В. С. Высоцкий. Слово прощания

Могилу вырыли - а денег не берут.

Двужильная любовь, двойная тяга.

Ваганьковский народный мавзолей...

И девочка рябиновыми ягодами

выкладывает имя на земле.

Как хорошо лежать в объятьях Родины,

Она не в силах руки развести,

Поняв, что здесь лежит бесценный самородок,

который никогда ей больше не найти...

Белла Ахмадулина

Твой случай таков, что муки этих мест и предместий

Белее Офелий бродят с безумьем во взоре.

Нам, виды видавшим, ответствуй, как деве прелестной,

Так быть или как? Что решил ты в своем Эльсиноре?

Пусть каждый в своем Эльсиноре решает как может.

Дарующий радость, ты - щедрый даритель страданья.

Но Дании всякой нам данной тот сладу множит,

Кто подданных душу возвысит до слез, до рыданья.

Спасенье в том, что сумели собраться на площадь

Не сборищем сброда, бегущим смотреть на Нерона,

А стройным собором собратьев, отринувших пошлость

Народ невредим, если боль в певце всенародна.

Народ, народившись не неуч, он ныне и присно

Не слушатель вздора и не покупатель вещицы,

Певца обожая, расплачемся, доблестна тризна.

Быть или не быть - вот вопрос, как нам быть. Не взыщите.

Люблю и хвалю, не отвергаете гибельной чаши.

В обнимку уходим все дальше, все выше и чище.

Не скряги - не жаль, что сердца разбиваются наши.

Лишь так справедливо, ведь если не наши, то чьи же?

Андрей Вознесенский

Не называйте его бардом

Он был поэтом по природе.

Меньшого потеряли брата -

Всенародного Володю.

Остались улицы Высоцкого,

Осталось племя в "леви-страус",

От Черного и до Охотского

Страна неспетая осталась.

Вокруг тебя за свежим дерном

растет толпа вечно живая.

Ты так хотел, чтоб не актером,

Чтобы поэтом называли.

Правее входа на Ваганьково

Могила вырыта вакантная

Покрыла Гамлета таганского

Землей есенинской планета.

Дождь тупит свечи восковые

Все, что осталось от Высоцкого

Магнитофонной расфасовкою

Уносит как бинты живые.

Ты жил, играл, и пел с усмешкою,

Любовь российская и рана,

Ты в черной рамке не уместишься,

Теснят тебя людские рамки.

Писцы останутся писцами

В бумагах тленных и мелованных.

Певцы останутся певцами

В народном вздохе миллионном.

Еще остался от Высоцкого

Судьбы неукротимый статус

И эхо страшного вопроса:

А кто остался?

ЛИЧНОСТЬ, СУДЬБА, ПЕСНИ. Юлий Ким

Один знакомый мне говорил: "Заладили: "Бард, бард - во первых он был замечательный актер".

Другой мне сказал: "Музыка у него, по моему, не очень, а вот стихи - это да. Хороший поэт".

Ю.П. Любимов, открывая панихиду начал так: "Есть такое слово - бард..." Конечно он прав. Во-первых, все таки бард.

Хотя и это для Высоцкого тесно. Да и вообще, привычные определения - талантливый, выдающийся художник, мастер - никак не сливаются с его мнением.

Я бы сказал: Высоцкий - это явление.

Его личность, его судьба, его песни - единое целое, у которого было свое художественное назначение: выразить сегодняшнее состояние русского (российского) национального духа. В этом вижу я причину неслыханной - и, естественно, не нуждающейся ни в какой рекламе - популярности Высоцкого, популярности повсеместной, во всех кругах и сферах. В этом я вижу залог его бессмертия.

Не скажу: Весь русский человек выразился в Высоцком, а скажу так: Он суммарный русский человек, тоскует, хохочет, отчаивается, рискует головой, гуляет безоглядно, яростен, бескомпромиссен, свободолюбив - по Высоцкому.

Грустит, утешает, молится, улыбается - по Окуджаве.

Задаётся - по ним обоим.

Я заметил: Высоцкий не любил безысходности. У него волк "рвался без сил изо всех сухожилий", за флажки, через запрет - и вырвался, сбежал. Кони летели сломя голову к роковому обрыву - у самого края встали, спаслись. Но если даже и безысходность - то уж такая сила, что не верится, что так зря и пропадёт.

Главное оружие Высоцкого - голос. Стихи, музыка, гитара - само собой, но главное - голос: невероятный, неповторимый, незабываемый.

Как он поёт: "...а под горою ви-и-шня..." Как он тянет "и-и-и". Или: "Нехотя и плавно..." У него звучит "плллавннно...". Он поёт согласные звуки, как гласные.

Или: "Идёт охота" так, что это уже никакая не охота, а избиение младенца, еврейский погром, тупой садизм, гнусность...

Великое дело техника: сохранила его голос. Кино, конечно, тоже - но если бы, если бы, если бы кино успело, догадалось, сообразило снять его концерт!

Не догадалось, не успело. Джо Дассену легче.

Юрий Визбор

Владимир Высоцкий был одинок. Более одинок, чем многие себе представляли. У него был один друг - от студенческой скамьи до последнего дня. О существовании этой верной дружбы не имели понятия многочисленные "друзья", число которых сейчас, после смерти поэта невероятно возросло. Откуда взялся этот хриплый рык? Эта лужёная глотка, которая была способна петь согласные? Откуда пришло ощущение трагизма в любой, даже пустяковой песне? Это пришло от силы. От московских дворов, где сначала почиталась сила, а потом всё остальное. От детства, в котором были ордера на сандалии, хилые школьные винегреты, бублики "на шарах", драки за штабелями дров. Волна инфантилинности, захлестнувшая в свое время всё песенное творчество, никак не коснулось его. Он был рожден от силы, и страсти его были недвусмысленны, крик нескончаем.

Он был отвратителен эстетам, выдававшим за правду милые картинки сочиненной ими жизни. Помните: "...А парень с милой девушкой на лавочке прощается..." Высоцкий: "Сегодня я с большой охотой распоряжусь своей субботой". Вспомните дебильное: "Не могу я тебе в день рождения..." Высоцкий: "А мне плевать, мне очень хочется". Он их шокировал и формой и содержанием. А больше всего он был ненавистен эстетам за то, что пытался говорить правду, ту самую правду, мимо которой они проезжали на такси или торопливым шагом огибали её на тротуарах. Это была не всеобщая картина жизни, но этот кусок был правдив. Это была правда его, Владимира Высоцкого, и он вскрывал её в своих песнях, потому что правда эта была невесела.

Владимир Высоцкий страшно спешил. Будто предчувствовал свою короткую жизнь, непрерывно сочинял, успев написать что-то около 600 песен. Его редко занимала конструкция, на его ногах-скороходах не висели пудовые ядра формы, часто он только намечал тему и стремглав летел к следующей. Много россказней ходят о его "запоях". Однако мало кто знает, что он был рабом поэтических "запоев" - по три-четыре дня запершись в своей комнате, он писал как одержимый, почти не делая перерывов в сочинительстве. Он был во всем сторонником силы - и не только душевно-поэтической, но и обыкновенной физической, которая не раз выручала в тонком деле поэзии. В век, когда песни пишутся "индустриальным" способом: - поэт, музыку - композитор, аранжировку - аранжировщик, пение - певец. Владимир Высоцкий создал совершенно неповторимый стиль личности, имя которому - он сам, и где равно и неразрывно присутствовали голос, гитара и стихи. Каждый из компонентов имел свои недостатки, но, слившись вместе, как три кварка в атомном ядре, они делали этот стиль совершенно неразрываемым, уникальным. И многочисленные эпигоны Высоцкого постоянно терпели крах на этом пути. Их голоса выглядели просто голосами блатных, их правда была только лишь пасквилем.

