн… Я не расслышала ваше имя, сэр.

– Кридж.

Брайди снова принимается обследовать труп, пытаясь игнорировать мистера Криджа, который все норовит заглянуть ей через плечо.

Повреждения на трупе (рваные раны до самой кости на правой руке, три сломанных пальца, разбитая нижняя челюсть, трещины в области глаз) рассказывают печальную историю. Левая рука спрятана под шалью. Брайди осторожно отворачивает ткань.

– У нее ребенок, – сообщает она.

Младенец, запеленатый, размером не больше репы, лежит в перевязи под складками материной шали. Брайди испытывает прилив жалости. В неглубокой нише несчастная даже присесть не могла. Так и умерла стоя, а вместе с ней – и ее дитя.

Мистер Кридж, кусая губу, наклоняется ближе. Лицо его приобретает выражение нездорового возбуждения. Брайди это оскорбляет – ей обидно не за себя, а за жертв.

– Мистер Кридж, если это вам неприятно, вы можете уйти, я одна справлюсь.

– Нет, отчего же. Каков возраст младенца?

– Когда он умер, ему было несколько месяцев от роду. Он сосет палец матери. – Брайди приглядывается. – Нет, не сосет – глодает ее палец.

– Будь я проклят! – Викарий поднимает глаза к потолку. – Простите.

Брайди хмурится.

– Мистер Кридж, фонарь как можно ближе, пожалуйста.

Брайди рассматривает лицо ребенка: оно теперь скукоженное, кожистое; черты едва различимы. Брайди сует кончик пальца в рот младенцу, осторожно проталкивая его мимо ссохшегося пальца матери.

– У него зубы, как у щуки, – изумляется она. – Неровные иголочки на верхней и нижней челюсти, но острые.

– Как такое… – бормочет мистер Кридж.

– Тела нужно вытащить отсюда. Я должна их осмотреть при более ярком освещении.

– Это невозможно, – раздраженно говорит мистер Кридж. – Во всяком случае, сегодня.

– Сделать это нужно сегодня. Полиция ждет мой отчет.

– Священника сейчас нет.

– Значит, я его подожду.

– Миссис Дивайн, я передам ему вашу просьбу сразу, как только он вернется.

– Вы уж постарайтесь не забыть, мистер Кридж.

Викарий отворачивается от трупов и смотрит на Брайди. Взгляд у него до того злобный, что у нее не остается ни малейших сомнений: будь его воля, он запихнул бы ее в эту нишу и снова заложил углубление кирпичами.

Они выходят из крипты. Мистер Кридж закрывает и запирает дверь, ключ кладет в карман.

– Мистер Кридж, я настоятельно советую вам не распространяться об этой находке, – предупреждает его Брайди. – Лондон падок до аберраций.

– Уверяю вас, мы будем в высшей степени благоразумны на сей счет. До свидания, миссис Дивайн. – Викарий надевает шляпу, сдержанно кланяется и идет к дому священника.

Брайди обводит взглядом церковный двор: полуодетых воображаемых мертвых боксеров нигде не видно. Потом замечает: над верхним краем стены маячит прозрачный цилиндр. С помятой тульей и бесформенными полями. Цилиндр, знававший лучшие времена. Крепче сжав в руке саквояж, Брайди бросается в бегство: быстро обходит часовню с торца и вылетает в задние ворота. В полном одиночестве она шагает по улице. Раз или два оборачивается, испытывая одновременно облегчение и нечто вроде разочарования.

* * *

Брайди до костей продрогла в крипте, и ей радостно, что она наконец-то выбралась из-под земли. Спускаясь с Хайгейтского холма, она видит мерцающий внизу Лондон, затянутый кислотной дымкой. Небо темнеет, на улицах загораются фонари, в лавках и пабах – газовые светильники. Брайди шагает к центру города вдоль невидимой подземной реки Флит. Минует Сент-Джайлз и «Маленькую Ирландию» – район трущоб с полуразрушенными домами и дворами, в которых царствуют зло и порок. Его прорезает Нью-Оксфорд-стрит. Ирландцы перескакивают через нее и распространяются на север, образуя новые оплоты. Они наводняют Лондон волна за волной и, покидая трущобы, рассеиваются по всему городу. Вдоль южной стороны дома, стоя задом к центральной улице, отклоняются от нее, словно костлявые заговорщики. Близятся очередные перемены. Новшества ждут своего часа, будто актер, который, скалясь и кусая губы, в нетерпении топчется за кулисами, готовый по первому требованию выскочить на сцену. Завешанные тряпьем окна и крошащиеся кирпичи сменят открытые каменные ландшафты и бескрайнее небо.

Крысы и иммигранты разбегутся кто куда.

Ну а пока трущобы такие, какими они были всегда: теплые и кипучие, как одеяло, кишащее вшами.

Брайди могла бы найти здесь дорогу с закрытыми глазами, ориентируясь только по запахам.

А попробуйте сделать это сейчас. Закройте глаза (хитросплетения узких извилистых улочек и переулков с ветхими разваливающимися домами все равно только приведут их в замешательство).

Принюхивайтесь – но глубоко не вдыхайте.

Идите на обильные испарения кожевенных мастерских и дым пивоварен – дух сладковатой прогорклой тухлятины, витающий в Севен-Дайалсе [9]. Затем – мимо нафталиновых шариков, что использует дешевый портной. Когда нос уловит гарь жженого шелка, который подпаливает сумасшедший шляпник, поверните налево. И вы почти сразу различите амбре немытых тел работающих денно и нощно проституток и праведного христианского пота поденщиц. С каждым вдохом вы поглощаете в разных пропорциях смесь всевозможных ароматов: лука и кипяченого молока, хризантем и пряных яблок, жареного мяса и мокрой соломы, а также – внезапно – вонь Темзы, принесенную ветром, который вдруг сменил направление и давай бесноваться в глухих улочках. И над всем этим царит тошнотворный густой смрад – дерьма.

Источником этого разящего запаха является главным образом многонациональное население той части города, где обитает Брайди Дивайн: русские, поляки, немцы, шотландцы и в особенности ирландцы. Каждый вносит свою лепту. От младенца миссис Нири, пачкающего пеленки, до отца Дукана, благочестиво восседающего на ночном горшке. Их испражнения, сбрасываемые в выгребные ямы, подвалы и дворы, вносят свои смердящие нотки в букет гибельного лондонского зловония.

Грязный воздух (как вам скажет любой ученый, который не зря носит свой монокль) – благодатная почва для современных свор мигрирующих инфекций, предводительницей коих является холера. С ее приходом улицы пустеют. Женщин и детей не увидишь у уличных насосов и на площадях; мужчины сидят дома, почесывая задницы. Когда холера наведывается в гости, улицы затихают. Никто никуда не спешит, не слышно болтовни и скабрезного хохота. Все только лихорадочно молятся, со страхом ожидая, что у них вот-вот начнет сводить живот.

К счастью, сегодня холеры нет, и потому улицы многолюдны.

Многолюдны, как многолюден сам Лондон – и что за шум здесь стоит! Дудят волынщики, кричат уличные торговцы и ремесленники; по дорогам катят омнибусы, цокают лошадиные копыта, гремят колеса экипажей, громыхают телеги и тачки. Весь Лондон снует, пихаясь и толкаясь во всех направлениях.

Брайди идет домой.

2

Вот уже несколько лет Брайди Дивайн проживает на Денмарк-стрит – в комнатах над лавкой, принадлежащей мистеру Фредерику Уилксу, который занимается изготовлением креплений для колокольчиков. Мистер Уилкс – очень старый человек, выглядит так, будто его однажды тщательно отлакировали и затем припрятали надолго до лучших времен. Лицо настолько же благодушное, насколько строг его костюм. Чопорный сюртук с черными блестящими пуговицами, на вид жесткий, будто окостенелый, застегнут до самого верха. Над ним расплывается круглое, как луна, лицо с большими мутными глазами. Убеленную сединами голову с двух сторон обрамляют огромные уши, словно пересаженные с головы более крупного человека. Брайди подозревает, что старик живет в своей лавке, на ночь укладываясь спать в чулане, где он хранит свой инструмент. Днем он сидит у окна, возится со своими колокольчиками, полирует их язычки. Зажатый в своем сюртуке, который заставляет его постоянно держать спину прямо, мистер Уилкс редко двигается, но если случается, это происходит с внезапной стремительностью: вскочил с табурета, метнулся к верстаку, и вот он уже снова на месте.

Брайди снимает у мистера Уилкса два верхних этажа (на которых размещаются скромная гостиная, кухня и судомойня, спальня и комнатка на чердаке для служанки). В ее распоряжении также двор, если ей хочется использовать его для каких-то целей. Наверное, она выбрала не самое приличное обиталище: более светского или менее крепкого здоровьем посетителя, возможно, испугает близость пресловутых трущоб и их пагубных порождений (таких, как преступность, аморальность, тлетворность). Но ее жилище – хорошее местечко, уютно расположившееся на приветливой улице между пекарней герра Вайса и мастерской мистера Драйдена, изготавливающего затворы для огнестрельного оружия. Брайди Дивайн, безусловно, лучшая из всех жильцов, которым мистер Уилкс когда-либо сдавал комнаты. Не один десяток лет он тестирует звучание колокольчиков и за это время постепенно оглох, его белесые глаза разъедает катаракта, и все же он способен слышать миссис Дивайн (о, этот чудный протяжный голос, в котором резонирует ирландский акцент!) и видеть ее (о, эти роскошные огненные локоны!).

Миссис Дивайн поселилась у мистера Уилкса уже будучи вдовой. Подробности кончины мистера Дивайна, ее положение в обществе до замужества и прочие любопытные частности для всех вокруг остаются загадкой. По мнению окружающих, образ жизни миссис Дивайн – расточительный или экономный (в зависимости от того, кто вам это говорит) – не согласуется с ее социальным положением. А все потому, что у нее есть буфет из «красного дерева», много книг (целая библиотека!) и служанка-великанша, которую она научила читать эти книги. Что не совсем соответствует истине: служанка Брайди читает исключительно бульварные романы (старые и новые, в основном истории про удивительную любовь, разбойников и казни через повешение).

Любопытство вызывает и род занятий вдовы со скромным доходом. У входной двери Брайди, которая почти стык встык находится рядом с дверью мистера Уилкса (так уютненько!), висит табличка, дающая кое-какое представление о том, чем занимаются на верхних этажах:

Миссис Дивайн

Расследование преступлений

Малые хирургические операции

(гл. обр., вскрытие нарывов, удаление бородавок и зубов)

Конфиденциальность гарантируется

Взгляните наверх. Жилище Брайди кажется глухим и неприступным: входная дверь всегда заперта, окна редко бывают открыты, лишь занавески иногда раздвигаются и ставни от случая к случаю складываются в гармошку. Соседей оно не располагает к тому, чтобы зайти на чашку чая. Кора Баттер, служанка Брайди, сплетничать не любит и не позволяет втянуть себя в разговор, даже когда подметает крыльцо.

Кора Баттер при своем росте в семь футов [10] выглядит устрашающе – другой такой служанки во всем Лондоне не сыскать. Местная ребятня не устает шпионить за ней. В хорошую погоду можно видеть, как она стирает во дворе, напевая своим несравненным баритоном церковные псалмы. Или как бреется на кухне, правя бритву и намыливая щетинистый подбородок. И стоит ей заметить, что дети наблюдают за ней, по округе на радость всем тотчас же разносится ее зычный бас, срывающий крыши и разгоняющий крыс и голубей.

Если вы придете к Брайди по делу, Кора смерит вас грозным взглядом и затем проведет в гостиную.

* * *

Кора приветствует хозяйку с верхней площадки лестницы. Брайди отдает ей свой плащ. Кора вешает его, предварительно с силой встряхнув и отжав ворот.

– В гостиной вас ждет посетитель, – докладывает служанка с недовольством во взгляде.

– По делу?

Кора кивает.

– На вид скользкий тип. Я бы ему не доверяла, а зашвырнула бы куда подальше.

Брайди улыбается служанке. Клиенты никогда не вызывают у Коры доверия. Она вообще никому не доверяет. А вот зашвырнуть посетителя куда подальше – в зависимости от его габаритов – могла бы с легкостью.

– Имя у него есть?

– Не спрашивала.

Кора чуть приоткрывает дверь гостиной, и они обе заглядывают в комнату. Посетитель расхаживает по ней – от камина к окну и обратно, и это свидетельствует о том, что он нервничает.

Говоря по чести, сама гостиная – мрачная, с низким потолком – не располагает к непринужденности. Освещение тусклое, в камине не пылает приветливый огонь, ибо Кора экономит и уголь, и газ. Мебель разнородная: старомодный мужской стол-бюро, застекленные шкафчики со всевозможными склянками, книжные полки, уставленные непонятными книгами. Есть еще буфет, красивый, якобы из красного дерева (но даже при таком слабом освещении четко видно, что это подделка). Посетитель, прищурившись, разглядывает корешки книг. Читая некоторые названия, вскидывает брови. Одну берет с полки, открывает ее при свете газовой лампы, но тут же торопливо захлопывает и кладет на место. Поворачиваясь, замечает некий загадочный любопытный предмет, который собирает пыль на каминной полке. Механизм из неблестящего металла крупного размера и непостижимого предназначения, к которому подсоединено резиновое приспособление с каким-то жутким наконечником. Измерительный прибор, а может, инструмент. Кто ж его знает?

Посетитель подходит к устройству, пальцем робко касается резинового наконечника и тотчас же отступает, словно ожидает неприятных последствий. Ничего не происходит. Тогда он снова трогает наконечник, легонько поглаживает его.

– Видите, о чем я? – шепчет Кора.

– Да, подозрительный тип.

– А голова-то какая, – указывает Кора. – Гладкая, как лысое яйцо.

– По какому он делу? – спрашивает Брайди, нахмурившись.

– Он не сказал. Но наверняка по какому-нибудь нечестивому. – Кора бросает на нее взгляд. – Давайте я переверну его башкой вниз да потрясу, пока он нам все не выложит?

– Мы попробуем обойтись без рукоприкладства. Используем ум.

Фыркнув, Кора отчаливает на кухню. Брайди входит в гостиную.

* * *

Посетитель оборачивается и чопорно кланяется Брайди.