Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну как же, как же! — заторопился тот. — Возвращаюсь я из магазина, сам все думаю: что, если у них машина своя? Не найдется ли у них местечко и для меня? Прикидываю, куда могут поехать? Если на Бакалду, там делать нечего: народу туча. Скорей всего, думаю, на Тумак, а может быть, в Коршевитое на Воложку. И такое меня любопытство разобрало: «А ну, возьму и спрошу у самого Марка Иосифовича, может, еще не ушли?» Подошел к двери, звоню — никто не открывает. А потом слышу, стонет вроде Марк Иосифович, и на двери возле ручки вроде как кровь… Я бегом домой, давай звонить в милицию, «скорую» вызывать!.. Прибыла «скорая», участковый, а тут и вы приехали…
Женщина-Факел Коломойцева тронула Сергеева за рукав, указала на валявшийся возле зубоврачебного кресла никелированный молоток. На молотке и невооруженным глазом можно было рассмотреть следы крови. Склонившись над ним с лупой в руках, Коломойцева сказала:
— Есть отпечатки пальцев.
В присутствии свидетелей, дававших показания, составили протокол, взяли молоток на экспертизу, опечатали квартиру, тут же отправились в больницу, чтобы опросить потерпевшего. Лишь на третьи сутки Сергеев смог с ним повидаться: врачи не разрешали беспокоить больного.
— Как вы считаете, — спросил Сергеев, — кто из троих нанес вам увечье?
— Не сомневаюсь, что белокурый красавчик с курчавой головой и холодными голубыми глазами… Знаете, есть такие эталонные блондины: белая кожа, легкий румянец, шелковистые кудри, длинные ресницы; поглядеть — ангел во плоти. На самом деле — дьявол. Он выбил зубы.
— Этот был у вас? — спросил Сергеев, показывая фотографию Чеканова.
— Точно. А как вы узнали?
— Старый знакомый, — уклончиво ответил Сергеев.
Экспертиза показала, что на никелированном молотке, кроме отпечатков пальцев самого зубного врача, никаких других следов нет: Чеканов знает, что его ищут, «работает» интеллигентно, в перчатках.
По картотеке управления определили фамилию подергивающего плечом — соучастника налета на квартиру дантиста. Им оказался некий Петрусев Иван Саввич.
После возвращения из Алексеевки Вера держалась сухо, а Сергеев никак не мог понять, что произошло. Может быть, та же Коломойцева что-нибудь ей наплела? Или так повлияло на Веру убийство сторожа в Бекетовке?
Сергеев знал по опыту, что на тяжкие преступления способны немногие рецидивисты. Чаще всего действуют одни и те же «мокрушники», которым уже нечего терять и за прошлые «художества» обеспечена «вышка».
Не сговариваясь, Сергеев и Вера вышли в обеденный перерыв на улицу, прошли к набережной, присели на скамейку — полюбоваться Волгой.
Солнце поднялось к зениту и, если смотреть вдоль реки по течению, било в глаза, создавая освещение «контражур», сверкая зеркальными бликами, переливающимися, казалось, в самом воздухе, играя муаровыми сполохами на белых бортах катеров и теплоходов, на бетонной стенке причала.
— …За весеннее солнце, птичий гомон и блеск Золотыми червонцами платит осенью лес… — неожиданно сказала Вера, и Сергеев удивился, как точно она этим двустишием передала его настроение.
— Ну почему так? — с болью продолжала она. — Есть же прекрасная Волга, хорошие стихи, радость жизни, доброта, сердечность, самопожертвование… И рядом — грязь, насилие, убийства… Или это я такая невезучая: только приехала к вам, и сразу несколько тяжких преступлений. У вас всегда так?