Однажды случилось страшное: искусство, предназначенное для отечественного уха, неожиданно приобрело валютное поблёскивание. Однако здесь, как мне кажется, успех меньше сопутствовал артисту. Профессиональные французские ансамблики никак не могли конкурировать с безграмотной гитарой мастера, которая то паузой, то одинокой семикопеечной струной, а чаще всего неистовым "боем" сообщала нечто такое, чего никак не могли выговорить лакированные зарубежные барабаны.

Владимир Высоцкий испытывал В своем творчестве немало колебаний, но колебаний своих собственных, рожденных внутри себя. Залётные ветры никак не гнали этот крепкий побег отечественного искусства. Ничьим влияниям со стороны, кроме влияния времени, он не подвергался, и не употреблялся иным бардам, распродавшим чужое горе и ходивших в ворованном терновом венке. У Высоцкого было много своих тем, море тем, он мучился скорей от "трудностей изобилия", а не от модного, как бессонница, бестемья.

Ему адски мешала невиданная популярность, которой он когда-то, на заре концертирования, страстно добивался, и от которой всю остальную жизнь страдал. Случилось удивительное: многие актёры, поэты, певцы, чуть ли не ежедневно совавшие свои лица в коробку телевизионного приемника - признанного распространителя моды - ни по каким статьям и близко не могли пододвинуться к артисту, не имевшему никаких званий, и певцу, издавшему скромную гибкую пластинку, к поэту, ни разу (насколько я знаю) не печатавшему свои стихи в журналах, к киноактёру, снявшемуся не в лучших лентах. Популярность его песен (да простят мне это мои выдающиеся коллеги) не знала равенства.

Легенды, рассказывающиеся о нем, были полны чудовищного вранья в духе романов пересыльных тюрем. В последние годы Высоцкий просто скрывался. Репертуарный сборник Театра на Таганке, в котором печатаются телефоны всей труппы, не печатал его домашнего телефона. Он как-то жаловался мне,что во время концертов в Одессе он не мог жить в гостинице, а тайно прятался у знакомых в задних комнатах временного цирка шапито. О нем любили говорить так, как любят говорить в нашем мире о предметах чрезвычайно далеких, выдавая их за легко достижимые. Тысячи полузнакомых и незнакомых называли его Володей. В этом смысле он пал жертвой собственного успеха.

Владимир Высоцкий всю жизнь боролся с чиновниками, которым его творчество не представлялось творчеством и которые видели в нем всё, что хотели видеть - блатнягу, пьяницу, истерика, искателя дешёвой популярности, кумира пивных и подворотен. Пошляки и бездарности, вроде Кобзева или Фирсова, издавали сборники и демонстрировали в многочисленных тиражах свою душевную пустоту, и каждый раз их только легко журили литературоведческие страницы и дело шло дальше. В то же время всё, что делал и писал Высоцкий, рассматривалось под сильной лупой. Его неудачи в искусстве были почти всегда заранее запрограммированы регулярной нечистой подтасовкой - но не относительно тонкостей той или иной картины. В итоге на старт он выходил совершенно обессиленный.

В песнях у него не было ограничений - слава богу, магнитная пленка есть в свободной продаже. Он кричал свою спешную поэзию и этот магнитофонный крик висел над всей страной - "от Москвы до самых до окраин".

За его силу, за его правду, ему прощалось всё. Его песни были народными и сам он был народным артистом, и для доказательства этого ему не нужно было предъявлять удостоверение.

Он предчувствовал свою смерть и много писал о ней. Она всегда представлялась ему насильственной. Случилось по другому: его длинное сорокадвухлетнее самоубийство стало оборотной стороной медали, его яростного желания жить.

Что же до того, что Владимир Высоцкий всячески отмежевывался от движения самодеятельной песни, то, как мне кажется, и говорить об этом не стоит. Он сам с собой расплачивался и сам своё получал. Просто это было его личное дело.

"Я ИЗ ДЕЛА УШЕЛ..." СТИХИ и ПЕСНИ - 1

И снизу лёд, и сверху - маюсь между.

Пробить ли верх иль пробуравить низ?

Конечно всплыть и не терять надежду,

А там за дело, в ожиданьи виз.

Лёд надо мною, надломись и тресни,

Я весь в поту, как пахарь от сохи.