Сам дядюшка чувствовал, что не то. Он мог поперхнуться водкой, что с ним ранее не случалось, мог забыть припасенный с утра экспромт, повторить в один вечер тот же анекдот и только по смущенным лицам друзей догадаться: снова не то!

Постарел, поглупел? Нет. Он понимал, что дело в другом.

В чем же?

Его коллекция нуждалась в пополнении!..

В этот критический для него момент замаячила на горизонте фигура, двигавшаяся быстро, почти бегом. Полы черной крылатки раздувались, толстая палка бодро постукивала по тротуару.

Чудак? Несомненно. Но какой масти чудак? В чем суть его чудачества?

Оказалось, по наведенным справкам, что Петр Арианович Ветлугин - сын местного почтового чиновника, умершего несколько лет назад.

Мать Петра Ариановича, тихая, чистенькая старушка, почти неслышно жила в одном из весьегонских переулков, снимая квартиру у вдовы исправника. Сын по приезде из Москвы поселился там же.

Исправница была поразительно глупа даже для Весьегонска. Гренадерского роста и осанки, с багровым неподвижным лицом и мелко завитым шиньоном, а-ля вдовствующая императрица Мария Федоровна, она говорила звучным баритоном и слово "монпансье" произносила в нос с такой выразительностью и силой, что на подсвечниках звякали стекляшки.

Когда ее обокрала горничная, она ездила по знакомым и с порога объявляла трагически: "Finita la comedia" [комедия окончена (итал.)]. Затем, не снимая шляпы, грузно опускалась в кресло и, приняв чашку с чаем, переходила к подробностям.

Однажды, тряся шиньоном и подмигивая (у нее был тик, придававший мнимую значительность каждому сказанному ею слову), она возвестила слушателям, что ее квартирант - чудак. Чудачества его начинались с утра.

- Телешом, да-с, почти что телешом выбегает во двор, - рассказывала она вздрагивающим голосом, - и ну, знаете ли, снегом посыпать себя!

Дамы всплескивали руками.

Оголенный по пояс человек, выбегающий на мороз и обтирающийся снегом из сугроба, привлекал любопытных. У окон теснились жильцы. В задумчивой позе, наподобие монумента, застывал дворник с лопатой, расчищавший дорожки.

- Мне-то каково, а? - негодовала исправница. - У меня не цирк, у меня дом! Хочешь кувыркаться в снегу, вон поди! В цирк, в цирк!..

Странным казалось также, что приезжий не курит, не пьет.

- Я, признаться, как-то не вытерпела. "Вы, - говорю, - Петр Арианыч, может, из секты какой-нибудь? Молокан, штундист?" Посмотрел на меня через очки свои, будто, знаете, пронзил взглядом! "Нет, - отвечает, - Серафима Львовна, просто берегу себя". - "А для чего бережете?" - "А для будущего", - говорит. "Для какого же будущего, позвольте узнать?.." Молчит.

Исправница картинно откидывалась в креслах...

В городе не удивились, узнав, что дядюшка зазвал нового учителя к себе в гости. В тот вечер он приглашал "на чудака", как приглашают на блины или уху.

Когда Петр Арианович явился, дядюшка сразу же поспешил стать с ним на короткую ногу.

- Боже мой, я ведь тоже в Москве, в университете... - бормотал он. - Ну как же, боже мой!.. - И, легонько обняв гостя за талию, притопывая, начинал: "Гаудеамус игитур..." [начало студенческого гимна "Будем веселиться, друзья" (лат.)]

Гость не подтягивал. Он стоял посреди гостиной и выжидательно поглядывал на нас.

- Это племянник ваш? - спросил он, заметив меня и подавая мне руку. Столько на уроках спрашивает всегда... Любознательный!

- Как я! Точь-в-точь как я! - заспешил дядюшка, потирая руки, поеживаясь и похохатывая, будто только что выскочил из-под холодного душа.

Он начал расставлять ловушки непонятному человеку еще за чаем, но осторожно, опасаясь, как бы не спугнуть. Когда же гости уселись играть в лото, дядюшка свернул разговор на географию: нюхом чуял, что смешное - то, за чем охотился, - связано с географией.

- Вот вы говорите: Вилькицкий, Вилькицкий, - донесся до меня квакающий голос. - А что хорошего-то? Подумаешь: клочок тундры нашел! Или какие-то две скалы в океане... Это не Пири, нет!

- Открытие русских моряков я считаю еще более важным! - вежливо, но без воодушевления отвечал учитель, позванивая в стакане ложечкой.

- Ой ли?

- Да ведь земля! По территории, думаю, не меньше, чем какое-нибудь европейское государство средней руки... А принципиальный смысл открытия? Петр Арианович отодвинул стакан с чаем. Видимо, его, как говорится, начинало "разбирать". - Нашли землю там, где не рассчитывали ничего найти!..

Меня услали за чем-то из комнаты, а когда я вернулся, учитель географии уже стоял, держась за спинку стула и серьезно глядя на дядюшку.

- ...потому что американские путешественники - вот что! Не нашим чета, - втолковывал ему дядюшка.

- Не чета? А чем встретили своего Пири, знаете?

- Нуте-с?

- Помоями. Ушатом помоев.

- Почему?

- Другой открыватель, Кук, представил доказательства, что побывал на полюсе раньше Пири.

- Пири в амбицию?

- Еще бы! Газеты, конечно, подняли шум...

- Нехорошо...

- Чего хуже! Сплетни, гадость. Как в последнем уездном городишке... Пири обвиняет Кука в том, что тот подкупил своих спутников. Кук обвиняет Пири в многоженстве... А выражения!.. Я в Москве, в Румянцевской библиотеке, читал: там получают американские газеты. "Живые свидетели пакостей Пири!", "Человек с греховными руками!", "Похититель денег у детей!", "Покрыт паршой невыразимого порока"... Фу, мерзость!

- Стало быть, не Кук открыл?

- Кук до полюса не дотянул целых пятьсот миль. "Величайшая мистификация двадцатого века", - писали газеты. Ну, а что до Пири...

Петр Арианович прошелся по комнате:

- Рекорд? Согласен. Но не географическое открытие. Даже глубины подо льдом не смог промерить. Троса не хватило. Слышите ли, троса!.. А возьмите недавнее плавание Текльтона. Тоже спешил к полюсу, видел только полюс впереди. И прошел мимо замечательного открытия, проглядел, прозевал!.. Потом уж другие разобрались и поняли, что... - Он запнулся и замолчал.

Впоследствии Петр Арианович рассказывал мне, что его поразила наступившая настороженная тишина. Смолкли разговоры за столом и мерный стук кубиков лото. Шеи гостей по-гусиному были вытянуты в его сторону.

Здесь были самые разные лица - одутловатые и длинные, багровые и бледные, - но все они сохраняли одинаковое выражение напряженного, жадного ожидания.

Прикрыв коротенькими пальцами выигранные гривенники, исподлобья смотрел училищный священник, отец Фома, в фиолетовой рясе. Рядом помаргивала и трясла шиньоном исправница. Помощник классных наставников, Фим Фимыч, выкликавший номера лото, застыл с кубиком в руке. Рот его, растянутый в улыбке, западал так сильно, что казалось, все лицо можно сложить пополам.

А впереди всех, верхом на стуле, восседал дядюшка.

- Да, да, другие разобрались и поняли, сказали вы? - нетерпеливо повторил он, подавшись всем туловищем к гостю. Даже, кажется, скакнул вперед на стуле.

Петр Арианович нервным движением поправил очки.

- Нет, ничего, так... - пробормотал он, садясь. - Мысли вслух. И конечно, некстати...

После этого он перестал бывать у нас, несмотря на все ухищрения дядюшки.

Он решительно не желал пополнять собой его коллекцию.

3. СВЕТ В ОКНЕ

А в училище больше всех заинтересовались учителем я и мой друг Звонков.

Дружба наша началась незадолго перед тем на уроке арифметики, при довольно странных обстоятельствах.

В ту зиму я долго болел, а когда явился в класс, то за моей партой сидел новичок - стриженый, черненький, на вид бука, с круглым лицом и забавно вздернутым носом.

Условия предложенной классу задачи выглядели, кажется, так; два путешественника отправились из пункта А в пункт Б, причем, как водится, один позже другого. Требовалось узнать, через сколько времени второй догонит первого, если... И так далее.

Покосившись на соседа, я увидел, что он отложил перо и рассеянно смотрит в угол, шевеля губами.

- Ты что? - шепотом спросил я.

- Да вот не пойму, почему второй догонял первого, - также шепотом ответил он. - Может, сыщик был? Или мститель?

Я задумался.

- И что за пункты такие? - продолжал бормотать сосед. - А и Б?.. А и Б?..

- Если А - это Африка, - неуверенно предположил я. - Да, надо думать, Африка. То Б - Бразилия... Тогда еще можно понять. Оба путешественника добывали алмазы в Африке на копях...

- Ага! И первый у второго похитил черный, необыкновенной величины алмаз?

Обстановка уточнялась. Было совершенно очевидно, что составители задачника умолчали о многом. Одна красочная подробность выяснялась за другой.

- А тот - в погоню за ним...

- Ну ясно!

- Спешит изо всех сил...

- На шхуне через Атлантический океан...

- Да, да, на шхуне!.. Настигает в Бразилии на берегу, выхватывает восьмизарядный кольт и...

- Звонков Андрей! - донеслось до нас издалека. - Какой ответ получился у тебя, Звонков?

Мой сосед медленно поднялся и застыл потупясь. Поза его говорила сама за себя.

Глаза математика остановились на мне, он ласково кивнул. Я вздохнул и тоже поднялся...

В наказание нас оставили без обеда. (Впрочем, судьба, говорят, поступала так не раз и со взрослыми мечтателями.)

Сидя в пустом классе после окончания уроков, мы некоторое время приглядывались друг к другу.

- Слушай, - произнес мой сосед, видимо проникшись ко мне доверием, тебя лупцуют дома?

- Н-нет, - ответил я нерешительно. - А тебя?

- Ого! Еще как!

Выяснилось, что отец Андрея, конторщик на речной пристани, овдовел в прошлом году. После этого характер его переменился. Он начал пить запоем, как умеют только отчаявшиеся вконец русские люди. В пьяном виде становился страшен, смертным боем бил сына, если тот подвертывался под руку, жег его учебники и тетрадки, выгонял из дому на мороз или под дождь. Протрезвившись, был тих, плакал, просил прощения.

- Рассердился я на него прошлым летом, - рассказывал мой сосед, - решил совсем из дому уйти. Ну тебя, думаю, к богу с пьянством с твоим...

- Уйти? А куда?

- Ну, мало ли куда! На Волгу к плотовщикам. Или к Черному морю, в Одессу. А там - юнгой на корабль...

- Не ушел все-таки?

- Не ушел. Вернулся из Рыбинска.

- Почему так?

- Отца стало жалко...

Он неожиданно улыбнулся, немного сконфуженно. Улыбка у него была замечательная. Улыбались не только рот и глаза, но даже крупный вздернутый нос, который забавно морщился, будто владелец его собирался чихнуть.

...Кто лучше меня мог понять его? Иной раз тоже хотелось податься куда-нибудь на Волгу или в Одессу, а еще бы лучше в Африку на алмазные копи.

Я рано потерял родителей и жил у тетки. Тетка была добрая полная женщина, вечно озабоченная тем, чтобы не подгорело жаркое к обеду, а пол в комнатах - паркетный, чем она гордилась, - был натерт до головокружительного блеска. Однако с мужем ее, моим дядюшкой, мы не могли поладить, больше того, не терпели друг друга.

Возможно, ему был неприятен мой приезд. Во всяком случае, он нахмурился, когда в сопровождении тетки входил в гостиную, посреди которой я стоял.

Потом заулыбался, присел на корточки и стал тормошить меня, спеша завязать знакомство, в котором ничуть не был заинтересован. Я сразу понял это. Ведь дети очень чутки ко всякой фальши.

Заметив, что я дуюсь, тетка сказала:

- Что ты, Лешенька, такой? Дядя шутит. Дядя всегда шутит. Он будет тебе вместо папы.

- Мой папа умер, - пробормотал я, глядя в пол.

И, как ни уговаривали меня, повторял эти слова упрямо, как заклинание, изо всех своих детских сил защищаясь от чужого человека с неискренней улыбкой, которого хотели навязать мне в папы.

- Чудак какой-то! - сказал дядюшка, с оскорбленным видом отходя от меня.

Этими словами он как бы вынес приговор. Он презирал чудаков. С годами антипатия углублялась между нами. Видимо, все более определялось во мне то, что он считал проявлением смешного чудачества.

Не раз, подняв глаза от книги, я ловил на себе его испытующе недоброжелательный взгляд.

"И в кого такой? - говорил он, поворачиваясь к тетке. - Никогда у нас не бывало таких..."