Помоги проекту - поделись книгой:
В то время мы часто ходили в церковь, общались с батюшкой, которого сын любил и боялся как огня. Стоило только ему, когда мы бывали в центре города, увидеть купола «нашего» храма или батюшку, едущего на машине по своим делам, Илья становился тихим, спокойным и послушным на долгое время. Я брала его в храм на всю службу. Конечно, ему было трудно выстоять, к тому же он не понимал ни единого слова из того, что пели или произносили во время богослужения. Маялся, слонялся, сидел на полу или солее, но дожидался Святого Причастия. В такие дни мы устраивали дома праздник, я старалась сделать сыну какой-нибудь подарочек (совсем недорогой) в честь такого радостного события, как Святое Причащение. Не могу сказать, что все походы в церковь проходили гладко. Бывало, он не хотел туда идти из-за того, что не посмотрит любимых мультиков по телевизору (к сожалению, я не смогла должным образом противостать «телевизорной болезни», ибо все его друзья говорили только о героях мультфильмов, и сын не мог устоять против искушения и не посмотреть то, о чем говорят его друзья; единственное, что я могла сделать, так это объяснять сыну, насколько герои мультфильмов «не герои», насколько глуп и зол сюжет, но отвратить от просмотра до конца тогда так и не сумела). Я тотчас же «соглашалась» с его решением не идти к Литургии ради мультфильмов, говоря, что, так уж и быть, в гости к Господу пойду сегодня одна, без него. Он тут же начинал собираться со мною, приговаривая, что мультики подождут, а вот Господь огорчится, не увидев его в храме, да и батюшка будет спрашивать, где же Илюша.
Мой сын стал регулярно исповедываться с пяти лет. Я просила нашего духовного отца начать исповедывать мальчика с этого возраста, поскольку к искушениям добавлялись искушения, и я чувствовала, что с некоторыми из них одной только силой моего убеждения я не справляюсь. Кроме того, с началом регулярной исповеди у нас с сыном возникла некоторая новая форма общения — исповедная, церковная. Как-то так вышло, что и сын, и я стали помогать друг другу не согрешить. В частности, это касалось наших с ним отношений. Вновь и вновь перечитывали с ним Заповеди и в том месте, где речь шла об отношении отцов и детей, пришли к взаимному согласию, что не должны вести себя так, чтобы один раздражал другого (я или бабушка — его), а второй бы не почитал и перечил первому (он —бабушке или мне), поскольку так мы не спасаем, а губим друг друга. И я считаю, что раннее начало исповеди пошло ему только на пользу. С тех пор, прежде чем сделать что-либо, он задумывался, придется ли краснеть на исповеди за то, что было им сделано. Собираясь на службу, я спрашивала его, намерен ли он исповедаться сегодня. Бывало, что сын недоумевал: по его понятию, он не совершал никаких грехов. Тогда садились и потихонечку, спокойно разбирались в том, что и как он сделал. Постепенно выясняли: да, исповедаться нужно непременно, иначе как причащаться с грехами, тем более, что кое-что уже осмысляется им как явный грех..
Конечно же, нельзя говорить, что мальчик полностью осознавал то, что я ему пыталась внушить. Пять или шесть лет —это не возраст серьезных раздумий и о смысле жизни, и о жизни после жизни. Но маленькие дети тем и хороши, что все в их мире имеет реальный смысл. Они как бы живут в некотором мифическом, игровом, нереальном пространстве, в котором тем не менее все достаточно реально. Верно подметил один из современных богословов, что в этом возрасте для ребенка нет ничего противоестественного в том, что, идя по улице, он встретил милого котеночка и Боженьку (священника в рясе, который воспринимается ребенком как Боженька). Может быть, и мои душеспасительные беседы воспринимались сыном как условия какой-то новой игры (да, скорее всего, так и было), но не подобным ли образом возрастают из младенцев мужи, у которых «чувства навыком научены отвергать худое и избирать доброе»? В конце концов, именно из игр дети привносят в свою взрослую жизнь те принципы и умения, которые были не один раз проиграны ими в детстве. По крайней мере, с моим сыном произошло именно так Он взрослел, кое-что отпадало (как отжившее свой срок), но Церковь с ее Святыми Таинствами и Надмирной жизнью только укреплялась в душе ребенка. Ибо не человеческое это, но Божие дело —пасти Своих чад. Мне же оставалось совсем немного —не прекращать однажды начатого воцерковления, пусть и воспринимаемого на том этапе как некий род некой игры. И самой быть в этом. Вместе с сыном.
Мне приходилось видеть и совершенно уникальных детей, которые в три-четыре года оставляли свои привычные занятия ради того, чтобы пойти к иконам и помолиться, просто так, когда никто от них этого не требовал, но как бы повинуясь внутреннему зову. Помолясь, они вновь возвращались к прерванной игре. Мой ребенок не был таким. Но к молитве прибегал достаточно часто. Мог набить синяк перед Пасхальной утреней и, рыдая перед иконами, выпрашивать «незамедлительного исцеления», приговаривая, что пусть Господь и Пресвятая Богородица простят его за то, что он не послушал маму и полез на забор, и теперь вот ходит с синяком, а завтра — Пасха, пусть уж смилуются Они над ним, грешником, и исцелят «по Своему человеколюбию». Синяк не проходил немедленно, но я объясняла мальчику, что если и не исцелилось тело, то он-таки понял, как надо прислушиваться к советам и рекомендациям мамы (или бабушки), а коль скоро он это понял,то и душа его исцелилась от греха. Но чаще всего он в то время молился: «Господи, помилуй!», причем в различных ситуациях: был ли то гнев, обида или радость.
Были, конечно, и многие комичные ситуации, связанные с посещением храма. Так, например, сын однажды с недоумением спросил меня, почему это мы ходим, ходим в гости к Господу, а Господа-то и не видим. Я показала ему Алтарь, Царские, Южные и Северные Врата и сказала, что Господь находится в Алтаре, и Его могут видеть священнослужители за богослужением. В другой раз, ожидая начала освящения пасхальных куличей и яиц накануне Светлого Христова Воскресения, мальчик заслышал в алтаре громкий стук (отец диакон наш был мастер на все руки, видимо, это он там что-то мастерил, готовясь к торжеству). Сидев до этого момента тихо и чинно, Илья встрепенулся и громким шепотом, на весь храм, гак, что все прихожане услышали, тревожно спросил: «Да что же это Господь-то так гневается? Господи, помилуй нас грешных!»
О СЛОЖНОСТЯХ ДОШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА
Мальчик подрастал, и передо мной так же, как и перед ним, стали возникать новые сложности, с которыми раньше нам сталкиваться не приходилось.
Прежде всего, изменился смысл общения со сверстниками. Если раньше они играли вместе, то понятие «вместе» было, скорее всего, пространственной категорией, то есть дети находились в одном игровом поле, но каждый играл в свою игру (это можно наблюдать в любой песочнице: малышей много, но играют они каждый в своё). Теперь же дети были объединены не только пространством, их связывала игра с общими правилами, где каждому отводилась определенная роль, будь то машинки, прятки, догонялки. В этих играх угадывался характер детей: кто-то был драчлив и не умел справиться с эмоциями, кто-то подличал, кто-то постоянно задирал и провоцировал конфликты, кто-то постоянно плакал и обижался, кто-то мог мирно уживаться со всеми. Появились свои заводилы и атаманы.