— Ничем мы не лучше и не хуже других, — не сразу ответил Сергеев. — К сожалению, «у нас», как и «у вас», почти всегда так. Преступный мир существует и будет существовать, пока остаются для этого предпосылки и условия. Вот и приходится с ним бороться. Чеканов бежал из Алексеевки, а объявился в Сталинграде. Не исключено, что в Бекетовке сторожа убили тоже не без его участия.
— Кажется, обошлось там без Чеканова, — ответила Вера. — Заведующий складом, — продолжала она, — видно, что человек честный и обстоятельный, больше всего был огорошен смертью сторожа. То, что ограбили склад, его как бы и не волновало, все повторял: «Эх, Максимыч, Максимыч!» Говорит, проработали вместе много лет, дружили… Такой, думаю, на сделку с грабителями или поджог с целью покрыть недостачу не пойдет… Рассказал, что буквально за день до убийства у склада болтались три весьма подозрительных типа, спрашивали, не работает ли здесь Бекаширов?
— Заведомо зная, что настоящий Бекаширов на отсидке в лагере и работать в складе не может, — сказал Сергеев.
— Вот именно, — подтвердила Вера. — Охарактеризовал он этих троих так. «Главный у них, — говорит, — волчина: шеей не ворочает, из-под бровей, как из амбразуры, смотрит. Другой — плечом дергает, а третий бледный, в лице ни кровинки». Завскладом сказал: «Я еще подумал, язвенник, что ли? Глаза у него приметные, как две черные смородины, по сторонам бегают. Левая рука покалечена». Убили сторожа тупым орудием — в висок… Всего неделю, как я у вас работаю, а уже два убийства да еще увечье дантиста. Не многовато ли?
Но, как оказалось, в подсчете количества тяжких преступлений за последнюю неделю Вера ошиблась. Едва они вернулись в управление, Сергеева и Веру тут же вызвал к себе начальник уголовного розыска Комов и, едва сдерживая негодование, проинформировал:
— В районе хутора Новониколаевского у дороги нашли труп водителя полуторки старшего сержанта Красной Армии — с проломленным виском. Удар нанесен тупым орудием, наган и документы похищены… Это уже черт знает что! Профессиональные бандиты действуют как хотят, а мы с вами, выходит, задарма государственный хлеб едим. Доложите, что сделано.
— Установили фамилию одного из участников налета на квартиру дантиста. Это — подергивающий плечом Петрусев, проходивший по делу Хрыча и Бекаширова.
— Адрес есть?
— Адрес фальшивый.
— Ну так ищите настоящий! Хрыча и Саломаху упустили, выловите хотя бы Петрусева, начинайте с него! Мне теперь Бирюкову и Воронину хоть на глаза не показывайся! Первый вопрос: «Как поживают ваши бандиты? Хорошо ли им на свободе?» Ничего себе формулировочка — «ваши бандиты»…
Сергеев молчал, молчала и Вера.
— Мобилизуйте актив, общественность, используйте любую информацию, косвенные признаки! Опасные преступники должны быть найдены!
После этого разговора Сергеев довольно быстро установил место пребывания подергивающего плечом Петрусева. Оказался он в Сталинграде, на Дар-горе, в небольшом домике, огороженном штакетником. В ближайшую же ночь оперативная группа во главе с Сергеевым и Фалиновым окружила дом. На стук в дверь послышался сонный голос:
— Кого там черти принесли?
— Милиция! Открывай!
Из-за фанерной двери раздались выстрелы, с противоположной стороны дома распахнулось окно, оперативники схватили выскочившего на улицу вооруженного пистолетом Петрусева.
Стриженный под машинку, с какими-то лишаями-струпьями на голове, с злобным выражением лица, дергающийся и озирающийся, выглядел он отталкивающе.
Сергеев спросил:
— За вооруженное сопротивление знаешь что бывает?
— А откуда я знал, что и правда милиция? Думал, свои, кореша по мою душу пришли.
— Пистолет тоже для корешей приготовил?
— Кореша разные бывают.
— Саломаху с Хрычом знаешь?
— Кто ж их не знает? Только не видались с той поры, как Хрыч с Бекашировым погорели на алексеевском сельмаге.
— Хрыч с вами был?
— Был.
— Фамилию знаешь?
— Какая фамилия? Все Хрыч да Хрыч…
— А Саломаха?
— Саломаху не знаю. Жакан да Хрыч были.
— А вот завскладом дал показания, что Чеканова с вами за день до убийства сторожа возле склада не было.
— Ну и что? За день не был, а на дело пошел. Сторожа ударил гирей в висок Жакан. Он же мокрушник, ему человека убить как пообедать…
Петрусев с такой легкостью закладывал Чеканова, что Сергеев тут же усомнился: «Почему? Кого выгораживает? Саломаху?»
— Ты-то понимаешь, что только чистосердечным признанием можешь смягчить меру? «Вышка» ведь маячит… Саломаха был?
Петрусев криво усмехнулся, сказал с издевкой:
— Начальник, не фальшь[1]. Умный ты человек, а говоришь — слушать смешно. Насчет «вышки», еще доказать надо. Я ж тебе сказал: сторожа Жакан ударил… Мне-то лучше по новой в лагерь загреметь, чем свои за длинный язык башку оторвут…
Так ничего и не добившись, Сергеев и Фалинов, отправив Петрусева с конвоирами, предъявили хозяйке дома ордер на обыск, перерыли всю квартиру, но ни краденых вещей, ни оружия не нашли и так, не солоно хлебавши, отправились к дороге, чтобы остановить попутную машину и ехать к себе в управление.
— Должен вас огорчить, Глеб Андреевич, — сказал Фалинов.
— Что еще стряслось?
— Ваш Николай Рындин сбежал.
— Он такой же мой, как и ваш, — заметил Сергеев.
— Его дело я от вас принял.
Сергеева удивила сдержанность, даже холодность, с какой разговаривал сейчас молодой оперуполномоченный Фалинов. К тому же обидно было узнать, что Колька наврал о своем желании изменить жизнь, «уехать с Машей туда, где их никто не знает, зажить по-новому». Видно, какие-то серьезные обстоятельства заставили Рындина отказаться от своей мечты и скрыться. Приказ завербовавшего его германского дипломата? Все может быть. Хотя в эту версию, честно говоря, Сергеев не хотел верить.
— Что-нибудь стоящее успел рассказать? — спросил он у Фалинова.
— Начнем с того, — резковато заметил Фалинов, — что подследственный, вместо показаний, начал допытываться, почему его дело веду я, а не вы. Пришлось ответить: сотрудники областного управления НКВД перед уголовниками не отчитываются. На допросе каждое слово из Рындина приходилось чуть ли не клещами тащить, в показаниях, как нарочно, сбивался и путался. Хрыча и Саломаху даже не упомянул, на прямые вопросы отвечал: «Не знаю».
— И в чем, вы полагаете, причина его побега? — делая вид, что не замечает раздраженного тона Фалинова, спросил Сергеев.
— Видимо, появился в Сталинграде кто-то, кого Рындин смертельно боится. Может быть, сам Кузьма Саломаха, который никуда и не уезжал. У таких руки длинные, где угодно достанут, особенно в местах заключения, где передвижение в пространстве ограничено.
— Наверное, вы правы, — согласился Сергеев. — У этого «дяди Володи» наверняка есть в зоне исполнители санкций насчет Рындина, а сам он, не исключено, здесь, в Сталинграде или области. Возле склада в Бекетовке, похоже — по описаниям — его видели. Так что для нашего Николая, — подвел он итог разговору, — выходит, куда ни кинь — все клин… Жаль, что так сложилось. Парень-то хоть и не сразу, а мог бы выправиться. Теперь же для него все плохо…
Глава 4
ВОЙНА
После стольких происшествий, случившихся за последнюю неделю, Сергеев каждое утро встречал тревогой: «Что еще случится сегодня?» Но вот в канун выходного дня к нему в кабинет вошла Вера Голубева и опросила:
— Глеб Андреевич, что, по-вашему, делает человек, которому нужно перепрыгнуть через высокий забор?
— А забор этот — не раскрытые нами тяжкие преступления?
— Именно это я имею в виду.
— Ну… Я думаю, человек этот разбегается подальше и прыгает повыше.
— Умница! Вы просто прекрасно оценили обстановку. А потому назавтра я вас похищаю для хорошего разбега, чтобы послезавтра нам с вами «прыгнуть повыше».
— А что будет завтра?
— А завтра будет воскресенье, выходной день, в кинотеатрах идет «Большой вальс», а в клубе завода «Баррикады» выступает юная пианистка Аля Пахмутова, играет «Времена года» Чайковского, там же выступит отличный танцевальный ансамбль заводского клуба.
— Какое же я бревно! — искренне воскликнул Сергеев. — Это я должен пригласить вас на «Большой вальс» и «Времена года» вместе с танцевальным ансамблем! Приношу извинения и срочно перехватываю инициативу. С этой уголовщиной забываешь, что есть на свете кино, цветы, музыка, стихи, прекрасные девушки!
— Много прекрасных девушек не нужно, достаточно одной, — поправила его Вера.
— Абсолютно согласен! Тем более что эта единственная — самая прекрасная!
— Формулировка принимается. Если идея одобрена, разработка деталей за вами.
…И вот оно наступило, это удивительное, неповторимое, запомнившееся на всю жизнь по многим причинам июньское воскресенье.
«Большой вальс» оглушил и взбудоражил Сергеева еще и потому, что рядом с ним в темном кинозале сидела Вера, затаив дыхание, потрясенная великолепной музыкой Иогана Штрауса. На экране — прекрасные виды голубого Дуная, старой Вены. Радостные, счастливые люди-красавцы дарят друг другу пригоршни солнечных лучей, легко добиваясь славы, блистательного успеха…
«В тот час тоскуя о прошлой своей весне, „О как вас люблю я!“ — сказали тогда вы мне…» — пела героиня фильма, и Вера, сама того не замечая, крепко сжимала пальцами запястье Сергеева, еще в начале сеанса доверчиво положив свою руку на его широкую кисть.
До слез рассмешило их обоих недовольство одного из героев фильма — пекаря Кинзела: «Кто же совершает революцию в воскресный день, когда всем хочется отдыхать, танцевать, слушать музыку, потому что жизнь дана для радости и счастья, красоты, любви…»
Выйдя из кинотеатра, Вера и Сергеев посмотрели друг на друга и рассмеялись, когда Сергеев высказал то, о чем подумали оба:
— А не посмотреть ли нам «Большой вальс» еще раз?
— Мысль прогрессивная, — ответила Вера, — но у нас на сегодня определена программа, и мы должны ее выполнить: предстоят «баррикадные» бои за право на отдых и ностальгию по детству.
— Ну что ж, «Баррикады» так «Баррикады», займемся боями, тем более что они запланированы. Сам бы я никогда не собрался слушать «Времена года» в исполнении юной пианистки Али Пахмутовой… А почему «ностальгия по детству»?
Вера запнулась, ответила не сразу:
— Никому не рассказываю, вам скажу: еще в четвертом классе ходила в музыкальную школу, после каждого урока брела по улице домой с раскрытой нотной тетрадью, всматривалась в волшебные значки и линии, именуемые нотами, пыталась постичь таинства непостижимого искусства… В седьмом уже играла Баркаролу, «Осеннюю песню» и «На тройке» — самые популярные пьесы из «Времен года».
— А что же потом? Сейчас-то, наверное, не приходится играть?
— А потом один за другим умерли родители, жила с бабушкой, пришлось поступить в медучилище, идти работать в больницу, сначала няней, затем медсестрой… Ну и как вы уже знаете, из больницы направили меня по комсомольскому набору в школу криминалистики, решили, что медицина нечто родственное вашей профессии. Так что «Времена года» бывают разные.
При всей грубости «человеческого материала», с каким приходилось иметь дело Сергееву, он все-таки не настолько отупел, чтобы не оценить доверительную исповедь Веры, ее жалобы на несбывшуюся мечту стать пианисткой. Что делать!.. Он тоже не стал учителем, хотя и проработал несколько дет в школе. Учительская практика тоже прошла не зря… Все остается в человеке, особенно то, что закладывается смолоду. Следователю (а кроме оперативной работы Сергееву не раз приходилось вести следствие) тоже надо быть и педагогом и психологом…
После фильма они в приподнятом настроении прошли в зал клуба завода «Баррикады», сели в своем шестом ряду и стали смотреть и слушать, как худенькая малышка, совсем ребенок, Аля Пахмутова, которая и на стул перед роялем села на высокую подушку, стала чистенько и звонко играть Чайковского. С уважением наблюдал Сергеев, как разгорелись щеки Веры и в ее глазах закипели невольные слезы. Сидел он не шевелясь, боясь потревожить словом или движением нахлынувшие на Веру чувства, понимая, что встретилась она сейчас со своим детством, когда живы были папа и мама и еще не надо было самой прокладывать нелегкие пути в жизни…
После исполнения каждой пьесы зал аплодировал юной исполнительнице, и Сергеев, не опережая события, но и не отставая от других, громко хлопал в ладоши, оживленно поглядывая на Веру. Эта роль «самодеятельного меломана», как он сам определил свое состояние, нежданно-негаданно освоенная им с ходу ради этой милой, искренней девушки, которая все больше нравилась ему, забавляла Сергеева. Он и сам не без удовольствия открывал в себе не известную ранее способность слышать и воспринимать ту волнующую красоту музыки, которая раньше проходила мимо внимания, была ему недоступна. Сергеев чувствовал себя благодарным Вере за эти открытия, пребывая в состоянии неустойчивого равновесия, когда и тревожно, и радостно, и ждешь чего-то хорошего, которое обязательно вот-вот должно случиться…
Вора со смущенной улыбкой, стараясь не показать охватившего ее волнения, нарушила молчание, проронив:
— Эпиграфом и Баркароле Чайковский взял стихи Плещеева:
И Сергеев вдруг с удивлением обнаружил, что и он слышит в этих переливающихся звуках Баркаролы тихий плеск воды, а в раскатившейся по зимней дороге «Тройке» — звон колокольчика. Сам бы он, возможно, не очень воспринял прекрасную, истинно русскую глубину и образность шедевров Чайковского, но рядом была Вера, и Сергееву казалось, что он понимает красоту и содержание именно тех пьес, какие в детстве играла она, а сейчас исполняла Аля Пахмутова.
Во втором отделении концерта сцену заполнили, словно живые цветочные клумбы, яркие сарафаны юных танцовщиц ансамбля заводского клуба. Лихая пляска достигла своего предельного накала, когда на сцену неожиданно вышел озабоченный, о непривычно суровым лицом знакомый Сергееву секретарь райкома партии завода «Баррикады», остановился у рампы и, окинув зал невидящим взглядом под яркими лучами софитов, стал ждать, когда все присутствующие осознают, насколько значительно то, что он должен будет сказать. Прервали свое вихревое выступление танцоры, в зале наступила гнетущая тишина.
— Товарищи… Война… На нас напала фашистская Германия…
В одно мгновение все изменилось, сама жизнь стала другой. Словно померкло солнце, исчезли смех и веселье, осталась лишь неизбывная тревога, томление неизвестностью: что происходит, где сейчас фронт, на каких направлениях наша доблестная Красная Армия наносит «малой кровью» сокрушительный удар по врагу?
Поделиться книгой: