Дети-крестоносцы

Николай Аксаков

ДЕТИ-КРЕСТОНОСЦЫ

Историческая повесть для юношества

Дозволено цензурою. Москва, 31 октября 1893 г.

I

Мы не узнали бы теперешнего немецкого города Кёльна, если бы он представился нам таким, каким был он шестьсот с небольшим лет тому назад. Знаменитый Кёльнский собор, служащий теперь украшением всего города и высоко поднимающий к небу свои резные, готические вершины, не существовал еще тогда вовсе или, вернее, существовал еще только в воображении художника. Славный архитектор и ученый — Альберт Великий, епископ города Кёльна, в душном и пыльном, уставленном Фолиантами и всяческими инструментами кабинете, проводил дни и ночи над планами и чертежами, то набрасывая углем общий вид будущего храма, то тщательно вырисовывая пером какую-нибудь отдельную башенку или колонну. О резном легкосводчатом мосте через Рейн, которым в настоящее время гордится всякий обитатель старого города, разумеется, не было еще и помину, точно так же, как не было помину и о каком бы то ни было из сколько-нибудь крупных городских зданий. Небольшие, то каменные, то деревянные, дома тесно лепились друг к другу в до невозможности узких и плохо освещаемых, даже и в солнечный день, улицах. Старинные, построенные в самые различные времена церкви были гораздо ниже теперешних, а площади гораздо более чем теперь являлись средоточием шумной народной жизни. Оно и совершенно понятно: тесно и душно было в низких и полутемных домах, куда свет плохо проникал через небольшие окошечки; тесно и душно было в узких улицах. Немудрено, что веселое солнце и свежий воздух манили всех на площадь и там-то и шумела и сосредоточивалась вся народная жизнь.

Словом нельзя было бы узнать теперешний город Кёльн, если бы увидать его таким, каким был он шестьсот с небольшим лет тому назад. Нет теперь и высокой стены, окружавшей в былые времена весь город; нет и башен, выделявшихся из этой стены, с бойницами, из которых когда-то, при приближении неприятеля, закованные в железо воины направляли на врагов свои луки-самострелы. Все совершенно изменилось; все стало совершенно иным. Только широкий, красивый Рейн, катит, как и прежде, свои быстрые волны у подошвы города и так же, как и прежде, шумно плещется в невысокий берег. Только окрестные горы так же, как и прежде, высоко поднимаются над рекой и над городом и словно тонут своими вершинами в голубом, как и прежде, небе. В стороне от города, как и прежде, виднеются по склонам гор зеленые виноградники, а палящее старое солнце так же щедро, как и в прежние времена, льет на них свои раскаленные золотые лучи.

Круто изменились и самый характер и самые нравы бурного когда-то городского населения. О том, что увеличилась без всякого сравнения его численность, мы не считаем даже необходимым упоминать. Теперь в Кёльне, разумеется, в десять раз больше жителей, чем было их в стародавние времена. Но вряд ли все, сто слишком тысяч мирных обитателей Кёльна, могут свободно и живо представить себе тот шум и гвалт, которым наполнялись зачастую узкие улицы и переулки старого города, когда в нем обитали еще их сравнительно немногочисленные отцы и деды. В те отдаленные времена город Кёльн находился еще под властью своих архиепископов и кроме их не знал и не имел никаких других государей. Епископы часто угнетали и притесняли народ, обременяли его непосильными налогами и податями, а потому зачастую и истощали терпение воинственных горожан. Тогда население поднималось почти поголовно против своего жестокосердого владыки; на улицах раздавались песни, крики и звон оружия, на площадях соединялись толпы вооруженных людей, завязывалась рукопашная схватка, толпы сгущались около епископского дворца — и немилосердно владыка с его приближенными на время изгонялся из города, а окованные железом городские ворота с шумом и скрипом затворялись за изгнанниками. По прошествии некоторого времени, епископ набирал себе в округе за городскими стенами вооруженную толпу, приобретал союзников, осаждал город, врывался в него через какой-нибудь сделанный в стене пролом, казнил кое-кого из бывших победителей и силой начинал проявлять тяжелый гнет свой над городским населением. Но временам и обитатели и владельцы соседних замков, закованные в железо рыцари, принимали участие в борьбе городского населения с своим владыкой, становились сторонниками той или другой стороны. В таких случаях борьба принимала обыкновенно гораздо более серьезный характер и длилась сравнительно более долгое время. Бывали случаи, что благодаря таким набегам тот или другой епископ становился жертвою кого-либо из соседних баронов, попадался в плен и долго томился и изнывал в подземной темнице или башне одного, из окружающих прежнюю его резиденцию, замков. Зато иногда и епископ торжествовал победу над кем-либо из своих воинственных, закованных в железо врагов, захватывал его в плен и заставлял долго вздыхать о потерянной свободе, в сыром воздухе темной и удушливой тюрьмы. Один из таких воинственных врагов архиепископа провисел даже долгое время в железной клетке, на самой стене старого города Кёльна и только пробудившаяся совесть, мешавшая победителю спокойно спать по ночам, возвратила ему наконец свободу.

То были дикие, суровые, грубые времена, о которых нельзя было бы вспоминать иначе, как с ужасом и отвращением, если бы, как звезды на темном небе, не выделялись в них светлые дела и мысли некоторых отдельных людей, или если бы какое-либо благородное, светлое чувство не охватывало по временам целые народы. Только существование светлых людей и светлых промежутков времени и заставляет нас смотреть благосклонно на эти века грубости, дикости и насилия.

Впрочем года, к которым относится наш рассказ, были отчасти светлым промежутком времени для старого и тогда уже города Кёльна. Царствовавший в нем архиепископ обладал относительно мягким характером, относительно человеколюбиво обходился с подвластным ему городским населением, жил в дружбе со всеми окрестными графами и баронами, но содержал довольно сильное войско и то и дело поправлял и усиливал городские стены и укрепления, а городские ворота обил даже плотным слоем листового железа. Епископская стража почти не сходила с высоких башен, а через широкие отверстия бойниц почти постоянно виднелись латы, шлемы, копья или натянутые луки.

В конце концов, в виду всех этих обстоятельств и предосторожностей, в Кёльне и его окрестностях все было на время тихо и покойно, жители пользовались временным миром и долго длившаяся борьба на время притихла и как бы замерла.

К этому-то времени довольно продолжительного затишья и относится предпринимаемый нами рассказ.

II

Солнце закатывалось за высокою утесистою, почти исключительно каменною, горою, обливая золотом ее вершину, играя по стеклам и кровлям большого и шумного еще города, лаская последними лучами зелень виноградников, глядевшихся в воду с другого берега реки. По дороге, ведущей к городу с противоположной Рейну стороны, шумной поднимая пыль приближалось стадо, очевидно сознавая, что для него не страшны городские бойницы, что окованные железом городские ворота мирно и гостеприимно откроются, чтобы затем, снова захлопнувшись со скрипом, опять на долгое время отделить город от лугов, полей и деревни.

Пыля и перегоняя друг друга, впереди всего стада неслись свиньи, то весело, то будто негодуя, визжа и хрюкая. Многие из них достигли уже до затворенных еще городских ворот и поджидали все стадо, чтобы ворваться в город и разделиться группами по узким и извилистым его улицам и переулкам. Отстав от передового отряда, торопливой рысцой бежали овцы, а вслед за ними с степенною важностью выступали сытые и дородные городские коровы. Стадо было большое, — очень большое, потому что в эти времена каждый почти горожанин имел собственную свою корову и соответствующее количество мелкого скота. Не мудрено, что за стадом и по бокам его шла чуть ли не целая армия пастухов. Тут были и седые старики, опытные и привыкшие к своему делу, и молодые и сильные парни и еще большее количество подростков и детей.

Вот городские ворота отворились с шумом. Резко заскрипели ржавые железные петли. Стадо, теснясь, хлынуло в проход, готовясь разойтись по домам. Вот и пастухи вошли друг за другом, старые — впереди, молодые — позади, ворота захлопнулись и город снова оказался отрезанным от деревни.

За городскими воротами остался один только двенадцати или тринадцатилетний мальчик. Его звали Николаем. Он жил не в городе, а в предместье и состоял наемником одного горожанина, желавшего избавить сына от выпавшей на него по жребию обязанности быть пастухом или, выражаясь точнее, подпаском. Ему незачем входить в душный город; он окончил свою дневную работу, исполнил все свои обязанности и торопится теперь домой, к берегу Рейна, в предместье. Ему-то и суждено быть героем нашего рассказа, а потому мы и познакомим с ним несколько ближе наших читателей.

Николаю, как уже сказали мы, двенадцать или тринадцать лет от рождения, но он смотрит старше своего возраста. Он довольно уже высок и необыкновенно строен. Густые, длинные, золотистые волосы роскошными кудрями упадают ему на плечи и даже вьются по плечам. Большие голубые глаза смотрят умно, смело, отважно и как-то особенно-искренно и добродушно. Тонкие, осмысленные черты лица дают возможность назвать его почти красавцем. Он идет бодро и видимо торопится.

Если бы читателям желательно было узнать степень образованности нашего Николая, то мы ответили бы им, совершенно не краснея, что Николай ни читать, не писать, разумеется, не умеет. Да, в эти старинные времена даже и самые знатные люди и самые богатые горожане редко когда умели подписывать даже и собственное свое имя. Наук, разумеется, никаких он также не знает, и вся область познаний его сводится к следующему: он знает, что Бог создал мир и что Сын Божий, Христос, сошел на землю, спас всех людей, был замучен людьми и затем воскрес; он знает две или три молитвы; знает, что живет в немецкой земле и что в этой земле много, очень много городов, но ни одного другого города кроме Кёльна по имени назвать он не может. Смутно знает Николай, что кроме немецкой земли существует еще другая страна — Франция: но кто живет в этой земле и чем отличаются жители ее от немцев — это остается ему до сих пор совершенно неизвестным. Николай знает, что в нескольких милях от Кёльна находится Драконова скала, Драхенфельс, — очень большая скала, в углублении которой в очень старинные времена очень могучий богатырь, Зигфрид, убил очень большого дракона. Но еще лучше чем существование Франции и Драконовой скалы, знает наш Николай, что где-то далеко, неизвестно в какой земле, существует большой город Рим, а в нем живет святейший отец папа, который может почитаться царем царей.

Знает ли Николай еще что-нибудь?

О! он знает Иерусалим, плененный турками город, — город, в котором находится гробница Христова. Иерусалим знает он даже без всякого сравнения лучше, чем Францию, Рим и самый Драхенфельс, лучше, может быть, даже чем самый Кёльн, хотя и живет в двух шагах от него. В Кёльне он бывает только два или три раза в год, в ярмарочные или особенно торжественные дни, а об Иерусалиме он слышит так часто и так много; Иерусалим так часто рисуется его воображению, так ярко грезится ему в сновидениях. Он знает, что Иерусалим теперь принадлежит туркам, что турок нагло глумится над христианскою святыней, мучает и угнетает христиан; что несколько раз рыцари и другие люди поднимали крестное знамя, надевали на себя красные знаки креста, шли во Иерусалим освобождать от неверных христианскую святыню, погибали на войне или возвращались назад… Но все безуспешно: христианская святыня по прежнему находилась в руках турок, которых Николай и ненавидел вследствие того всеми силами молодой, свежей еще души своей.

Немногое, очень немногое знал следовательно герой нашего рассказа, но Иерусалим знал он лучше всего остального. Об Иерусалиме так много и так жарко рассказывал он сам своим сверстникам и товарищам.

Одного только не знал Николай. Он не знал, где находится Иерусалим; знал только, что где-то далеко, очень далеко, но где собственно, — не знал.

Часто случается с людьми, что они знают далекое несравненно лучше, чем близкое, но ведь близким может почитаться и то, что близко душе. А для души Николая Иерусалим был близок и уже, конечно, гораздо более близок, чем Кёльн, хотя ему и приходилось каждый день подходить с стадом своим к его воротам.

Бедный мальчик приближался к своему жилищу, вовсе не предполагая и не предчувствуя, что этот вечер будет роковым для него вечером, что в этот вечер в некотором смысле предрешится вся будущая его судьба.

III

Солнце только что окончательно село, когда семья Николая и сам Николай окончили ужин и разбрелись по своим занятиям, так как на дворе было еще светло. Отец Николая сел в уголку направлять и оттачивать косу; мать и сестра принялись за пряжу, а старый дед, которому не полагалось никакого занятия, лег у окошка на лавку и расправлял, потягиваясь, старые члены свои. Сам Николай, окончивший в течение дня все деловые свои обязанности, вооружился складным хлебным ножом и приготовлял себе лук и стрелы из принесенного с собою тростника.

С большой дороги, через открытое еще окно, послышался топот коней и звяканье оружия.

Бригитта — сестра Николая, подстрекаемая любопытством, бросилась к окну.

— Матушка! — Вскричала она, — рыцари едут… Какие все статные, сильные! Посмотри, как блещут их латы, как вьются перья на шлемах их! Как ловко правят они своими конями.

— Должно быть пировали у господина архиепископа и теперь возвращаются домой с пирушки и знатной попойки, — сказал старый дед, тоже высунувшийся в окно. — Верно, выехали в северные ворота. Северные ворота ведь всего ближе к архиепископскому дворцу, а для проезда таких гостей их откроют, разумеется, во всякое время.

— Куда же это могут ехать они? — спросил, не прерывая своей работы, отец Николая.

— Куда могут ехать они? Постой! дай присмотреться… Ба! Да это старый Штольденфельс из Штольденфельса… Куда же и ехать ему, если не в свой Штольденфельс. Остальные должно быть все его свита. Знал я когда-то этого Штольденфельса, — славный, могучий был рыцарь.

— Не люблю я ни Штольденфельса, ни Штольденфельсов, ни всех рыцарей и всю свиту их… Садись, Бригитта! нечего глядеть, — недовольным голосом проворчал из своего угла отец Николая.

— Да уж не нам же, бедному люду, любить их! — горячо вмешалась мать Николая. — Пусть они там и могучи, и знатны, и сильны, и храбры, только нам-то, бедным людям, от всего этого тяжело; ох, как тяжело! Не могу понять, батюшка, почему и вы-то до сих пор благоговеете перед ними. Разве мало перенесли вы от них на своем веку и муки, и горя, и оскорблений? Что нам пользы в том, что они сражаются на пышных турнирах, устраивают богатые и роскошные празднества, налетают друг на друга и отнимают друг у друга земли и замки, захватывают друг друга в плен и томят целые годы в темницах, а нас, бедных людей, обременяют всякими повинностями и податями, чтобы было на что веселиться, на что воевать, на что содержать военные силы. Правду сказала Бригитта: хороши и статны их кони, только откормлены-то они нашим потом и нашим непосильным трудом.

— Верно, жена! — сказал, приподнимаясь от работы, отец Николая, — на нашем труде держится вся их сила, их крепость и слава. Если бы я, владелец участка земли, а за мной и все подобные мне труженики-крестьяне перестали работать и потому не внесли бы владельцу соседнего замка чуть ли не половины всего своего заработка, которую Бог знает почему заставляет он вносить в свою казну и считает своею, если бы так поступали и все вообще трудящиеся люди, то вся слава, вся пышность и вся сила рыцарства мгновенно рассеялась бы как дым. Да уж пусть брали бы пни с нас подать, заставляли бы на себя работать, если бы воевали между собою, а нас оставляли в покое. Как бы не так! При нападении на замки выжигают целые поля, вспаханные тяжелым крестьянским трудом, засеянные дорогим крестьянским зерном.

— Стойте, стойте дети! Погодите минуту, — воодушевился старый дед, приподнимаясь на лавке и как бы почувствовав новый прилив жизненных сил. — Стойте! Легко судить рыцарство, но не так-то легко понимать его, не так-то легко нести и труд его и обязанности. Правда, измельчало и испортилось наше рыцарство, но и оно послужило на веку своем не мало служб, не мало принесло пожертвований. Правду скат зал ты, сын мой, что тяжело оно для нас бедных людей. Правду сказала и ты, невестушка, что не мало и сам я перенес от него на веку своем и обиды, и горя, и унижения. Только надо прибавить, что не мало же и полюбовался я рыцарством в течение всей своей жизни. Есть в этих рыцарях что-то такое, что отличает их и от мелких и самых даже богатых горожан и от нашего брата бедняка-крестьянина.

— Хотела бы я послушать, в чем это, только, разумеется, не в дурном, а в хорошем, так сильно отличаются эти господа, — сказала все еще недовольным тоном мать нашего Николая.

— А вот, в чем, невестушка, — отвечал, воодушевляясь все более и более, старый дед и даже выпрямился, усевшись на лавку. — Не знаю, как бы лучше сказать. Плохи наши теперешние рыцари и тяжелы они, очень тяжелы для нашего брата; но — кровь что ли у них такая — помнят они всегда, что для общего дела, для святого дела надо жертвовать всем: и самим собою, и достоянием своим, и семьею, и всем что только мило и дорого на земле. Нашему брату — бедняку думать об этом что ли недосуг, только мы часто позабываем об этом, а горожанин может быть вовсе не понимает этого, и все это может показаться им только смешным. Ну, а они помнят; ох, как помнят… твердо, незыблемо помнят. Вот почему и свято, и уважительно для меня рыцарство, сколько бы ни приходилось мне потерпеть от них, как бы ни кряхтела от них старая спина моя. Бог простит им многое зато, что они помнят и не забывают необходимости жертвовать собою для общего дела. Вот, например, по рассказам моего еще деда…

— Знаю, знаю, батюшка, вы хотите снова рассказать про начало первого крестового похода.

— Ах, расскажите, расскажите, дедушка! — воскликнул вдруг Николай, которого до сих пор трудно было бы даже заметить в комнате, так углубился он в свою работу над луком и стрелами. — Ах, расскажите дедушка; я так люблю слушать про это чудное время.

— Да, расскажите, дедушка, — прибавила с своей стороны и Бригитта, на миг останавливая веретено, — я так люблю слушать про рыцарей.

— Только бы не самих рыцарей, — прервала ее недовольным голосом мать, но сама тотчас же приготовилась слушать.

— Да что пересказывать мне рассказы моего деда, которые вы слышали уже тысячу раз, когда и сам я из собственной жизни мог бы порассказать о рыцарстве много и много хорошего. Ведь и сам я с славными рыцарями справил на веку своем не один поход все — для того же самого святого дела. Ну, да уж так и быть начнем с дедовского рассказа. Помните, как Петр Пустынник, вернувшийся из Иерусалима, упал к ногам святого отца — папы и рассказал о страданиях христиан от руки неверных и о всем поругании христианской святыни. Весть об этом, как стрела, как молния, разнеслась тогда по всему христианскому миру, везде и повсюду зажигала сердца… Что же? Поднялись кое кто и из нашего брата, оставили дела свои и некоторые из горожан… и их прохватило общее чувство… Ну, а рыцари-то отправились в поход чуть ли не поголовно. Все позабыли и о делах своих, и о самих себе, и о семьях; все отправились туда, куда призывал их долг святой, откуда слышались стоны и вопли мучеников. Ну! Да что повторять вам то, что вы давным-давно уже знаете, что и от меня слыхали вы более, чем тысячу раз.

— Дедушка, расскажите-ка лучше, как входили рыцари в Иерусалим, как отняли они от неверных нашу христианскую святыню! — воскликнул упрашивающим голосом все более и более и более воодушевлявшийся Николай.

— Да ведь и это было уже десятки и сотни раз рассказано вам, — ответствовал старый дед, который доказал уже то, что ему требовалось, и не чувствовал уже особенной охоты говорить. — Ну, да уж для тебя, баловника, так и быть, расскажу, пожалуй, хоть вкратце.

Не один Николай, а вся семья приготовилась слушать, давно уже известный, но не перестающий быть завлекательным рассказ. Даже угрюмый отец Николая перестал набивать косу и взял в руки другую работу.

— Что же рассказать мне вам? Про то ли, как рыцари, после долгих странствий и битв, разбили и почти в конец уничтожили все войско неверных под самыми стенами Иерусалима, или как ворвались они после победы в самый город, убивали жителей по улицам и переулкам и наконец, достигнув большой мечети, в которую скрылись жены и дети неверных, перебили и перерезали всех их, так что нечестивая кровь в этот день широкою рекою текла по всему освобожденному городу? О чем же рассказать вам?

Но Николаю и всем присутствовавшим не пришлось, однако, услышать ни того, ни другого рассказа. Готовившийся ответ Николая был прерван стуком в слуховое окно.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — раздался старческий, но бодрый еще голос за дверьми избушки.

Мать Николая, не ожидая более определенного выражения просьбы, встала, чтобы отворить дверь.

IV

Вошедший был одет в старое монашеское платье, до того уже поношенное, потертое и изорванное, что по сохранившимся лохмотьям трудно, если даже и не невозможно, было определить орден, к которому он принадлежал. Старческий стан его был перетянут толстою лыковою веревкой. Утомленное, худощавое лицо само по себе уже свидетельствовало о том, что не мало пути пришлось пройти старому страннику, не мало лишений и невзгод пришлось вытерпеть ему на дороге. Седые волосы спускались кудрями до самых плеч странника и вились даже у него на спине, а седая всклокоченная борода тоже служила доказательством трудностей и величины пройденного им пути. Б руках у него был страннический посох, вырезанный, как показалось Николаю, из какого-то нездешнего и неизвестного дерева.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — повторил он еще раз, входя в отворенную для него дверь, поставил посох в угол комнаты и тотчас же уселся на торопливо указанное ему хозяевами место.

Остатки ужина тотчас же поставлены были перед ним на стол засуетившеюся матерью Николая. Бригитта, по данному ей знаку, принесла откуда-то и кружку местного вина, которого не было за ужином и которое в этом доме составляло, очевидно, значительную редкость и сохранялось только для особенно дорогих и почетных гостей.

Странник ел с жадностью, хотя и не теряя величественного своего вида. Очевидно, он был сильно голоден и утомлен дорогою, а на предложенное ему гостеприимство смотрел, как на что-то должное и вовсе для него неудивительное.

— Откуда и куда шествуете вы, святой отец? — спросил наконец отец Николая, когда скромный, простой ужин был доведен до конца, а успевшая опустошиться уже кружка была снова налита ловкою рукою Бригитты.

— Откуда и куда иду я, добрые люди? Трудно будет мне ответить вам на этот вопрос. Иду я теперь в Кёльн и должен пока переночевать и остаться у вас, покуда не отопрут городские ворота, а куда двинусь я из Кёльна — знает пока еще только Бог, Который Один ведает, где и когда положится конец моему странствию. Как же мне сказать вам, куда я иду. Еще труднее было бы мне сказать вам, откуда иду я. Теперь иду я из соседнего с вами, недалекого городка; в него пришел я из старого города Ахена, в Ахен из Зальцбурга, в Зальцбург, блуждая по городам и по селам, добрался я с брега морского, до которого доплыл на большом корабле, а потому вернее всего будет сказать вам, что иду я из самого Иерусалима, так как оттуда на этот раз начались все мои странствия.

— Вы были в Иерусалиме, святой отец? Вы были в Иерусалиме? — воскликнула с оживлением в один голос вся семья, и даже старый дед приподнялся на своей лавке и проговорил так же с удивлением и внутренним благоговением:

— Вы были в Иерусалиме?

Один Николай оставался безмолвен и не участвовал в общем хоре. Он не смел, не дерзал еще поднимать своего голоса, но зато большие голубые глаза его загорелись каким то особенным блеском и говорили яснее и красноречивее всяких слов.

— Да, дети мои, — заговорил в ответ на все эти вопросы старец, — сподобил меня Бог видеть святой и опозоренный город свой и теперь, блуждая по городам и селениям, я прихожу к вам из Иерусалима.

— И долго вы пробыли там? — спросил молодой, серебристый голос Бригитты.

— Долго ли? Целых двадцать пять лет прожил я в стенах святого и, повторю это снова, опозоренного, оскверненного, униженного, порабощенного города. Не только остатки ночи, которую намерен я провести у вас, но и целых годов не хватило бы для того, чтобы передать в подробностях, что видел я, что выстрадал и что вытерпел. Кровавыми слезами заплакали бы вы, а вместе с вами и весь христианский мир, когда бы я мог передать все муки и страдания, которые ежедневно претерпевает от нечестивых врагов небольшое, остающееся еще в Иерусалиме христианское стадо. Двадцать шесть слишком лет прошло с тех пор, как я бодрым еще паломником вошел в стены иерусалимские и с горячею верою впервые молился перед христианскою святыней. С первых же дней увидал я, как много труда и работы предстоит там свежему и бодрому и не упадшему духом человеку. Я утешал там скорбящих, я ухаживал там за больными, я ободрял проповедью падающих духом. После каждого нападения неверных на христианское население мне приходилось перевязывать сотни и тысячи ран. И вот после двадцатипятилетнего служения Христу у самого Его гроба я снова возвращаюсь домой, в родные места, и блуждаю из города в город.

— И вы будете снова проповедывать новый крестовый поход, явитесь новым Петром Пустынником, подобно ему подготовите к битве все рыцарство! — вскричал воодушевленный и как будто бы помолодевший дед.

— К чему? — грустно и в то же самое время величественно ответствовал странник. — Не силе предназначено совершить Божие дело. Тридцать тысяч железных рыцарей ворвались когда-то в Иерусалим и смяли и одолели в конец мусульманскую силу. Что же вышло из всего этого? Сила победителей уничтожилась и как бы растаяла сама собою. Прошли года, и мусульманская луна снова заменила христианский крест во всем Иерусалиме, и враг христианства снова с удвоенною жестокостью начал совершать в нем свои неистовства. Недостаточно одной только силы для осуществления святого, Божьего дела. Не три ли раза после того поднималось на защиту гроба Христова все христианское рыцарство? Не четыре ли крестовых похода следовали за первою проповедью Петра Пустынника? И к чему привело все это? Гроб Христов, как и прежде, остается в руках магометанина и имя христианское, как и прежде, унижено и опозорено в Иерусалиме.

Старец замолчал и как будто бы погрузился в глубокую думу. Слушатели безмолвствовали, не смея потревожить его задумчивое молчание, не решались даже глядеть на него и только по временам посматривали на старого деда, как бы ободряя его предложить какой-либо вопрос.

Но и дед не чувствовал особого приступа смелости и долго молчал, подперши руками свою старую голову и неподвижно устремив глаза свои книзу.

Вдруг он встряхнулся, поднял потухшие глаза свои на странника и заговорил с прежним воодушевлением:

— Позвольте, святой отец, сказать мне свое простое слово. Что не удалось два, три или хотя бы и девять раз, может удастся в десятый. Гряньте клич — и, может быть, в десять раз большее число воинов, чем в прежние раза, соберется для исполнения святого дела. Неужели нечистивые так уже сильны и так непобедимы.

— Силы, — ответствовал монах, — было довольно, а коли хотите и слишком даже много. Не тридцать ли тысяч воинов ворвались в Иерусалим с Готфридом Бульонским? Не дрожала ли вся земля под железным войском Фридриха Барбароссы, который сам и утонул даже в реке от тяжести железных лат своих? И что же сделала вся эта сила? Что прочного, спрашиваю я вас, могла она сделать? Гряньте клич! Клич этот давно уже грянут, и не мною, слабым и неизвестным монахом, а самим святейшим отцом папой, несколько уже лет бесплодно призывающим христианское рыцарство к исполнению священного дела. Но и ему нет отклика. Сила признала уже свое бессилие. Не откликаются и не отзываются храбрые рыцари, не поднимаются даже с мест своих. Сила прячется от этого блага, ибо сознает, что не ей предназначено исполнение великой задачи. Половины всех этих рыцарей достаточно было бы для того, чтобы взять Царьград, Рим или какой бы то ни было другой город, но Иерусалим не дается в их руки. Другое воинство нужно для того, чтобы объявить освобождение в его старых стенах.

— Должно быть ангелы с неба слетят с огненными мечами при трубных звуках и возьмут и очистят Иерусалим, — воскликнул, почувствовавший вдруг прилив особенной смелости, Николай.

— Придет время, — ответствовал монах, — когда и на земле Господь изберет достойное себе воинство. Слушайте, что случилось со мною в Иерусалиме. Однажды, видя скорбь и страдания христиан, я пал духом и долго и горячо молился со слезами и стоном у гроба Христова. Господи! говорил я в душе своей; неужели мало было стремлений отобрать обитель Твою от врагов Твоих? Не тысячи ли воинов падало у стен любимого когда-то Тобой города! Не десятки ли тысяч воинов стекались сюда со всех концов верующего в Тебя мира! Что же медлишь Ты, Господи? Почто не благословил Ты их стремлений, трудов и усилий? — молился я и плакал у гроба Господня, и вдруг все для меня прояснело.

— Вам было видение! — воскликнула единовременно вся семья.

— Не достоин видения грешный и смиренный раб Господа, — ответствовал монах. — Я сказал только, что вдруг для меня все сделалось ясным. Было ли просветление это откликом на мою молитву, — не знаю, но я понял в эту минуту, понял совершенно ясно, почему не было Божьего благословения над подвигом крестоносцев. Мне представились реки крови — крови невинных детей, женщин и стариков, которые текли по улицам Иерусалима в день, когда ворвались в него торжествующие победу крестоносцы, и что реки эти глубже и сильнее тех рек, которые проливали когда-то в том же Иерусалиме римляне и вавилоняне. Мне казалось, что впитанная когда-то этою же почвою божественная кровь Христа выступает также наружу и вопиет и негодует при виде этой беззаконно пролитой во имя Господне крови. И понял я тогда, что крестоносцы вторично и с большею силою осквернили и опозорили Иерусалим, а в этом осквернении сказалось и все их бессилие. Для чего же поступали они так? — мысленно спросил я самого себя и тотчас же увидел, что иначе поступать они и не могли. Они искали прежде всего земной славы, земного одоления и земной добычи; они прежде всего были воины, искушенные в мирских битвах, опутанные цепью земных интересов и вожделений. Их не могла переродить даже и святая война. Воистину, воскликнул я в душе своей, только невинное воинство, только войско невинных может освободить Иерусалим. Не сила нужна для этого, а правда. Не говорил ли Сам Божественный Учитель, что из уст младенцев и грудных детей создастся Ему хвала.

Долго еще говорил таинственный странник на ту же самую тему, украшая речь свою рассказами об Иерусалиме, его мучениках и страдальцах. Ночь между тем уже давно разлилась над миром. Тонкая полоска слабого света зари показалась на востоке, когда странник и вся семья погрузились в сон. Дольше всех не мог заснуть Николай, на которого рассказы странника произвели особенное впечатление.

V

Наступивший день не вызывал нашего Николая на обыкновенную работу. Ему незачем было, поднявшись рано, с самым солнечным восходом спешить к городским воротам встречать городскую скотину, которая, погромыхивая колокольцами, с медлительною важностью выступала в поле из городских стен. Наступивший день всецело принадлежал ему, был днем совершенной свободы, так как, по установленной очереди, избавленный от дневных занятий, он должен был с другими очередными отправляться на этот раз с вечера на «ночное» пасти табун городских лошадей.

Мы не могли бы, однако, назвать Николая на этот раз совершенно свободным, предоставленным только собственной своей воле. Свободный от дела, он был не свободен от дум, которые, независимо от него, роились и теснились у него в голове; он был не свободен от образов, которые сами собой насильно врывались к нему в душу и, так сказать, занимали его всего. Рассказ таинственного странника не выходил у него из головы и заставлял ее сильно и как-то болезненно работать.

«Только невинные», — вспоминался ему величественный и вкрадывающийся в душу голос странника: «только невинные могут спасти и освободить Иерусалим».

«Сила сделала уже свое дело, сила признала уже свое бессилие», — снова мерещился ему тот же самый, овладевший думами и всем существом его, голос; «сила присмирела и прячется по углам. Другим, невинным, суждено теперь совершить Божие дело».

В голове Николая совершался какой-то мерный, неудержимый круговорот все одних и тех же мыслей и представлений; одни и те же, слышанные им с вечера и не покидавшие его в течение всей ночи, слова, как удары праздничного колокола, продолжали и теперь раздаваться в его ушах. Запавшие с вечера в голову его представления, то и дело проносились перед ним и заставляли его мучительно вдумываться. Но смысл слов и представлений оставался для него непонятен.

Сила! Николай хорошо понимал, что значит сила. Он знал, что силен был Зигфрид, убивший когда-то дракона около Драхенфельса; он знал, что силен, страшно силен был дракон, с которым пришлось Зигфриду выдержать такую знаменитую и такую упорную борьбу. Он знал, что сильны рыцари; недаром носят они тяжелую броню и такое тяжелое вооружение, недаром наделяют они своих противников такими могучими ударами. Он знал, что силен, страшно силен и кузнец Яков, живущий у них в предместье; недаром он гнет, как тростник, такие толстые полосы железа и так сильно бьет тяжелым молотом по наковальне, что звук ударов не только разносится по всему предместью, но залетает далеко в поле и в луговину, вызывает отголоски и в отдаленных горах. Не раз приходила прежде в голову Николая мысль: что если бы эти могучие удары молота, так щедро сыплющиеся на железную наковальню, падали бы с такою же силою на бесчисленные головы неверных? Какая сила могла бы противостоять мощи кузнеца Якова и его молота! А ведь Яков-кузнец не один. Таких кузнецов на христианском свете найдется вероятно много и очень много. Неужели же и они ничего не могли бы сделать, с оскорбляющею и позорящею Иерусалим, силой неверных?

Так думал и рассуждал зачастую прежде Николай, но теперь, под влиянием рассказов и рассуждений странника, вся эта сила представлялась ему уже бессильной. Как может выразиться бессилие силы, он разумеется не понимал, но он знал что Бог может сделать все, и слепо, и восторженно верил каждому слову странника. Сказано было вчера, что сила в Божием деле бессильна, — рассуждал он, — стало-быть и конец, стало-быть на силу нечего больше рассчитывать. Не ей выполнить святое, Божие дело; не ей спасти и освободить оскорбленный и угнетаемый Иерусалим. Остается надежда на воинство невинных. Но где же найти и из кого собрать такое воинство, когда все люди грешны, когда нет на земле, может быть, ни одного праведника?

Знал Николай хорошо, что невинными называют детей. На это намекали и слова странника, что Бог через младенцев создаст себе хвалу и величие, отринув сильных мира сего, сокрушив величие сильных. И представилось воспаленному воображению Николая большое, очень большое войско детей. Вот они идут стройными рядами, идут с распущенными знаменами, с славословием и воинственными песнями на устах, с оружием и блещущими взорами; вот перед ними стены Иерусалима, вот рисуется в небе, сменивший крест, турецкий полумесяц на выси посрамленного храма, вот… Но Николай зажмурил глаза, тряхнул головою и не хотел всматриваться более в рисующуюся пред ним заманчивую, завлекательную картину. Такое толкование таинственных слов странника представилось ему чересчур уже смелым, чересчур уже горделивым. Но картина продолжала рисоваться ему, несмотря на все его сопротивление, несмотря на все производимые им усилия. Ему казалось даже, что он узнает среди бесконечного, вдохновенного воинства своих сверстников и товарищей, с которыми он играл и работал, беседовал и пас скотину вместе. Вот и Карл, и Андрей, и Ганс, и Людвиг, и Стефан, все, все… А вот, наконец, он и сам… Он ясно, несомненно узнает самого себя, видит перед собою собственные свои черты. Стройно двигается вперед все молодое, детски-юное войско; у всех нашиты красные кресты на белых одеждах. Высоко в воздухе развиваются белые знамена, тоже украшенные красными крестами. Гремят трубы… В лучах восходящего солнца ярко блещет вооружение…

Николай начал усиленно креститься, стараясь отогнать от себя навязчивую горделивую мысль. Ему стало душно в тесной и полутемной комнате, где он до тех пор находился; его манило на воздух. Он почти выбежал через открытую дверь и побежал в поле, в лес, прошел почти до самого Драхенфельса, обошел почти все предместье… Напрасно. Картина все ярче и определеннее вырисовывалась перед ним; образы выступали все с большею и большею отчетливостью, представлялись все более и более завлекательными.

— Господи! — молился Николай на ходу, почти не умаляя своего торопливого шага. — Господи! не дай духу гордыни овладеть моею душою.

А перед глазами Николая по прежнему продолжало вырисовываться все яснее и яснее торжественное, победоносное шествие воинов-детей.

Порой ему начинало казаться, что молитва его не может быть услышана потому только, что он молится на ходу. Он останавливался на дороге, забегал куда-нибудь в кусты, падал на колени и долго и горячо молился.

А в ушах его по-прежнему раздавались трубные звуки, звенело и гремело оружие; перед глазами по-прежнему рисовалось бегущее разбитое воинство неверных и отворяющиеся ворота Иерусалима.

VI

У Николая был друг и почти ровесник Ганс, живший также в предместье города Кёльна, но только на другой его стороне и также бывший свободным на нынешний день и не пошедший в поле со стадом. К нему-то, перед вечером, и направил почти инстинктивно шаги свои Николай. Ему надо было поделиться, хотя с кем-нибудь, всеми впечатлениями и всеми тревогами нынешнего дня, а Ганс представлялся ему всего более подходящим слушателем и собеседником.

Ганс играл на площадке с сверстниками своими и другими мальчиками старше и моложе его возрастом. Гул стоял на площадке. Издалека слышен был смех и веселье, дружные крики. Николай, разумеется, знал всех играющих и все тотчас же узнали и приветствовали его.