Илья рос очень общительным, любил играть, и приятелей у него было много. В играх он не лидировал, не дрался, никого не обижал, мог поделиться любой игрушкой. Приятелям его нравилось играть с ним. Однако обиды и недоразумения все же возникали. Я запрещала сыну драться, обзывать, дразнить, и он, так или иначе, старался исполнить мои «предписания». Другим же мальчикам родителями дозволялось многое (в целях воспитания в них пресловутого «мужского характера», а на самом деле жестокости). Были мальчишки и похитрее, которые постоянно «сплетали заговоры» против товарищей и совместными усилиями доводили до исступленно-яростного состояния. Илья был невелик ростом и моложе остальных детей, к тому же он не привык к грубостям, к тому, что его могут обманывать или издеваться над ним. Начались постоянные жалобы на то, что его обидел тот или другой мальчик. Я советовала ему не обращать внимания на обидчиков и обиды. Однако представляю, насколько это было сложно. Советовала не играть с теми, кто выводит его из равновесия. Но и это сделать было сложно: срабатывал негласный закон «стаи», когда все объединялись против кого-то одного и с энтузиазмом старались унизить и обидеть «жертву», которая зачастую выбиралась спонтанно, а не но заслугам. Так что получалось: если не дружить, то не дружить со всеми. При общительном характере сына это было невыносимым. Его детский умишко подкинул ему хитрую идейку: если не можешь справиться со всеми, то справляйся с каждым по отдельности. Так он и стал поступать.
Теперь уже посыпались жалобы на него: он мог спровоцировать ребят на шалость и «умыть руки» (ведь после ругали-то не его, а непосредственных исполнителей), мог кого-нибудь потихонечку раздразнить так, что ему самому попадало, но он сначала терпел, а вскоре на его крики сбегались родители, и от них доставалось, конечно же, драчуну. Мой «ангелок», всхлипывая, только размазывал «невинные» слезки по грязным щечкам. Более того, он мог подкараулить обидчика, с которым находился в «разных весовых категориях», и чем-нибудь ударить из-за угла. Короче говоря, налицо тот случай, когда «дурное общество развращает добрые нравы». Мальчик рос добрым и не сталкивался с ситуацией, в которой ему причиняли боль, как физическую, так и душевную. Реакция ребенка, казалось, была вполне естественной. Конечно же: тебя бьют — и ты ударь, тебя обидели — и ты обидь, тебе сделали больно — отомсти, «око за око, зуб за зуб». К сожалению, это стойкий синдром так называемой детской жестокости, от которой, кстати говоря, и до взрослой жестокости всего полшага.
Я почувствовала, что этак недалеко до того дня, когда я с ужасом могу констатировать: а мальчишка-то мой —подлец. Кроме того, я почти физически ощущала, как сына внутри буквально разрывает на части от внутренних противоречий. Он понимал (из моих бесед), что поступает нехорошо, кроме того, он же христианин, он огорчает Бога неблаговидными своими поступками. Он дорожил нашими с ним отношениями и видел, что я недовольна и сержусь. С другой же стороны, он не справлялся с собою, желание отомстить обидчикам порою становилось главенствующей идеей на долгое время. Слава Богу, Илья всегда воспринимал меня как единомышленника и прибегал ко мне с очередным «коварным планом мести» прежде его осуществления. Если мне и не удавалось отговорить его не мстить и не уподобляться обидчикам, то удавалось хотя бы ненадолго сбить агрессию по отношению к ним и разрядить обстановку. Конечно же, до конца это преодолеть не удается и до сих пор: всегда находится тот, на чьи слова или поступки сын реагирует с откровенной неприязнью и начинает вынашивать планы мести.
Но сейчас с ним намного проще, он уже почти взрослый, разума побольше. В ту же пору мне зачастую приходилось прибегать к угрозам: если, не дай Бог, я узнаю, что он обошелся с кем-то согласно выработанному им плану, то я его попросту накажу. Да, я понимала, что к обиде добавляла обиду. Но тем не менее такой угрозой я выигрывала время, ярость его утихала, а о сохранности наших теплых и доверительных отношений с сыном я могла не беспокоиться, поскольку всегда находила, как сгладить его растерянность от того, что мама не помогает ему наказать обидчика и даже как бы заступается за неприятеля. Приучала его терпеть: он христианин, перед ним живой пример долготерпения Христа, пример терпения мучеников за Христову веру (я много рассказывала ему о них, а он с удовольствием слушал), он всегда должен подражать этому и не искать другого. В конце концов, все то, что он намеревался предпринять, начиная от помыслов, грех. Главное — суметь простить. А уж Господь Сам разберется, кто прав, а кто не прав. И Сам воздаст каждому по его заслугам. Не всегда, но часто такие беседы имели действие.
Другая неожиданная трудность — азартные игры. Дети в нашем маленьком городишке маялись от безделья. Поэтому самым распространенным занятием была игра в карты: в «дурачка», а чаще в «козла». Я не подозревала о том, что сын научился играть в «козла» не хуже, а даже лучше своих товарищей более старшего возраста. Они собирались на чьей-нибудь лавочке, грызли семечки и целыми днями только и делали, что играли в карты. У кого-то всегда не выдерживали нервы от постоянного невезения и проигрышей, и тотчас же завязывалась драка. После очередного побоища Илья, заливаясь слезами, прибежал ко мне и сквозь рыдания принялся объяснять, что Костя «смухлевал», неправильно посчитал очки, и из-за этого Илья оказался в проигрыше. Тогда я сказала, что его расстройство — маленькая крупиночка по сравнению с теми неприятностями, которые непременно следуют за увлечением азартными играми.
Сколько времени и сил было положено на то, чтобы отвратить его (да и Костю) от этого пагубного пристрастия. Последним доводом было, конечно же, то, что игра в карты —это сатанинское развлечение, что придется этот грех исповедывать. Тяжело, с плохо скрываемым неудовольствием, с постоянными оговорками, что играют-то они «понарошку», а не на деньги, но сын подчинился.
Второй вираж азартных игр нам довелось пережить когда, он уже учился в школе: в моду вошли «фишки» (современный эрзац прежних «чики» или «орлянки»), и все подъезды домов и любые более или менее ровные площадки были полны ребятишек, которые без устали колотили стопками разрисованных картонных кругляшек по полу или земле, а потом неизменно дрались. Фишек-то проигранных было жаль. Еле-еле убедила сына, что фишки — бесполезное времяпровождение, которое может быть интересно только глупцам. Ведь для этого занятия не нужно ни ума, ни фантазии, знай себе —колоти и жди удачи. Внушила ему, что гораздо полезнее игра в шахматы: и ум развивает, и спокойная, и вообще... А в шахматы он играл довольно сносно, иной раз выигрывал и у взрослых, имеющих большой стаж игры, хотя на гроссмейстера он, безусловно, не тянул. Фишки — азартная игра, по сути дела,— грех. Уж без этого греха можно как-нибудь прожить и не поддаться на такое нелепое искушение.
Немногим раньше я сама совершила непростительную глупость: поддалась на уговоры
сына, и подарила ему на день рождения игровую приставку «Денди», и прокляла тот день, когда сделала это. Если раньше мой сын бегал к приятелям играть в эту игру, то теперь вся компания собиралась у нас дома. Ребенок забыл покой и сон. Он бросил игрушки, забросил книжки, краски, карандаши и пластилин: все
это «съела» игровая приставка. Оторвать его от электронного наркотика было невозможно. Мы переживали кошмарные дни. У мальчика ухудшилось зрение, он стал нервным, взвинченным, плаксивым. В конце концов, под вопли и рыдания ребенка мы выбросили злополучную «приставку», предварительно тайком что-то там намеренно испортив.
Он еще долго выпрашивал у меня новую «Денди», но я всегда отказывала и отказываю сыну в этом приобретении. Тем более, что он плоховато видит и слегка косит на один глаз, так что явный вред, приносимый сидением за игровой «приставкой», неоспорим, ведь он уже носил очки перед школой после общения с «Денди». Точно так же я не позволяю ему подолгу просиживать за компьютером. Эта машина подчиняет себе даже взрослых людей, дети же вообще не способны ей противостоять. Илья кое-что соображает и умеет пользоваться этой мудреной техникой, он не отсталый ребенок, и я считаю, что на данном этапе его навыков вполне достаточно. Остальное же — соблазн.
Еще одна трудность, с которой довольно часто приходится сталкиваться матерям, воспитывающим ребенка в одиночку, и которую мы совместно пережили с сыном,— это его «прозрение» по поводу того, что с нами не живет его отец. Рано или поздно, но всякий ребенок, растущий в семье без отца, начинает спрашивать о том, а где же папа. Для себя я давно решила, если такой момент настанет, то не стану лгать мальчику и найду такие слова, чтобы он сумел понять причины того, что мы живем с ним вдвоем, то есть без папы.
Задуматься об этом заставил его все тот же Костик, а до этого момента мальчик не спрашивал меня о своем отце. Как-то раз Илья пришел ко мне и заявил, что папа его не любит. Я стала расспрашивать, почему он так считает. Отец виделся с сыном (с ним, как и со всей его родней, я сохранила добрые отношения), покупал ему нужные вещи, присылал какие-то деньги, к тому же Илья не испытывал стойкого желания постоянно видеться с ним. Об отце он вспоминал и расспрашивал редко, и расспросы не касались причин разрыва семейных отношений. Спокойно относился сын к сообщению, что в такой-то день мы пойдем в гости к его тете, где будет папа и двоюродный старший брат Артем. Вот к Артему он испытывал сильную привязанность и прямо-таки благоговел перед ним. Мальчик без умолку тараторил о том, как они с Артемом замечательно проведут время и как ему нравится общение со старшим братом. Об отце же, о встрече с ним, упоминал лишь вскользь. И так было всегда.
А тут приходит ко мне с таким вопросом, любит ли его отец. Выяснилось, что Костя навел его на мысль о том, что Костин папа любит Костю и живет с ними, а вот Илюшин папа не живет с нами, поскольку не любит Илью. Я сказала мальчику, что это не так, что папа, конечно же, любит его. Но этим не кончилось. Вскоре за расспросами они пришли ко мне вдвоем с Костиком, и мне пришлось в развернутом виде рассказывать ребятам, что отношения между родителями и детьми несколько иные, чем отношения мамы и папы между собой. Сказала, что в жизни взрослых людей, к сожалению, случается и так, что они ведут себя, как малые дети: спорят, ссорятся и не хотят понять и простить один другого. Результат, конечно же, плачевен: мама и папа перестают любить друг друга и не могут найти способа помириться. Тогда они расстаются, хотя это и вряд ли разумно. Но своих детей, даже расставшись, родители продолжают любить.
Илюшин папа, в частности, не живет со мною, но он, вне всякого сомнения, любит своего старшего сына (к тому времени у бывшего мужа была новая семья, где родился его второй сын —Роман), он, в меру сил, заботится об Илье, напомнила мальчику, какие хорошие подарки папа ему всегда дарит, как по-доброму они всегда общаются при встречах. Костик унялся и больше не изводил Илью разговорами о мнимой нелюбви его отца к нему. Но Илья еще долго вел со мной беседы о том, чтобы позвать папу назад.
Я приводила ему доводы, что этого сделать невозможно, поскольку сейчас у отца другая семья, в которой растет маленький ребенок Мой сын предложил забрать папу вместе с ребенком, а маму единокровного братца отправить «в ее деревню». Еле-еле убедила сына, что эта женщина ни в чем не виновата, что она появилась в жизни отца после того, как мы расстались. Сказала, как мне жаль, что мы расстались с его отцом, но если прошло так много времени и мы по-прежнему врозь, значит ничего уже исправить нельзя, как ни жаль. Отец живет своей жизнью и растит ребенка, а ты у меня уже вырос, скоро пойдешь в школу, да и с папой ты видишься и общаешься довольно часто. Отец брал Илью на выходные дни к себе в гости, они ходили с ним и младшим братом развлекаться в Парк отдыха. Впоследствии, когда мы с сыном и бабушкой сменили место жительства, его отец приезжал к нам несколько раз и мог провести с сыном какое-то время. На этом мальчик успокоился, и теперь такие вопросы не возникают.
Когда сын был еще грудничком, я решила, что буду воспитывать его в целомудренном отношении к человеческому телу. Я знала, что нам не миновать того времени, когда сын (как и все дети) разделит мир пополам, руководствуясь принадлежностью людей к мужчинам или женщинам. Он рано стал понимать, что он и дедушка — мужчины, а мы с бабушкой — женщины. Пока еще по тому, что мужчинам присуще выполнять свои определенные обязанности по дому, а женщинам — свои (впрочем, все всегда друг другу в чем-то помогали).
Однако никто из нас, взрослых, не заострял внимания ребенка на области пола. Мальчик знал, что когда он вырастет, то у него выпадут молочные зубы и вырастут новые, крепкие. Он знал, что у «больших» дядей ноги, руки, грудь покрыты волосами, что у них растет борода и усы и что с ним будет то же самое, когда он вырастет.
Однако мы все же пережили момент напряженного исследования сыном своего мужского начала. Было такое время, когда каждую свободную минуту он рассматривал и ощупывал —что же там обретается в его трусишках. У него не хватало хитрости выбирать для этого занятия укромные уголки, и я могла обнаружить его, увлекшегося созерцанием собственных «прелестей», едва ли не посредине двора или кухни. Я не кричала и не одергивала его, но предлагала заняться чем-нибудь, что могло отвлечь его от прежнего занятия. Точно так же поступала и бабушка.
Конец «исследованиям» положил мой добрый знакомый, к которому я обратилась за советом и помощью. Взрослый мужчина однажды сказал моему мальчику, что пора бы и прекратить физиологические изыски, поскольку от этого может исчезнуть «мужская сила». Как рукой сняло. Сын мой образумился и успокоился тем, что уже успел рассмотреть (хотя, конечно, он не понимал смысла слов «мужская сила»). Он перестал исследовать себя. Даже гигиенические процедуры, которые проводились им с особой тщательностью, не вызывали в нем напряженного интереса к себе. И слава Богу.
Он подрос и стал спрашивать меня, откуда берутся мысли, что стучит в груди, куда попадает еда, которую он съедает. Я «на пальцах» объясняла ему то, как устроен человек. Когда же мальчик подрос еще, то я показала ему некоторые иллюстрации из анатомического атласа, рассказала о необходимости беречь здоровье, поскольку здоровый организм —это Божий дар, и небрежное отношение к такому великому дару — недопустимая, непростительная ошибка, это грешно. Точно так же бережно нужно относиться и к здоровью другого человека и ни в коем случае не наносить вреда себе или другим неосторожными и необдуманными действиями и поступками.
Недалеко от нашего дома находился дом для престарелых и инвалидов. Мы часто видели калек, одиноких и брошенных всеми, принятых на попечение государства. Мальчик видел, насколько несчастны эти люди и насколько они лишены тех возможностей, на которые здоровый человек внимания своего и не обращает Инвалиды слепы, глухи, без рук, без ног, недвижимы. С ними произошел несчастный случай или они сами были неосторожны с собой. Сын мог видеть, как важно человеку оставаться здоровым. А когда ему случалось замыслить какие-нибудь дела, связанные с риском для здоровья, и он приходил ко мне за помощью или за разрешением и настаивал на том, что все же поступит по-своему, то я напоминала ему про какого-либо калеку из дома престарелых, говоря, что он может стать таким же, если претворит свой замысел в жизнь. Это помогало. До определенного времени «анатомических» и «физиологических» трудностей не возникало.
Но вот однажды я застаю сына в неизменной компании все того же Костика, когда они, противно хихикая, рассматривают Большой анатомический атлас. Я тихонько подглядела, что же вызвало такое безудержное «веселье». Оказалось, пищеварительная система. Вернее, её конечный пункт. Нужно сказать, что отец Кости работал патологоанатомом, и Костя был намного просвещеннее моего сына во многих вопросах. Однако отношения в его семье — отдельный разговор.
Тогда же я застала их за таким рассматриванием, которое извращало нормальное отношение к органам человеческого тела. Безусловно, я спокойно спросила, что мальчики увидели смешного. Они, смущаясь, ответили. Тогда я вновь спросила: смешон ли им палец, глаз, щека или волосы. Отчего же не смешны? Это такие же органы, как и тот, что вызвал у них смех. Ведь у человека нет ничего бесполезного. Ртом люди едят, а не будь «конечного пункта» — на чем тогда сидеть-то, да и все отходы извергались бы тем же путем, что и вошли. Приятно, не правда ли? Грудью женщина кормит младенчика, и это почтенный орган, без него малыш может или умереть, или начать болеть. Не будь у человека органов, посредством которых отводится из организма моча, он умер бы от разрыва мочевого пузыря. В человеке нет ничего ненужного или смешного, человек устроен совершенно, и смеяться над устройством организма — своего рода психическое заболевание или глупость. Ребята молчали.
После того, как Костя ушел домой, я продолжила с сыном разговор на предмет анатомии. Я напомнила ему о том, что человек - особое творение Божие, что Господь изваял человека Своими Пречистыми Руками непосредственно «по образу и подобию» Своему. Господь продумал и сотворил в человеке все: от волосков на макушке до ноготка на мизинчике ноги. Все, что сотворил Господь, нужно и чисто, поскольку Бог творил человека, зная, чему послужит тот или иной орган. Господь — наш Отец. Он Чист, чисты Его помыслы о человеческом теле, чисто то, что Господь сотворил. Грязными и непотребными делают органы человеческого тела те, кто мыслит о нем грешно и нечисто. «Вспомни,— сказала я мальчику,— Сам Господь Иисус Христос носил такое же тело, как и мы. Он ел, пил, словом, Его Пречистое Тело функционировало так же, как и наше. И он — Святой, Великий, Всемогущий, Безгрешный — не погнушался вочеловечиться и жить, как простой смертный человек. У Него была Мать, Которая родила Его, кормила Господа грудью, пеленала и купала Его Маленькое Тельце. Богородица — тоже человек, как ты или я. А ты, получается, вздумал смеяться и над этим!»
Моя пламенная речь возымела действие. Теперь к человеческому телу сын относится ровно и спокойно, без всякого грязного хихикания. Однако он следит, чтобы чужой взгляд не осквернил своим прикосновением «его» женщин (маму, бабушку и теток): всегда предупреждает (по телефону или забегая домой заранее), что сейчас придет в гости со своим другом, нет ли, случаем, в доме не полностью одетых дам? И я благодарна ему за эту заботу и предупредительность.
Не было никаких аистов, магазинов, капустных грядок или крапивных кущ. Когда мой сын спросил меня, откуда он появился, то я сказала, что он родился из меня. Этот ответ вызвал лавину обычных для этого случая новых вопросов. Где он жил во мне? Где он был, когда я была маленькой? Как он ел? Чем дышал? И тому подобное.
Я сказала Илюше, что сначала он был совсем крошечным, меньше своего ноготка, а потом рос, рос, вырос и родился. Что рос он у меня в животике, ему там было тепло и уютно. В рассказе о том, каким образом он питался, пригодились прежние познания о том, как питательные вещества поступают из еды в кровь мамы, а потом через кровь мамы — в кровь ребеночка. Ротиком ребеночек не ест, он живет за счет того, что съедает мама, показала ему пупочек, как след того органа, которым связаны мы с ним были и посредством которого он ел и дышал. Рассказала, что, если крошечке чего-то не хватает, мама чувствует это и ест то, что хочет ребеночек. Я показывала ему свои фотографии, на которых я была еще «с животом», а он все удивлялся, как он, такой огромный, мог во мне поместиться. С тех пор он с каким-то трепетом относится ко всем беременным женщинам, приговаривая, что вот, в животике у очередной мамы живет маленький ребеночек, который ждет встречи со своей мамочкой. И мамочка ждет-не дождется, когда же родится малыш.
Спрашивал, трудно ли мне было его родить. Да, мой мальчик. Мамам всегда очень трудно и больно родить ребеночка. А если она и идет на такие муки, то лишь потому, что любит своего малыша и хочет, чтобы он у нее был. Илья интересовался, а кого хотела я —девочку или мальчика? Ну конечно же, я хотела мальчика, то есть, тебя.
Сложнее было с ответом на вопрос, где он был до того, как родился, или тогда, когда я была маленькой. Честно сказать, я не знала, что ответить. В конечном итоге сказала сыну, что он просто ждал, когда я вырасту и смогу вырастить его в себе. Сказала ему, что не знаю, где он был до того, как родился, потому что это может знать только он сам или Господь Бог. Но если он не рассказывает мне об этом дивном месте, значит, сам забыл о нем. Он посожалел, что не помнит о том месте, где был до того, как родился, но надеялся вспомнить.
Мой мальчик очень любил и любит младенцев и всегда мечтал о том, чтобы у него родились брат или сестра. Но я ничем не могла ему помочь, поскольку одной меня для этого было, конечно же, недостаточно. Тем временем у моей двоюродной сестры родилась девочка. В один прекрасный день Илюша встретил меня у ворот с громкими восторженными криками о том, что к нам приносили маленькую Настеньку, и у нее: «Представляешь, мамочка, пальчики такие малюсенькие, прямо, как настоящие!». Рассказам о новорожденной троюродной сестричке не было конца: какие у нее глазки, какие бровки, как она чихает и как спит —буря восторгов. Следом был задан вопрос, кто старше: я или тетя Наташа (мать Настеньки). Я была старше. И тогда мой сын вознегодовал. Тетя Наташа моложе, но сумела родить девочку, а я старше, опытнее, но не смогла! Я объяснила, что мама — как поле, если в нее упадет семечко, то оно прорастет, и тогда родится новый человечек, братик или сестричка. Но вся беда в том, что поле у нас есть, а вот с семечками похуже. Сын принес мне горсть подсолнухов и заставил съесть. Потом поинтересовался, родится ли теперь у нас ребеночек. Нет, золотко мое, не родится. От подсолнушка родится подсолнушек. Человечек родится от человеческого семечка.
Периодически сын выпытывал у меня, можно ли родить ребенка в машине? В больнице? На огороде? А поскольку все это у нас имелось, то он предлагал мне пройти и родить ему брата или сестру (а лучше — близнецов) «немедленно», поскольку он «уже устал ждать». Но я показывала ему на свой живот и говорила, что, к сожалению, сегодня там никого нет. Обязательно скажу, когда будет. Вздыхал и обещал еще немного подождать. Ему так хотелось быть старшим братом! Хотя он и ревновал меня немного к несуществующему младенцу, но как-то вяло, поскольку я заранее (на всякий случай, вдруг да выйду еще замуж?) объяснила ему, что он навсегда останется для меня первым и долгожданным сыночком, светом в моем окошке, сердцем моего сердца, надеждой и опорой. На том и порешили.
Хочу сказать, что и сейчас он с огромным удовольствием возится с малышами. Он снисходителен к ним и балует их. Детвора может буквально «вить веревки» из него, он ни в чем не может отказать маленькому человечку. Всегда очень терпелив, даже с теми, кто капризен и надоедлив. Просто, в случае особой капризности может по-мужски пообещать спокойным и уверенным тоном, что сейчас снимет с вредного человека штаны и «всыплет» крапивной. Помогает. Мне с моими подругами всегда интересно наблюдать такие «воспитательные моменты». После Илья может часами рассказывать о проделках малышей, о том, какие они забавные и интересные. Соседские мамы и бабушки не боятся оставить с ним своих ребят, и сейчас бывает так, что Илья по вечерам спускается этажом ниже к младшему другу, чтобы почитать ему вечернюю сказку, если вдруг у того не оказалось никого из взрослых дома, может встретить мальчика из школы и помочь выполнить уроки. Также волнуется, если младший приятель начинает общаться с дурной компанией, старается ему объяснить, что такая дружба неполезна.
Но, зная уже в общем, как появляются детки и видя, что я по-прежнему не выхожу замуж, сын все же мечтает о младшеньком. Опять говорю ему, что на все Господня воля. Не получится с младшеньким, пусть дожидается своих детей. Мой ребенок считает многочадие великим счастьем и с восторгом говорит о тех семьях, где много детей. Пока вот так.
О том, что мой сын — фантазер, я поняла еще тогда, когда ему едва сравнялось три года. Он не просто «почемучкал», из него постоянно сыпалось «а если...». Причем, по глазам было видно, что в его мозгу осмысливается та ситуация, которую он сам себе придумал. Что будет, если к нам придет страшный волк? А если нет волков, то медведь? А если и медведей нет, что будет, если к нам придет страшный зайчик?
Он подрастал, и я слушала, как он, играя, разговаривает сам с собой, на ходу придумывая сюжет игр, причем такой уморительный и невероятный, что я задыхалась от едва сдерживаемого смеха. Маленьким он был совершенно бесхитростным. Никогда не услышишь, что «это не я сделал». Сделал и сделал.
Хитреца стала проскальзывать с возрастом. Он быстренько уяснил, что кое-когда можно обмануть, и теперь зачастую стал упорно стоять на том, что это набедокурил кто-то другой, но никак не он. Быть может, я максималистка, но даже такой маленькой лжи ему не могла позволить. Я неоднократно усаживала его рядом с собой и говорила, что если он в чем-то не прав или провинился, то мы вместе сможем найти выход из создавшегося положения. Но если он придет и солжет, то я не буду помогать разрешать ситуацию, да и за ложь строго накажу.
Не сразу, но дошло.
Когда он стал старше, я объяснила ему духовную подоплеку лжи, сказав, что отец лжи —дьявол, и то, что, солгав, лжец делается соучастником дьявольских козней. Сказала, что неправдой лжец лишается Божьей помощи и огорчает Бога. Еще попозднее добавила, что человека обмануть порою очень просто. Но Господь-то все видит. От Него не скрыта ни единая мысль, и об этом нужно помнить. Опять же, Илья сам знает, что ложь —это грех, который надо исповедать. Так что гораздо проще сказать обо всем честно мне, и мы вместе решим: что теперь делать и как дальше быть. Конечно, стыдно признаваться в собственных неблаговидных поступках, но гораздо позорнее умножать неправду и укореняться в грехе. Ну, сделал ты что-то не так, и каяться придется только в одном. А если соврал, стараясь оправдаться, то сколько всего добавляется: и твой неблаговидный поступок, и ложь, и обман матери, и то, что ты кого-то оболгал, стремясь выгородить себя. Посмотри, казалась бы, такая маленькая ложь, на которую поддались Адам и Ева в раю, и вот, к чему она привела. К смерти привела. Мы же с тобой читали и Библию, и Евангелие, и знаем, что урок наших праотцев —назидание всем нам. Чтобы мы не лгали, не становились бы детьми того, кто отец лжи.
Не хочу сказать, что мы изжили ложь до основания. Но, тем не менее, лгать он у меня не умеет. Всегда можно распознать, когда он врет, и спросить, а как же было на самом деле? Он как будто бы ждет этого вопроса и не скрывает истинной картины событий. У меня нет основания не доверять ему, и теперь, когда он говорит, что не делал чего-то, в чем его обвиняют, то значит —точно не делал.
Однако как был фантазером, так и остался. Такое иной раз насочиняет, что диву даешься. Тогда включаюсь в предложенный сценарий событий и начинаю придумывать еще более фантастические события. Вместе смеемся. Я не мешаю ему фантазировать, слежу только лишь за тем, чтобы не было фантазий на воинственные темы.
Иногда сын заявляет мне, что ему снятся «пророческие» сны (как, например, ему приснилось, что мы пойдем в лес, и мы на самом деле пошли). Опять долго беседуем с новоявленным «провидцем». Говорю ему, что снам верить нельзя, что это суеверие, что через них лукавый вводит человека в искушение и прельщает его. «Пророческих» снов стало гораздо меньше. Почти что совсем пропали.
ОТ СЕМИ ДО ДЕВЯТИ
Мой мальчик очень боялся идти в школу. Боялся, что не справится, что будет учиться плохо, на «двойки». К тому времени он умел читать, писать печатными буквами, считать и производить несложные арифметические действия. Однако момент начала его учебы совпал с моментом начала моей учебы в вузе. Сын остался с бабушкой в другом городе, а я уехала в Москву, где и поступила учиться. У меня не было возможности забрать сына с собой. И мы страдали друг без друга в разлуке долгих девять месяцев.
Илья оказался смышленым и добросовестным учеником. Те трудности, которые возникают у всех первоклашек, были и у него, и у нашей бабушки. Он приходил домой, садился делать уроки, и не было никакой возможности попытаться в чем-то его поправить или помочь: «А Галинпална говорила нам делать так!» — и все тут. Мы обговорили с бабушкой эту ситуацию по телефону и решили, что будет лучше отдать нашего ученичка в группу продленного дня. Это спасло. Все уроки были выполнены чисто и аккуратно, он приносил домой только хорошие отметки и перестал сражаться с бабушкой на предмет того, что она «не знает, а Галинпална сказала...».
Мы занялись переездом тогда, когда сын пошел во второй класс. Я забрала его к себе в Подмосковье. Нашлись добрые люди, которые терпели наше присутствие в их семье целых полгода Христа ради, а до этого целый год у них жила я одна.
Не могу сказать, что наше проживание в чужом доме было безоблачным. Да иначе и вряд ли могло быть, ведь мы все такие разные, каждый со своими «неровностями» и «шероховатостями». Это понимала я, как и то, что живем мы вместе только благодаря милости добрых людей. Маленькому ребенку многие позиции незнакомых взрослых людей были попросту непонятны. Конечно же, он привык к несколько иному семейному укладу, чем тот, в котором ему пришлось жить теперь. Я уже училась на втором курсе института, уезжала из дома рано и приезжала иногда поздно. Дорога в Москву и обратно занимала у меня по четыре часа ежедневно.
Сын пришел в новую школу, переехал в новую местность, ему пришлось жить в новой обстановке. Все это было трудно. Ведь чтобы обзавестись друзьями или хотя бы приятелями и привыкнуть к новым условиям жизни, нужно какое-то время. Пока же вступил в действие негласный закон обращения с новенькими. Безусловно, находились дети, которые хотели подружиться с новичком. Но были и те, кто с напряженным вниманием выжидали малейшего его промаха, чтобы тут же затеять свару. Пригодились уроки, преподанные ему в детстве, сын смог не ответить дракой на провокации новых знакомых, сумел не рассориться ни с кем, но и тесно подружиться с кем-либо острого желания у него не возникло. Хотя приятели и появились, но постоянного друга и единомышленника не нашлось. Не потому, что сын замкнут на самом себе. Просто не совпали взгляды на жизнь, хотя поводы для кратковременных отношений возникали постоянно, находились общие интересы, но в крепкую дружбу они так и не переросли.
Учился сын и на новом месте легко и успешно. Ему без напряжения давались школьные дисциплины, а время после уроков, ожидая моего возвращения с учебы, он проводил все в той же группе продленного дня. Однако на меня вскоре посыпались жалобы педагогов: мальчик очень быстро «расправлялся» со всеми своими заданиями и от скуки начинал мешать остальным детям выполнить положенный урок Тогда я стала просить учителей загружать его дополнительно. Тем не менее, сын успевал повсюду: делал обычное задание, дополнительное, соседский вариант и вновь мешал всем остальным заниматься. Еле-еле упросила педагогов дать ему задание посложнее, чтобы он мог подольше посидеть и подумать. Поговорила с сыном и попросила его вместо баловства помочь тем, кто чего-то не понимает или не успевает с заданием. Это выручало.
Но наша поселковая школа расхолодила моего ребенка: здесь не требовали от учеников опрятности при выполнении работ, в тетрадях была такая грязь, что я приходила в ужас от того, каким образом тысячу раз перечеркнутая и исправленная работа могла быть оценена на «отлично». Тем не менее это было фактом. Конечно же, я сражалась с сыном за чистоту и опрятность в тетрадях, но не всегда успешно. Ведь действительно: зачем стараться, если важен не процесс, а результат.
Однажды сын пришел из школы хмурый и сердитый. На мои расспросы ответил, что одноклассники дразнят его бомжом за скромную одежду. Состоялась долгая беседа. Одежда моего сына не была модной, тем не менее одет он был современно, но достаточно скромно. Я не позволяла надевать ему спортивный костюм на повседневные школьные занятия, когда не было уроков физкультуры, не носил он футболок и свитеров с изображениями зверских физиономий авангардных певцов, я не позволяла ему «фанатеть» и наряжаться в одежду фанатов футбола или рок-групп.
Конечно же, он не всегда внимал мне и просил купить ему то или иное сверхмодное «облачение». Я никогда на это не соглашалась, то пуская в ход убеждения, то приводя в пример любимых им людей (интеллигентных и воспитанных, одевающихся с неизменным хорошим, классическим вкусом), когда и это не помогало и продолжались настойчивые просьбы «купи-купи», то находился всегдашний (для того времени) аргумент для отказа: нет денег. Мне нужно было выиграть время и дождаться того момента, когда острое желание иметь такую же вещь, как и у сверстников побогаче, немного утихнет, и я смогу убедить сына в том, что на самом-то деле такая вещь не принесет ему пользы. Речь идет, конечно же, не о джинсах или кроссовках, а о разного рода расхлябанных штанах, болтающихся до колен, не заправленных рубашках или футболках, высоких ботинках на толстой подошве, словом, обо всем том, что создает в одетом подобным образом человеке соответствующий настрой.
Мне удалось убедить моего ребенка, что ему вполне достаточно той одежды, которую он носит Ибо не от одежды зависит, хорош человек или плох, не одежда подчеркивает твою оригинальность и твое отличие от других. Не внешний вид — критерий неповторимости. Представь себе, ведь ты — один-единственный в своем роде, такого, как ты, никогда раньше не было и никогда больше не будет. Нет такой же точно второй души, второго ума, второго образа мыслей и чувств. Ты уникален сам по себе, от того, каков ты внутри, а не в зависимости от одежды. Ведь есть на свете и близнецы, и люди —двойники других людей. Но это только внешняя похожесть. Внутри, душою, каждый человек неповторим. А поэтому не стоит искать себе неординарных нарядов из-за боязни «слиться с толпой» или же стремиться отождествить себя посредством одежды с теми, кто считает себя «не такими, как все».
Однако одежда может расположить человека к тому или иному поступку. Ведь дико будет видеть врача, ходящего по поликлинике в ботинках на платформе с высокой шнуровкой и болтающейся «комуфляжке», с зелеными волосами и с серьгой в носу. Так же дико видеть военного или милиционера в таком же виде. А эти люди являются для нас примером честности, собранности и надежности. Мундир обязывает ко многому. Значит, внешний вид может играть какую-то роль в поведении человека. Или же просила предположить, возможно ли представить, например, священника (даже когда он находится вне храма, дома) в супермодной одежде или христианского подвижника в таком же наряде (если, конечно, последний не взял на себя подвиг юродства Христа ради). Ты бы стал ходить к такому священнику на исповедь? Поверил бы в истинность подвижничества? Нет, нельзя такого представить, нельзя и верить. А почему? Да потому, что такой вид называется одним словом: непотребный, или по другому: «расхристанный», значит: нехристианский. Вот и весь разговор.
Сын на время приумолк, задумался. Но вдруг стал считать, что из одежды я купила себе, а что —ему. Эта борьба длилась довольно долго. Я понимала, что он не в состоянии противостать искушениям, его сверстники были, в большинстве своем, из зажиточных семей, где все силы были положены родителями на то, чтобы стяжать достаток. При этом дети, в сущности, были брошены на улице, выискивая себе занятия одно хуже другого. Но зато они были одеты с головы до ног во все самое-самое. Мальчишка мой достаточное время нервировал меня, до тех пор, пока я однажды не выдержала: достала из сарая юбку, которую носила, наверное, еще сказочная баба Яга (грязную и рваную), нашла кофту под стать юбке, стоптанные туфли и после очередных «вещевых» претензий надела все это «добро», встретив сына из школы. Он был в шоке. Оторопело спрашивал меня, зачем я
Но и вспыхнувший «вещизм» был не самой большой трудностью для нас с сыном.
К тому, что я решила получить высшее образование в довольно позднем возрасте, люди относились по-разному. У меня, с Божьей помощью, все получалось: у нас не было постоянного дохода, тем не менее, мы не голодали, я успевала и учиться, и подрабатывать, сын мой был чистенько и опрятно одет, накормлен, хорошо учился и не создавал никому особых хлопот Многие люди видели наши трудности и старались помочь кто словом добрым, кто делом.
Однако, к сожалению, нашлись и те, кого наше нелегкое благополучие раздражало. Особенно раздражали наши отношения с сыном. Мальчик был достаточно послушен, стремился помочь мне: по моей просьбе выносил мусор, мог сварить картошку, дожидаясь меня домой, чистил и мыл посуду (не беда, что потом я перемывала), с соседями был приветлив, всегда здоровался со всеми, мог поговорить на общие темы со старушками, помогал им поднести сумки, перевести через дорогу, подняться по лестнице. Практически все, кто успел познакомиться с Ильей, за глаза хвалили его.
Конечно же, у него случались и свои капризы: он мог поворчать, поупрямиться, но все же сделать просимое. Мы с ним очень сблизились после разлуки. Часто ходили в лес за грибами и за ягодами, вместе копались на огороде, зимою бегали играть в снежки, вместе катались с горок на санках и лыжах. Сын всегда звал меня на каток или на лыжню, старался вовлечь во все свои детские забавы, и я, если не была занята хлопотами по дому или своими уроками, «не отказывала ему в этом (не отказываю и сейчас).
Мы подолгу весело возились в сугробах или «гоняли» футбол, затевали радостную возню дома. Нам всегда было о чем поговорить и чем заняться: играли, читали, клеили, рисовали, варили суп на костре, пололи грядки, рыбачили, просто ходили гулять и секретничать. Да мало ли найдется поводов к тому, чтобы любящие друг друга люди проводили время со взаимным удовольствием. Я всегда понимала, что во многих мальчишеских играх необходим отец. Но, коль скоро такового в наличии не было, то место отца в забавах и играх сына всегда занимала я.
Мне было в радость пообщаться с ребенком лишний разок, а для сына я была предметом его беспредельной гордости: у кого еще мама может забить гол «в десяточку» самому лучшему вратарю дворовой команды? Чья еще мама бегает по баскетбольной площадке и, совместно с сыном, выигрывает у всех подряд, чья еще мама может вернуться домой с горки, как снежная баба, или поспорить с собственным сыном, чья очередь (моя или его) теперь кататься на единственных коньках? Нам всегда было хорошо друг с другом. Мы и сейчас очень часто затеваем веселую возню или рассказываем друг другу смешные истории, и оба очень любим такие минуты, и оба стараемся выкроить время и изыскать возможности для такого доброго времяпровождения.
Однако, хотя я понимала и понимаю, что для каждой матери свой ребенок — идеальный, что он самый лучший, тем не менее никак не могла согласиться с мнением некоторых «доброжелателей» из числа новых знакомых, что непосредственность Ильи —это лицемерие, что его доверчивость — это хитрость, что он вообще плохо воспитан, что он порочен и лжив, словом, мне настойчиво «рекомендовали» всмотреться в своего сына и вплотную заняться его перевоспитанием. Конечно же, я прекрасно понимала, что такие разговоры, вероятнее всего,—это способ обидеть меня, поскольку, видимо, и я что-то делала не так, как кому-то того хотелось бы или как было заведено.
Тем не менее, я не могла оставить подобные обвинения в адрес моего сына безо всякого внимания. На наших отношениях с ребенком это никак не отразилось, но «про себя» я стала задумываться: вдруг из-за своей «слепой» материнской любви я и в самом деле не вижу того, что мой ребенок плох, невоспитан, порочен и лжив, что он испорчен, как говорится, до мозга костей. Я напряженно анализировала поведение мальчика, старалась быть к нему (в мыслях своих) как можно более строгой и критичной. Сделать это было непросто. Не подозревать же мальчика во всех смертных грехах. Но если согласиться с мнением «доброжелателей», то получалось, что мой сынишка — исчадие ада. Я не хотела в это верить и не верила, не поддавалась на провокации, предпочла молча выслушивать рассуждения иных и прочих о неэффективности моего воспитания. Господь свидетель моим словам: прекратить подобные поползновения не было никакой возможности. Пока что не было.
Каждый новый день приносил нам новые сложности. Все теми же «доброжелателями» практически ежедневно мне преподносились поступки моего сына в чудовищном истолковании. Мне стоило огромных трудов, сохраняя внешнее спокойствие, выбрать время для бесед с сыном, я исподволь выясняла его отношение к тем обыденным ситуациям, в которых поведение сына было представлено мне как недостойное или подлое. Кроме того, мы общались с его товарищами, и передо мною вырисовывалась реальная картина перевернутых «доброжелателями» обыденных событий. Я поняла, что мальчика намеренно оговаривают и, как ни странно, успокоилась.
Однако Илья не мог не догадаться о происходящем. Если бы эти люди старались задевать только меня! Но ведь доставалось и мальчику. А изолировать сына от них я не могла. Я просила прощения у тех людей, которых раздражала, просила и Илью непрестанно извиняться за то же самое, в надежде на то, что «гонения» на ребенка прекратятся, но, видимо, никто не собирался нас «прощать». У меня хватало разума лишь на то, чтобы уговаривать мальчика не злиться, не мстить, не говорить обидных слов в ответ, а терпеть и прощать, не обращать внимания, не воздавать злом за зло. Мы оба измучились, но ничего поделать я не могла.
Последствия вмешательства чужих людей в нашу с сыном жизнь мы оба переживали очень долго. Я внушала ему мысль о том, что не следует помнить зла, надо забыть о причиненных обидах, выкинуть из памяти воспоминания о пережитых неприятностях, как дурной сон. Но в нем все кипело от несправедливости, что ж, я прекрасно понимала все его чувства. Вместе с тем он сделался каким-то настороженным, стал бояться, что его могут вновь обидеть, обделить или причинить иную боль. Он не говорил об этом, но об этом кричало все его поведение: сын был внутренне «взъерошен» и агрессивен. Все происшедшее сказалось и на мне. Я тоже стала срываться на ребенка за его упрямое желание сделать или сказать что-либо в отместку обидчикам, от бесполезных просьб перестать мучить себя и меня дурными воспоминаниями, короче говоря, мы оба были измотаны до предела. Я так боялась, что он закоснеет в своих негативных чувствах! Единственное, чему он мог подчиниться, так это моей просьбе при каждом недобром помысле в адрес клеветников молиться Иисусовой молитвой. Я не знаю, как долго и как часто он это делал, но результаты стали сказываться. Теперь он не вспоминает о причиненном зле, а если и вспоминает то с иронией, дескать, стоило ли так огорчаться из-за того, что кто-то что-то сказал. Бог-то, Он все видит и знает. А это главное.
В те непростые для нас дни Господь протянул мне и моему ребенку Свою милующую и спасающую руку, и, приняв Ее, мы оба нашли себе и утешение, и скорое разрешение многих проблем.
Настало время рассказать о том, что стало главным в нашей судьбе и теперь во многом определяет наши с сыном отношения (Господи, помоги сохранить нам сие навсегда, укрепи и направь нас, грешных!).
Едва окрестившись, когда ему было всего три годика, сын заявил мне, что вырастет и станет батюшкой. Помню, что в то время мальчика покорила сама личность его крестителя. Он был, по истине, великолепен: исполинский рост, большая борода, огромные мудрые и добрые глаза, приветливая улыбка. Сын был просто очарован им и, в особенности, его черной рясой. Когда мальчик рос, мы часто вели с ним беседы на религиозные темы, ходили к исповеди и причащались. Не всегда охотно (ведь просыпаться приходилось рано и ехать далеко), но малыш семенил за мною по утру в храм, то радостно щебеча, а то и противно подвывая. Однако в храме все становилось на свои места: бывало, он помогал бабулям присматривать за подсвечниками, а наш молоденький (лет девяти) алтарник Ванечка персонально здоровался с Ильей, хотя народу в собор всегда стекалось много. Мой духовный отец, настоятель храма, вскоре предложил мне приводить моего мальчика в алтарь с тем, чтобы Ванечке выросла достойная замена. Однако Господь решил все иначе. Вскоре мы переехали. На новом месте я стала заставлять Илью учиться читать по церковно-славянски. С неохотой (ведь бегать-то хочется сильнее, чем сидеть и учить непонятные слова), но он потихоньку начал заниматься. Я ему помогала, когда видела, что он в чем-то затрудняется.
В нашем (теперь уже —нашем) поселке была маленькая, древняя часовенка. Община реставрировала ее собственными силами. Вначале (то есть в советский период) часовенка была загаженным и заброшенным зданием старой почты. Ее отмыли, вычистили, выскоблили, привели в божеский вид. Достроили алтарь, оштукатурили, настелили мраморные полы (Бог послал благодетелей), вставили красивые новые рамы с узорчатыми железными решетками, а местный иконописец написал иконы. Наш храм преобразился, он был маленький, но очень благостный и аккуратненький, а стараниями общины стал таким благолепным, как пасхальное яйцо работы Фаберже. В нем постоянно служили молебны, а вскоре стали служить и Божественную Литургию.
Но в ночь на 24 февраля кто-то поджег наш храм. Он сгорел почти до основания, целыми остались только держащиеся на честном слове стены, да чудесным образом сохранились Евхаристические сосуды и икона Богородицы «Владимирская». Ее откопали на пепелище под завалами сгоревших бревен и потрескавшегося от жары мраморного пола. Пресвятая Богородица сберегла Свою икону от пламени, и она почти не пострадала, огонь лишь едва коснулся Ее Пречистого Лика. Община скорбела о потере храма безмерно. Это горе сплотило нас. Однако ужас от свершившегося изуверства не прошел бесследно для нашего настоятеля. С ним, молодым священником, случился инсульт, и впоследствии долгих три года матушка его и многие врачи восстанавливали здоровье нашего батюшки.
Когда все были полны радужных надежд (а община мечтала рядом с часовней построить большой храм), мы поговорили с батюшкой, и он согласился взять Илью в алтарь своим помощником. Но это произошло не так скоро, как нам того хотелось бы. Батюшка болел, его прихожане ездили молиться в близлежащие села. Мы же с сыном ездили в Москву, в Высоко-Петровский монастырь на Петровке. Мы с ним по-прежнему старались как можно чаще исповедываться и причащаться, приезжали к началу службы. А поскольку монастырь еще только восстанавливался, то народу там обычно бывало немного и священники подолгу могли общаться с каждым человеком. Подолгу беседовали они и с Ильей. А когда подходила моя очередь на исповедь, то часто священники, исповедовавшие сына, говорили мне, что у меня хороший мальчик, и пока что мне не в чем упрекнуть себя или его, убеждали меня не быть с ним слишком строгой. Утешали нас в наших напастях с «доброжелателями», давали советы, как воспитать в себе смирение и кротость для терпения трудностей, как умерить гордыню, как научиться благодарить Бога за всякое ниспосланное испытание.
Не могу сказать, что все поездки в монастырь были легкими. Иногда во время службы Илью «разбирало», и он начинал подвывать, что ему и скучно, и грустно, и ужасно хочется есть и спать. Тогда мы выходили пройтись по монастырскому двору, а по дороге беседовали о том, что Господь видит его терпение и готовность потерпеть голод и недосыпание ради Святого Причастия и непременно воздаст ему добром. Говорила об особенном действии детской молитвы. Я стала приводить ребенка к мысли о том, что земные блага, еда, питие, одежда и удовольствия — ничто перед теми благами, которые уготовал верным Своим Господь в Небесном Царствии.
Я говорила своему ноющему отроку, как важно православному христианину размышлять о том, что Господь может призвать Его к Себе всякую минуту. И что всякую минуту нужно быть готовым к этому. Да, это трудно, а порою кажется, что и невозможно. Но это только кажется. Ибо Господь по Своему человеколюбию никогда не возлагает на человека такого груза, которого человек не смог бы вынести. Вот и Илья может потерпеть и не есть еще полчасика, а потом мы причастимся и после Святого Причастия поедим в братской трапезной, а выспимся в автобусе или в метро, по дороге домой. И не было такого, чтобы мальчишка украдкой чего-нибудь съел или выпил. Сын всегда любил покушать (мне нравилось побаловать его блюдами собственной кухни), и нужно было видеть, с каким удовольствием, после причастия, он поглощал скудноватую монастырскую похлебку и кашу с постным маслом! Сколько потом было восторженных воспоминаний, а я не упускала момента, чтобы подчеркнуть: потерпел голод, и Господь тебя напитал от щедрот Своих. Потом, как только мы собирались в монастырь, сынишка оживленно спрашивал, пойдем ли мы «вкусить» в братскую трапезную, и всегда оставался очень доволен нашим «паломничеством».
В монастырском храме при алтаре прислуживали мои однокурсники, уже взрослые ребята. Они тепло приветствовали мальчика, христосовались с ним и «по-взрослому», обращаясь к нему полным именем, одобрительно восклицали: «О, Илия пришел! Ну, здравствуй, брат!». Конечно же, такое обращение нравилось сынишке, и он всегда интересовался, как идут дела в университете у брата Олега, брата Юрия или брата Илии. Просил кланяться им и всегда ждал нового случая пообщаться с понравившимися молодыми людьми.
Школьных педагогов я просто поставила перед фактом, что мы периодически ездим в церковь, если такие поездки совпадали с учебным временем. Кое-кто пробовал возразить, но веских аргументов не нашлось. Илья учился успешно, а запретить нам верить в Бога не в праве никто. Приняли и смирились. И слава Богу. Впрочем, случись иначе, я думаю, что Господь вразумил бы, и ситуация все равно разрешилась бы положительно.
Одноклассники пробовали было подтрунивать над сыном, они попытались подсмеяться над его религиозностью. Но в то время Илья «болел» мученичеством (я часто рассказывала ему о христианских мучениках, о гонениях на христиан, не только древних времен, но и наших дней, рассказывала ему о печально известном полигоне в Бутово, где захоронено умученное прежней властью священство) и воспринимал собственные трудности и душевные раны от издевок, как некое подобие гонений Христа ради. Он не кричал на насмешников, не вступал с ними в богословские диспуты, но вместе с тем и не стеснялся благословлять свою трапезу в школьной столовой. Как-то раз кто-то сказал ему, что верующие люди — дурачки, поскольку верят неизвестно во что, ведь Бога-то и нет. Илья не стал разубеждать оппонента, только сказал: «Ну-ну, посмотрим, что ты запоешь на Страшном Судилище Христовом».
В то же самое время мальчик никогда не был «фанатиком от религии», он растет жизнерадостным и непосредственным ребенком, играет в игрушки и игры, участвует в конкурсах и карнавалах, которые проводятся в их школе, просто для него существуют некие рамки, за пределы которых он не выходит или, по крайней мере, старается не выходить, поскольку не хочет согрешить.
В тот год я впервые сводила сына на Пасхальную утреню. В том же Высоко-Петровском монастыре. Конечно же, он не смог выстоять всю службу от начала до конца, уснул на лавке под ворохом шуб и пальто. Но к Крестному ходу я его подняла, и мы отправились по московским ночным улицам с горящими свечами и с пением «Воскресение Твое, Христе Спасе...». Илья шел отнюдь не радостный: его разбудили и из уютного теплого местечка потащили наружу, где туман и ветер. Он шел и ворчал, что люди его толкают наступают на ноги, и он, бедняжечка, терпит всяческие неудобства.
Но вот из близлежащей церкви нам навстречу выдвинулся еще один Крестный ход! Оба потока верующих на несколько кварталов слились в единое грандиозное шествие. Какое это было потрясающее зрелище! Сколько священства, сколько хоругвей, икон, свечей, а люди выглядывали из окон домов и махали руками, приветствуя наше шествие. Илюша моментально проснулся и перестал капризничать, происходящее действо заворожило его. Он с интересом и восторгом наблюдал и за дальнейшей службой: по большому пространству храма ходили священники в сияющем облачении, в сопровождении свещеносцев, диаконов и всех поздравляли, всем возвещали: «Христос воскресе!» И мой мальчик тоже громко кричал вместе со всеми: «Воистину воскресе!» Конечно же, сыну очень запомнились и всеобщие разговины после Пасхальной ночи все в той же монастырской трапезной. Сын до сих пор впечатлен той первой своей заутреней, кроме того, тогда он успел пообщаться с настоящими англичанами из Англии и впервые задумался, сколько же людей сейчас встречают Пасху Господню и у скольких христиан теперь «Праздников Праздник и Торжество есть Торжеств». Я же сказала ему, что у него много братьев и сестер, и каждый рад ему и всегда, чем сможет, поможет, иначе просто быть не может, ведь мы христиане, все мы друг другу братья и сестры во Христе Иисусе.
К тому времени наша семья, наконец-то, оказалась в сборе, бабушка продала наш дом на прежнем месте жительства, и мы с Божьей помощью купили однокомнатную большую квартиру, мытарства по чужим людям прекратились. Летом того же года благодетели нашей общины совместно с батюшкой нашли помещение для домовой больничной церкви в местном санатории. В день памяти св. равноапостольной Ольги состоялся малый чин освящения алтаря и храма. Это было три года назад. Батюшка наш к тому времени более или менее оправился от болезни и со рвением приступил к службе. На первом же молебне мой сын, спотыкаясь и заикаясь, тормозя на каждом слове, по благословению батюшки читал Апостол. Бабушки плакали от умиления, а я умирала от волнения и страха за Илью. Так он начал свое послушание при алтаре.
Помимо послушания на богослужении, у мальчика была и другая обязанность при храме: я писала объявления о предстоящих богослужениях, а он должен был их расклеить по поселку. К этой обязанности он также относился добросовестно, и случалось так, что нам, взрослым, владельцы торговых точек и не разрешали наклеить объявление на свои магазинчики, но Илье почти никогда в этом не отказывали. Приходил он помогать и сестрам-матушкам убираться в храме и украшать его для предстоящего праздника: чистил ковры в алтаре, начищал утварь и подсвечники, подметал, выносил мусор.
Службы стали проходить все регулярнее, и батюшка терпеливо обучал сына азам послушания: когда и как подать или принять кадило, куда поставить свечу, где встать, когда поклониться. Нужно сказать, что поначалу я не видела особого воодушевления в сыне. Он аккуратно приходил со мною на каждую службу, занимал свое место, и тут его начинало «выворачивать» на изнанку. Парень мой с наслаждением чесался, где только мог достать, самозабвенно засовывал палец в нос, его одолевала неукротимая зевота, он непрестанно переминался с ноги на ногу, его голова вращалась на все триста шестьдесят градусов. При этом он постоянно озирался на меня и спрашивал глазами и бровями: как он ведет себя? Нормально? Честно говоря, все это меня очень сердило. Однако вспомнила, как было трудно поначалу мне, взрослому человеку, стоять в церкви, и немного умирилась. Община по-доброму отнеслась к мальчику, все защищали его, если я в притворе ругала его за чесание, зевоту и остальное.
Поделиться книгой: