Помоги проекту - поделись книгой:
— Конечно, нѣтъ! — отвѣтилъ онъ, не колеблясь. — Зачѣмъ намъ брать чужую вѣру?..
— Взяли же вы чужую науку! — возразилъ я.
— То наука! — сказалъ Тойогиса. — А вѣра у насъ и своя есть!.. Кромѣ того, я читалъ вамъ сегодня объ этомъ… Хорошая нравственность — вотъ настоящая японская вѣра!..
Меня интересовало состояніе японской переводной литературы сравнительно съ русскою.
— У насъ переведено все нужное! — сказалъ мнѣ г. Тойогиса. — Научныя книги, философія, исторія, Спенсеръ, Милль, Кантъ… Даже новинки по этой части не остаются безъ вниманія и по возможности переводятся тотчасъ же. Вотъ недавно стали переводить Рескина.
— А изящная литература какъ? — спросилъ я.
— Изящная литература — пустяки! — спокойно сказалъ Тойогиса. — На что намъ ваши романы?.. Да у насъ и свои есть…
— А Шекспиръ переведенъ?
— Нѣтъ! — сухо отвѣтилъ Тойогиса. — Только нѣсколько отрывковъ. Намъ это не нужно. Литература есть работа, а не самоуслажденіе…
Это напоминало состояніе русской литературы при Петрѣ, когда рядомъ съ навигацкой наукой переводился Пуффендорфъ, а для изящной литературы не было времени.
Впрочемъ, я не думаю, чтобы сообщенія г. Тойогиса были совершенно точны. По крайней мѣрѣ, въ Токіо существуетъ издательская фирма, которая находитъ выгоднымъ перепечатывать англійскіе романы и сочиненія по литературной критикѣ. Въ Японіи, стало быть, находится достаточно читателей, чтобы раскупать эти книги въ подлинникѣ.
Г. Тойогиса, разумѣется, былъ пламеннымъ патріотомъ своего отечества.
— Наша главная бѣда, — жаловался онъ, — тѣсно, мѣста мало!.. Народу много, а извлекать доходы не изъ чего. Поэтому мы до сихъ поръ — бѣдная страна… Однако, мало-по-малу мы все-таки богатѣемъ! — утверждалъ онъ. — Промышленныя предпріятія растутъ, и земледѣліе тоже улучшается, несмотря на послѣдній кризисъ. По статистическимъ даннымъ народная пища улучшается. По даннымъ о состояніи новобранцевъ, ростъ и вѣсъ молодого поколѣнія постоянно увеличивается… Только бы намъ найти хорошую территорію для колоній, — мы бы быстро достигли процвѣтанія! — прибавилъ онъ, напряженно глядя мнѣ въ глаза, какъ будто отъ меня зависѣло тотчасъ же отвести Японіи кусокъ азіатскаго материка для колонизаціи.
Г. Тойогиса, конечно, думалъ о Кореѣ, которую Японія крѣпко облюбовала и ни за что не хочетъ выпустить изъ рукъ.
Онъ, разумѣется, очень интересовался Россіей и русскими владѣніями на противоположномъ берегу Японскаго моря.
— Въ прошломъ году я посѣтилъ Владивостокъ, — разсказывалъ онъ мнѣ. — Интересный городъ, только ужъ черезчуръ много китайцевъ. Я тоже, какъ вотъ и вы, хотѣлъ осмотрѣть учебныя заведенія, — продолжалъ онъ, — но нашелъ только два: одну гимназію и одну низшую школу.
— Развѣ во Владивостокѣ больше нѣтъ? — прибавилъ онъ съ лукавой усмѣшкой. — Или я худо искалъ?
Я дипломатично отвѣтилъ, что, въ сущности, Владивостокъ не русскій, а азіатскій городъ.
— Ну, такъ я поѣду въ Россію! — съ дѣтской живостью возразилъ Тойогиса. — Пусть только достроятъ Сибирскую дорогу!.. Дайте мнѣ вашъ адресъ, я приду къ вамъ, какъ буду въ Петербургѣ.
Не безъ сожалѣнія разстались мы съ гостепріимнымъ японскимъ учителемъ.
— Непремѣнно поѣду въ Россію! — повторилъ онъ. — Я скопилъ нѣсколько сотъ рублей, но не прочь истратить ихъ, чтобы узнать, что-нибудь новое… Мнѣ тридцать три года, но мы, японцы, думаемъ, что учиться новому хорошо во всякомъ возрастѣ. Не такъ ли?..
Мы рѣшительно стали собираться на пароходъ.
— Напишите мнѣ одинъ разъ изъ Петербурга, — попросилъ Тойогиса, — чтобы я былъ увѣренъ, что вы сохранили о Японіи пріятное воспоминаніе.
Это была внезапная вспышка импульсивности, которая иногда придаетъ совсѣмъ дѣтскій характеръ поведенію этихъ способныхъ учениковъ европейской культуры, хотя это не мѣшаетъ имъ прекрасно обдѣлывать свои общественныя и личныя дѣла.
Мы еще разъ повторили, что сохранимъ о Японіи вообще и о Нійгата въ частности самое пріятное воспоминаніе, и окончательно распрощались съ г. Тойогисой.
Палящій зной висѣлъ надъ маленькимъ японскимъ городкомъ, спрятаннымъ въ глубинѣ обширной и извилистой бухты, какими изрѣзаны всѣ берега Японіи. Было совершенно тихо, и даже море не освѣжало. На палубѣ парохода было душно, какъ въ непровѣтриваемой комнатѣ. Спокойная вода сверкала какъ зеркало, и только нагрѣтая струя воздуха, переливавшаяся вдали, нѣсколько смягчала этотъ рѣзавшій глаза блескъ. Мы переѣхали на берегъ и на минуту остановились на дамбѣ, не рѣшаясь подняться вверхъ по длинному, пыльному косогору, къ бѣлымъ домамъ города, привѣтливо выглядывавшимъ изъ зелени. Здѣсь, внизу, по крайней мѣрѣ, не было пыли. Высокая башня маяка возвышалась на песчаной косѣ, бросая тѣнь почти до самой воды, и подъ защитой ея нѣсколько лавочекъ, торговавшихъ прохладительными напитками, гостепріимно открывали свои полотняные навѣсы.
Несмотря на ранній часъ, весь берегъ былъ покрытъ купальщиками. Мужчины и женщины раздѣвались въ деревянныхъ купальняхъ, построенныхъ на твердой землѣ за линіей сыпучаго песка, и въ легкихъ купальныхъ костюмахъ изъ бѣлаго полотна сбѣгали вперемежку къ водѣ по узкимъ деревяннымъ переходамъ. Многіе были совершенно наги, что не мѣшало имъ весело полоскаться въ водѣ, играть и гоняться другъ за другомъ. Вода была такъ прозрачна, что тѣла купальщиковъ просвѣчивали сквозь нее желтыя и безкровныя, какъ тѣло мертвеца, и нырнувшій человѣкъ бѣлѣлъ въ глубинѣ даже издали, какъ утопленникъ или большая странная рыба. Даже у самаго берега дно было волнообразное, и глубокія ямы смѣнялись широкими и мелкими банками. Надъ ямами молодые японцы и японки плавали и рѣзвились съ несравненнымъ искусствомъ островитянъ, для которыхъ море составляетъ стихію не менѣе привычную, чѣмъ суша. Въ мелкой водѣ на банкахъ плясали и кружились хороводы съ беззаботнымъ весельемъ, которое вскипаетъ въ японцахъ при каждой общественной забавѣ. Тучи нагихъ ребятишекъ, тонконогихъ и пузатыхъ и какъ будто слегка вытертыхъ сажей, разведенной въ маслѣ, со всѣхъ сторонъ собрались намъ навстрѣчу. Одни съ любопытствомъ осматривали насъ съ ногъ до головы, другіе принимались копошиться въ полусыромъ пескѣ, третьи снова бросались въ воду, криками и жестами приглашая насъ послѣдовать ихъ примѣру. Мы, однако, не рѣшались послѣдовать этому гостепріимному приглашенію. Вчера, при неосторожномъ купаніи подъ отвѣсными солнечными лучами, мы обожгли себѣ спину и плечи, и сегодня одному изъ насъ пришлось даже остаться на пароходѣ, такъ какъ малѣйшее движеніе причиняло ему боль, хотя корабельный докторъ намазалъ ему плечи вазелиномъ и покрылъ ихъ мягкими листами особой пропускной бумаги, утоляющей жаръ.
— Возьмемъ извозчиковъ! — предложилъ корабельный переводчикъ Тагоара, который недурно говорилъ по-русски и вызвался быть нашимъ спутникомъ въ Нанау.
Десятка два колясочекъ стояли на набережной, но джинрикшей не было видно. Они прятались подъ навѣсомъ деревянныхъ будокъ, разбросанныхъ по разнымъ сторонамъ дороги.
Я нерѣшительно посмотрѣлъ на сыпучій подъемъ, круто уходившій вверхъ. По ровной улицѣ человѣкъ-лошадь бѣжитъ безъ особаго усилія, но каждый косогоръ представляетъ тяжелое испытаніе и для его спины, и вмѣстѣ съ тѣмъ для нервовъ непривычнаго европейскаго пассажира. На особенно трудныхъ мѣстахъ колясочка сбѣгаетъ назадъ, джинрикша сгибается до земли, дѣлаетъ зигзаги, кряхтитъ, стонетъ и, наконецъ, добравшись до вершины подъема, останавливается для минутнаго отдыха, ноги его дрожатъ конвульсивной дрожью, грудь дышитъ тяжело и часто, и онъ отираетъ съ лица потъ свободнымъ концомъ полотенца, препоясывающаго его чресла.
Мы предпочли поэтому, несмотря на жару, воспользоваться собственными ногами для подъема къ городу, и, освѣжившись въ ближайшей лавочкѣ тертымъ льдомъ и грушами, тихонько поплелись вверхъ, выбирая мѣста потверже и стараясь пользоваться каждымъ клочкомъ тѣни.
Лицо Тагоара имѣло смущенное выраженіе.
— Почему вамъ не нравится джинрикша? — спросилъ онъ, наконецъ, немного обиженнымъ тономъ.
— Мы привыкли ѣздить только на лошадяхъ! — отрывисто отвѣтилъ я.
Мои японскіе знакомцы были готовы защищать каждое учрежденіе своей родины, какъ бы странно оно ни казалось съ европейской точки зрѣнія, и безплодные споры по этому вопросу стали утомлять меня.
— Лошадь, ва!.. — живо возразилъ Тагоара. — Такая большая… Всегда дѣлаетъ грязь, портитъ улицу!..
И онъ покрутилъ головой съ инстинктивнымъ отвращеніемъ, которое большая часть японцевъ питаетъ къ крупному домашнему скоту. Дѣйствительно, чистота японскихъ городовъ въ значительной степени обусловливается отсутствіемъ конскаго навоза и телѣжныхъ выбоинъ.
— На что ему лошадь? — продолжалъ доказывать Тагоара, указывая на джинрикшу, который медленно поднимался въ гору почти рядомъ съ нами, въ затаенной надеждѣ, что съ полдороги, истомленные зноемъ, мы предпочтемъ прибѣгнуть къ его услугамъ. — Купить дорого, кормить дорого, держать дорого… Чѣмъ станетъ платить?. А такъ лучше. Что заработалъ, то самъ возьметъ.
Маленькій городокъ имѣлъ праздничный видъ, такъ какъ это былъ день рожденія наслѣдника престола, и всѣ первенцы Японіи праздновали вмѣстѣ съ нимъ.
Фасады домовъ были украшены разноцвѣтными шкаликами и фонарями, которые къ ночи должны были засіять разноцвѣтнымъ огнемъ. Надъ кровлями весело развѣвались изображенія рыбъ, искусно склеенныя изъ цвѣтной бумаги, округлыя снаружи и пустыя внутри. Они были такъ легки, что, несмотря на отсутствіе вѣтра, все-таки не падали внизъ и тихонько полоскались въ воздухѣ.
Кромѣ того, портъ Нанау въ это лѣто впервые открывался для иностранной торговли, и торжество открытія было пріурочено къ этому же дню. На главной улицѣ была воздвигнута арка изъ иммортелей, которая одновременно выражала пожеланіе вѣчной жизни императорскому принцу и международной торговлѣ Нанау.
Праздникъ, однако, долженъ былъ начаться только къ вечеру, и въ ожиданіи этого многіе ремесленники и торговцы занимались своими обычными дѣлами.
Старыя бабы съ бритыми бровями и волосами, небрежно скрученными въ пучокъ, мололи на ручныхъ жерновахъ вареные бобы, которые выходили изъ-подъ камня мягкими бѣлыми хлопьями, спадавшими въ деревянный чанъ, подставленный снизу. Изъ этихъ протертыхъ бобовъ приготовляется различнаго рода печенье, весьма популярное у японскаго простонародья. Изъ темной лавочки рядомъ вырывался острый, почти ядовитый запахъ. Она была заставлена глиняными корчагами съ неширокимъ, плотно обвязаннымъ горломъ. Одна корчага была открыта, и морщинистый японецъ помѣшивалъ длинной палкой жидкость, густую, черную и пахучую, какъ деготь. Это перегнивала и перекисала бобовая соя, любимѣйшая японская приправа, безъ которой не садится за столъ даже самый бѣдный поденщикъ или рыболовъ.
На маленькой бумажной фабрикѣ пять или шесть подростковъ, сидя на корточкахъ, прилежно чесали тупыми деревянными гребнями мягкую бумагу, чтобы придать ей такъ называемую креповую струистость. Изданія, напечатанныя на этой бумагѣ, имѣютъ необыкновенно изящный видъ, но достигается это такой затратой труда, какую можно встрѣтить только въ Японіи.
Въ городкѣ было только шесть тысячъ жителей.
Маленькіе домики, съ бумажными перегородками и крышами изъ тонкой драни, походили другъ на друга, какъ двѣ капли воды.
Оффиціальный праздникъ долженъ былъ открыться обѣдомъ на пароходѣ, и намъ слѣдовало вернуться пораньше; но мнѣ хотѣлось сперва посмотрѣть два древніе храма Шинто и буддійскій, которые представляли обѣ главныя религіи Японіи. Религія Шинто древнѣе буддійской и связана съ первобытнымъ поклоненіемъ внѣшней природѣ. Впрочемъ, теперь отъ нея остался только рядъ обрядовъ, связанныхъ съ культомъ домашняго очага. Храмъ Шинто отличался простотой. Это было деревянное зданіе съ очень скромной обстановкой. Въ особомъ отдѣленіи сохранялись причудливые стружки и свертки ткани, представлявшіе святыню. Молящихся было очень мало. На гладкомъ полу храма сидѣли на корточкахъ, въ созерцательной позѣ, двѣ или три женщины, поддерживаясь снизу руками, чтобы не упасть. Многія женщины, проходившія мимо и не имѣвшія времени остановиться, бросали на открытую эстраду пробитую посрединѣ желѣзную монету, стоимостью въ одну или двѣ десятыхъ копейки, и, не замедливъ шага, отправлялись далѣе. Другіе бросали монеты въ источникъ, который вытекалъ на дворъ храма изъ небольшого гранитнаго водоема, прилаженнаго къ откосу горы. Передъ храмомъ стояла старинная арка странной формы, сложенная какъ будто изъ мшистыхъ бревенъ, которыя по ближайшемъ разсмотрѣніи оказались огромными кусками стараго гранита. Такія арки разбросаны по всей Японіи и считаются святыней. Передъ аркой въ два ряда тянулись гранитные фонари, правильно выточенные и утвержденные на гранитныхъ же столбахъ; лампы въ видѣ открытыхъ каменныхъ чашъ были налиты масломъ и снабжены первобытной свѣтильней, свѣшивавшейся съ краю.
Буддійскій монастырь былъ богаче и затѣйливѣе. Онъ помѣщался въ старомъ саду, на склонѣ невысокой, но довольно крутой горы, которая вся составляла его владѣніе. Онъ былъ построенъ изъ камня и покрытъ крупной коричневой черепицей. Двѣ длинныя галлереи вели къ главному входу, который, какъ и въ храмѣ Шинто, представлялъ широкую полуоткрытую террасу. На переднемъ планѣ возвышалась огромная статуя Будды, сдѣланная изъ дерева и обложенная листами почернѣвшей бронзы, съ руками, сложенными на груди, и торжественнымъ покоемъ въ крупныхъ чертахъ лица, застывшаго въ неподвижномъ созерцаніи. У стѣнъ тянулись ряды безобразныхъ идоловъ, съ перекошенными лицами и широко раскрытой звѣриной пастью. Храмъ былъ пустъ. Только въ одномъ углу группа монаховъ сидѣла на землѣ передъ невысокимъ жертвенникомъ, гдѣ были укрѣплены двѣ восковыя свѣчи, и лѣниво бормотала молитвы, время отъ времени постукивая металлическимъ биломъ въ небольшой бронзовый колокольчикъ. Въ саду было тихо и прохладно. Между высокими деревьями мелькали лужайки, покрытыя зеленой травой и окаймленныя пестрыми цвѣтами. Аллеи, уходившія внизъ по косогору, были длинны и тѣнисты, и на поворотахъ иногда казалось, что причудливая фигура идола съ рогатой головой и огромными выпученными глазами сейчасъ покажется изъ зелени и начнетъ подниматься намъ навстрѣчу. Однако, вмѣсто идола мы нашли на одной изъ площадокъ молодого японца, который сидѣлъ на землѣ, скрестивъ ноги, и вычерчивалъ на аспидной доскѣ различные геометрическіе чертежи; это былъ ученикъ старшаго класса мѣстной нормальной школы, который готовился къ окончательному экзамену и не хотѣлъ сидѣть безъ дѣла даже въ этотъ праздничный день. Увидѣвъ группу иностранцевъ, неожиданно спустившуюся съ высоты въ его тѣнистое убѣжище, онъ, однако, не вытерпѣлъ и, заложивъ за спину аспидную доску, подошелъ къ намъ и вѣжливо поздоровался, даже присѣлъ по японскому обычаю, опустивъ книзу сложенныя ладони.
Нашъ новый знакомецъ выразилъ желаніе сопровождать насъ и повелъ насъ на городскую площадь, гдѣ, по его словамъ, долженъ былъ состояться дѣтскій праздникъ. Мы шли по длинной улицѣ, къ счастью, полуприкрытой непрерывными навѣсами въ защиту отъ жары. На перекресткѣ собралась группа любопытныхъ… Батальонъ пѣхоты прошелъ мимо стройно, какъ на парадѣ, сверкая на солнцѣ дулами небольшихъ нарѣзныхъ ружей безъ штыковъ.
Маленькіе солдаты, одѣтые въ скромный мундиръ темнаго сукна, съ узкимъ галуномъ на шапкѣ и странными эполетами, шли нога въ ногу, такъ дружно, какъ будто бы ихъ дрессировали лучшіе фельдфебеля изъ германской казармы. Мальчишки бѣжали сзади, но толпа не двигалась, ибо за солдатами слѣдовалъ другой кортежъ, болѣе живописный. Ради торжественнаго дня, изъ Токіо была выписана труппа лучшихъ актеровъ, и теперь, по обычаю, она парадировала по улицамъ, какъ живая реклама, громко объясняя публикѣ сущность представленія, которое должно было состояться въ этотъ вечеръ. Впереди всѣхъ шелъ оркестръ въ бѣлыхъ кителяхъ, съ разнообразными духовыми инструментами. Они играли довольно плохо, но шагали такъ мѣрно, что одно время мы даже не могли опредѣлить, принадлежатъ они отряду, шедшему впереди, или театру, ѣхавшему сзади. Три десятка джинрикшъ, вытянувшись въ безконечную линію, везли въ колясочкахъ болѣе выдающихся актеровъ и актрисъ труппы. Актрисы все были молодыя и съ японской точки зрѣнія хорошенькія. Онѣ ѣхали съ открытыми лицами безъ грима и румянъ, но иныя, болѣе смуглыя, были набѣлены рисовой пудрой, лежавшей густымъ слоемъ на оливковыхъ щекахъ и тонкой, коричневой, точно плохо вымытой шеѣ. Время отъ времени стройная женская фигурка поднималась на ноги и, произнося короткую, но трескучую рѣчь, разбрасывала направо и налѣво печатные листки, покрытые крупными квадратными письменами и похожіе на этикетки для мыла. Толпа внезапно хлынула назадъ. На площади стали пускать дымовыя ракеты, которыя взвивались на огромную высоту и неожиданно развертывались въ видѣ вѣтвистаго дерева или даже дракона съ протянутыми лапами. Дымовая фигура долго плыла по небу, медленно тая и расплываясь въ прозрачной синевѣ.
Большая часть площади была отгорожена веревочнымъ барьеромъ и раздѣлена на квадратные участки. Школьныя дѣти обоего пола были въ полномъ сборѣ. Справа, подъ полотнянымъ навѣсомъ, на низенькихъ зеленыхъ скамьяхъ сидѣли дѣвочки въ яркихъ платьяхъ, размѣщенныя съ несравненнымъ искусствомъ, такъ что пестрыя ткани, затканныя разнообразными узорами, сливались и переливались, какъ огромный цвѣтникъ. Мальчики были собраны отрядами подъ предводительствомъ своихъ учителей. Они были въ легкихъ полотняныхъ костюмахъ, такъ какъ ожидался рядъ разнообразныхъ состязаній на призы, выставленные школами и частными лицами. Директоръ нормальной школы, низенькій пожилой японецъ, съ морщинистымъ лицомъ и маленькими, но еще живыми глазками, вышелъ на середину площади и сдѣлалъ знакъ. Отряды учениковъ одинъ за другимъ стали подходить, устанавливаясь съ трехъ сторонъ рядами такъ же стройно, какъ солдаты, недавно прошедшіе мимо. Когда всѣ сошлись, директоръ сказалъ короткую рѣчь, въ которой объяснилъ школьникамъ, что они должны чувствовать себя счастливыми, празднуя нынѣшній день вмѣстѣ съ принцемъ, который носилъ такую же бѣлую рубаху и изучалъ тѣ же школьныя книги, что и они.
Состязанія открылись бѣгомъ взапуски. Школьники раздѣлились на группы, соотвѣтственно росту и возрасту, и на разныхъ участкахъ арены устроилось цѣлыхъ шесть состязаній. Маленькіе японскіе человѣчки изо всѣхъ силъ неслись впередъ, быстро перебирая босыми ножками по гладкому песку арены. Въ движеніяхъ ихъ сказывалась привычка къ играмъ и шалостямъ на вольномъ воздухѣ, выросшая у береговъ этого теплаго моря, среди полудикой природы и наивной полудеревенской культуры, и первобытная любовь къ тѣлесной рѣзвости, которую японская школа стремится развить всѣми разумными способами.
Возбужденные зрители тѣснились къ веревкѣ ограждавшей арену, желая лучше видѣть, кто изъ быстроногихъ соперниковъ беретъ верхъ надъ другими. Вездѣ слышались поощрительные возгласы обгонявшихъ и громкія насмѣшки надъ отставшими. Особенно неистовствовали джинрикши, ибо состязаніе въ быстротѣ бѣга задѣвало ихъ за самую чувствительную струну. Ихъ было здѣсь до тридцати, всѣ они заключали между собою пари за своихъ любимцевъ, впрочемъ, не на деньги, а на спартанскій обѣдъ изъ риса и овощей, спрятанный у каждаго въ подножкѣ колясочки. Тагоара тоже смотрѣлъ на бѣжавшихъ школьниковъ возбужденными глазами.
— Это наши молодые! — съ гордостью говорилъ онъ. — Огонь! Еще лучше насъ!..
На пароходѣ приготовленія къ празднику были въ полномъ разгарѣ и въ нихъ участвовала вся команда отъ капитана до послѣдняго поваренка, стараясь создать что-нибудь причудливое и новое изъ незатѣйливыхъ принадлежностей и припасовъ, извлеченныхъ изъ трюма. На верхней палубѣ изъ кольевъ и длинныхъ досокъ были устроены столы, задрапированные вышитыми скатертями. Входъ былъ загороженъ неизбѣжной зеленой аркой. Мѣсто шкаликовъ занимали разноцвѣтные электрическіе рожки, такъ какъ этотъ небольшой каботажный пароходъ былъ устроенъ очень удобно и освѣщался электричествомъ даже во время стоянокъ. Въ разныхъ углахъ уже были установлены символическія фигуры, искусно сдѣланныя изъ самыхъ простыхъ предметовъ. Впереди всѣхъ гордо ѣхалъ велосипедистъ, съ бумажной маской вмѣсто лица, привязанной къ европейскому сюртуку, слегка набитому соломой, чтобы не имѣть слишкомъ выпотрошеннаго вида. Колеса велосипеда изображались двумя неуклюжими спасательными кругами. Зато поза велосипедиста была самая побѣдоносная, и въ лѣвый уголъ его картоннаго рта была воткнута огромная сигара, какъ будто снятая съ вывѣски или съ газетной рекламы.
Обѣдъ предполагался упрощенный — изъ однѣхъ холодныхъ закусокъ, и гости должны были ѣсть стоя, ибо скамеекъ не было.
На второй палубѣ, отдѣленной небольшимъ мостикомъ, былъ устроенъ буфетъ для безплатной раздачи легкаго японскаго пива и теплаго рисоваго саки, тоже довольно безобиднаго напитка, болѣе похожаго на бѣлое вино, чѣмъ на настоящую водку. Гости уже съѣзжались на огромныхъ плоскодонныхъ баржахъ, употребляемыхъ въ обычное время для перевозки клади. Каждая изъ нихъ, кромѣ пассажировъ, была переполнена полунагими рыбаками и крестьянами, которые, чтобы пріобрѣсти право переѣзда, болтали спокойную воду десятками огромныхъ, странно изогнутыхъ веселъ. Всѣ эти мужики не имѣли даже надежды подняться на палубу, но ихъ привлекало любопытство и ожиданіе подачки со стола чиновниковъ и торговцевъ, которые являлись истинными героями торжества. Этихъ городскихъ нотаблей тоже было много, болѣе двухсотъ человѣкъ. Такъ какъ праздникъ долженъ былъ имѣть интернаціональный характеръ, то почти всѣ они пришли въ платьѣ европейскаго покроя, которое теперь имѣется для торжественныхъ случаевъ у каждаго уважающаго себя японца.
Иные сюртуки, впрочемъ, были сшиты изъ самой неподходящей матеріи, напримѣръ изъ цвѣтного шелка или пестраго ситцеваго крепа; ихъ долгія полы съ глубокими слѣдами складокъ отъ долгаго лежанія въ сундукѣ и странныя буфы на плечахъ напоминали развѣ издѣлія русскихъ уѣздныхъ портныхъ тридцатыхъ годовъ прошлаго вѣка.
Дамъ не было; но послѣдняя лодка была наполнена гейшами, самыми красивыми, какія только нашлись въ городѣ. Онѣ должны были разливать въ буфетѣ напитки подъ наблюденіемъ жирнаго пароходнаго метръ д’отеля.
Благодаря отсутствію скамей, обѣдъ прошелъ совсѣмъ скоропалительно. Японцы торопливо ѣли и, не умолкая, разговаривали, передавали другъ другу флакончики съ соей, шумно смѣялись, какъ дѣти, и, очевидно, чувствовали себя счастливыми. Застольныя рѣчи смѣняли одна другую и, въ переводѣ услужливаго Тагоары, звучали совсѣмъ недурно. Ораторы восхваляли преимущества свободной торговли для добрыхъ отношеній между народами и благодарили микадо за то, что онъ далъ новое доказательство заботы о жителяхъ западнаго берега, открывъ портъ въ прекрасной бухтѣ, почему-то до сихъ поръ лишенной значенія и торговли. Наконецъ, изъ буфета раздался звонокъ, возвѣщавшій сладкую возможность утоленія жажды. Гости торопливо хлынули на мостикъ, смѣясь и перегоняя другъ друга. Буфетчикъ, стоя на опрокинутомъ боченкѣ, громко возглашалъ:
— Идите, идите, идите пить дешевое пиво!.. За чашку саки — доброе слово, за пару грушъ — плохая острота, — гейши наливаютъ даромъ!..
Повидимому, для бережливыхъ жителей захолустнаго города главная прелесть угощенія состояла въ его безплатности.
Гости пили съ невѣроятною быстротой, и три десятка гейшъ не успѣвали наливать. Черезъ десять минутъ всѣ были навеселѣ. Впрочемъ, саки и пиво даютъ легкое опьянѣніе и не возбуждаютъ къ дракамъ и скандаламъ. Гости вели себя попрежнему прилично. Только разговоры стали шумнѣе, жесты развязнѣе, громкій смѣхъ не умолкалъ ни на минуту вокругъ импровизированной стойки. Внезапно одна группа стала кричать, что въ виду международнаго характера праздника нужно оказать вниманіе присутствующимъ иностранцамъ. Настойчивѣе всѣхъ былъ помощникъ капитана, человѣкъ довольно образованный, недурно говорившій по-французски и по-англійски, и молодой фотографъ изъ Владивостока, посѣтившій родной городъ послѣ пятилѣтняго отсутствія и вмѣстѣ съ другими попавшій на праздникъ. Чтобы соединить пріятное съ полезнымъ, онъ принесъ съ собою на пароходъ толстый пукъ всевозможныхъ японскихъ видовъ, превосходно сдѣланныхъ и сравнительно дешевыхъ, но послѣ пятой чашки саки душа его размягчилась, и онъ упорно предлагалъ мнѣ весь альбомъ безъ всякой платы.
— Я — другъ! Русскіе капитаны мнѣ жить даютъ! — повторялъ онъ. — Поѣдемъ на берегъ! Мой домъ — твой домъ. Что тебѣ нужно, скажи, — я найду!
Мы, однако, упорно отказывались пить, такъ что наши новые друзья даже немного обидѣлись и отъ Россіи перешли къ Англіи. Представителемъ Англіи былъ электротехникъ, совершившій кругосвѣтное путешествіе по дѣламъ компаніи электрическихъ трамваевъ. Впрочемъ, по его словамъ, онъ былъ сыномъ главнаго директора и путешествовалъ больше для собственнаго удовольствія. Онъ былъ очень молодъ, но щеголялъ лысиной во всю голову, и свободное распоряженіе золотомъ компаніи, видимо, не приносило пользы его здоровью. Онъ не заставилъ себя долго просить и черезъ нѣсколько минутъ уже стоялъ у стойки, показывая толпѣ любопытныхъ фокусы, вывезенные изъ кабаковъ С.-Франциско, напримѣръ, одновременно пилъ пиво изъ двухъ бутылокъ, обхватывая оба горлышка огромнымъ ртомъ, мокрымъ и цѣпкимъ, какъ у большого удава.
Гребцы и рыбаки толпились въ лодкахъ вокругъ парохода, протягивая руки вверхъ. Теперь пирующіе, утоливъ собственную жажду, были расположены къ щедрости. Черезъ бортъ повсюду летѣли яблоки, груши, полныя пивныя бутылки, растрепанные рисовые пироги. Люди въ лодкахъ ловили все это на лету съ искусствомъ жонглеровъ. Мальчишки взбирались на скамьи и подпрыгивали вверхъ навстрѣчу прилетавшимъ подачкамъ, чтобы опередить взрослыхъ.
— Мой домъ — твой домъ! — твердилъ, фотографъ англичанину. — Поѣдемъ на берегъ!..
Англичанинъ съ готовностью согласился. Онъ зналъ, что на берегу можно провести вечеръ гораздо пріятнѣе, чѣмъ на пароходѣ. Предпріимчивый помощникъ капитана весьма кстати обратилъ вниманіе на новаго гостя, стоявшаго на нижней палубѣ и жадно заглядывавшаго наверхъ. То былъ русскій, жилистый и долговязый мужикъ съ сѣрыми злыми глазами и растрепанной мочальной бородой. Онъ побывалъ на сахалинской каторгѣ, потомъ ходилъ матросомъ на русскомъ пароходѣ, но три недѣли тому назадъ его высадили въ Хакодате за постоянныя драки съ командой. Я видѣлъ его въ Хакодате разъ или два на порогѣ японскаго кабака, но рисовая водка была безсильна надъ этимъ огромнымъ тѣломъ; онъ крѣпко держался на ногахъ и угрюмо молчалъ, не обращая вниманія на англо-японскіе разговоры какихъ-то матросовъ, вмѣстѣ съ нимъ вышедшихъ изъ одной и той же двери. Только лицо его имѣло такой мрачный видъ, что я не пожелалъ бы встрѣтиться съ нимъ въ темномъ переулкѣ. Но добродушные японцы не хотѣли ничего разбирать. Черезъ минуту поселенецъ былъ на мостикѣ среди подгулявшей толпы, протягивавшей ему отовсюду пиво и саки. Онъ залпомъ выпивалъ бутылку за бутылкой, какъ будто выливалъ ихъ въ глубокую, пустую бочку, но продолжалъ молчать среди привѣтливаго говора и даже ни разу не улыбнулся.
— Довольно! — стала кричать публика. — Поѣдемъ на берегъ!
Легкое опьянѣніе рисоваго вина уже проходило у многихъ. Лодки быстро наполнялись людьми и потянулись къ городу. На морѣ было тихо и темно. Но далеко сзади, у широкаго устья бухты, извилистой линіей мелькали безчисленные огоньки. То были рыбаки сосѣднихъ селъ, выѣхавшіе на ночной промыселъ, несмотря на національный праздникъ.
Мы поднялись по косогору вмѣстѣ съ толпой, большая часть которой отправилась въ театръ. Представленіе началось засвѣтло и должно было продолжаться далеко за полночь. Оно открылось исторической драмой, которая ко времени нашего прихода близилась къ концу. Мы попали необыкновенно удачно. Двое героевъ, братьевъ, отомстившихъ надменному князю за смерть отца, были осуждены совершить харакири, т. е. распороть себѣ собственноручно животъ. Они сидѣли на эстрадѣ, покрытой бѣлымъ крепомъ въ знакъ траура, одѣтые въ длинное бѣлоснѣжное платье. Передъ ними лежали на столикахъ короткіе прямые кинжалы… Сзади стояли палачи, обнаженные до пояса, съ блестящими мечами въ рукахъ. За особымъ занавѣсомъ медленно и печально наигрывала струнная музыка, вливая новую волну въ гнетущее настроеніе картины. Чиновникъ громкимъ голосомъ прочелъ приговоръ, потомъ впустили мать и невѣсту старшаго брата для послѣдняго прощанія. Женщины съ воплями припали къ подножью эстрады. Мать подползла къ младшему сыну и спрятала лицо въ широкихъ складкахъ, его бѣлой одежды; невѣста стояла на колѣняхъ предъ своимъ возлюбленнымъ и яростно цѣловала его руки. Но лица осужденныхъ были суровы и спокойны. Повидимому, земныя привязанности и страсти уже не имѣли надъ ними власти. По знаку чиновника прислужники оттащили женщинъ. Осужденные взяли кинжалы и, обернувъ рукоять бѣлымъ платкомъ, направили ихъ себѣ въ грудь. Вся зала плакала. Женщины со стономъ отворачивались, чтобы не видѣть. Наши нервы тоже не могли вынести больше, и мы готовы были бѣжать отъ этого страшнаго зрѣлища въ японскомъ вкусѣ.
Слѣдующая пьеса была веселая комедія. Безшабашный студентъ, прокутившійся въ пухъ, до продажи послѣдней связки книгъ, попадаетъ случайно къ своей старой знакомой, второразрядной гейшѣ, уже не первой молодости. Подаютъ обѣдъ, онъ страшно голоденъ и съѣдаетъ всѣ порціи, очищаетъ даже котелъ съ варенымъ рисомъ. Хозяйка посылаетъ за пивомъ, разыгрывается нѣжная любовная сцена. Гейша хочетъ женить на себѣ своего прежняго обожателя, и дѣло совсѣмъ слаживается, но въ это время раздается стукъ въ дверь. Студентъ прячется въ каморку. Одинъ за другимъ приходятъ четыре обожателя гейши. Со всѣми она разыгрываетъ нѣжныя сцены, беретъ деньги и назначаетъ свиданія. Четвертый гость уходитъ. Студентъ высовываетъ голову и спрашиваетъ:
— Больше никого не будетъ?
— Нѣтъ! — отвѣчаетъ гейша. — Теперь можешь выйти!
Тогда онъ стремительно выскакиваетъ изъ-за перегородки и начинаетъ упрекать свою подругу.
— Но вѣдь я только для приданаго! — отвѣчаетъ гейша съ оскорбленнымъ видомъ.
Публика смѣется, ибо въ Японіи для приданаго позволяется очень многое.
Студентъ успокаивается. Гейша выходитъ для приготовленій къ брачному торжеству, и женихъ остается опять одинъ. Внезапно новаго Подколесина беретъ раздумье, и, послѣ довольно комическаго колебанія, онъ рѣшаетъ бѣжать изъ дома прелестницы. Но у дверей сидитъ слуга; остается крутая лѣсенка, уводящая на чердакъ. Бѣглый женихъ быстро взлѣзаетъ наверхъ, подобравъ полы. Гейша немедленно возвращается съ монахомъ и подругою, но отъ жениха и слѣдъ простылъ. Поднимается тревога, обыскиваютъ весь домъ; испуганный слуга клянется, что никто не выходилъ изъ двери. Тогда хозяйка и монахъ рѣшаютъ, что жениха унесъ злой духъ. Монахъ вынимаетъ изъ-подъ полы кадильницу и громко запѣваетъ торжественное заклинаніе.
Студентъ вылѣзаетъ сквозь слуховое окно на крышу и сидитъ, опираясь на трубу и не рѣшаясь спрыгнуть внизъ. Ночь слишкомъ темна, и можно сломать себѣ ногу. Сквозь трубу доносятся звуки заклинательной пѣсни; студентъ въ свою очередь начинаетъ ухать въ трубу, къ несказанному ужасу людей, собравшихся внизу. Слуга роняетъ фонарь и убѣгаетъ на улицу, подруга хозяйки хватается за полу его одежды и волочится сзади. Монахъ, спрятавъ кадильницу въ карманъ, тоже хочетъ бѣжать, но въ темнотѣ смѣшиваетъ двери и попадаетъ къ хозяйкѣ въ спальню. Студентъ удобно примащивается у трубы и начинаетъ громко храпѣть. Онъ рѣшилъ переночевать на крышѣ. Солнце восходитъ и освѣщаетъ маленькій дворъ по сосѣдству съ гейшей. Молодая дѣвушка, стуча деревянными башмаками, съ веселой пѣсней выбѣгаетъ изъ двери. У ней кувшинъ въ рукахъ, ей нужно набрать свѣжей воды изъ-подъ дождевого жолоба. На звуки пѣсни студентъ просыпается и, видя прямо подъ собой хорошенькую дѣвушку, недолго думая, соскакиваетъ внизъ. Дѣвушка вскрикиваетъ и роняетъ кувшинъ. Студентъ быстро цѣлуетъ ее и убѣгаетъ вонъ.
— Лучше пусть эта будетъ мнѣ невѣстой! — бросаетъ, онъ изъ-за двери.
Публика была все время въ неистовомъ восторгѣ, апплодировала и даже топала ногами. Дѣйствительно, столичная труппа играла съ такимъ реализмомъ, что за развитіемъ дѣйствія можно было слѣдить, даже не зная языка. Зато самый театръ былъ немногимъ лучше нашихъ масляничныхъ балагановъ, и ветхія декораціи, очевидно, долго переходили изъ города въ городъ, пока попали въ это захолустное мѣстечко.
Послѣ комедіи слѣдовала еще драма, но мы достаточно насладились театромъ и хотѣли посмотрѣть танцовщицъ, тоже выписанныхъ изъ столицы для этого вечера. Онѣ остановились въ домѣ своихъ подругъ, рядомъ съ театромъ. Публика приходила туда во всѣ часы дня и ночи, но танецъ заказывали въ складчину по десяти человѣкъ, платя по рублю съ персоны. Выборъ танцовщицы и танца зависѣлъ отъ соглашенія заказывавшихъ между собою.
Мы выбрали, по совѣту Тагоары, танецъ Фоники Команъ, одной изъ героинь знаменитаго японскаго романа о бѣломъ знамени Кизо. Фоника была дочь одного изъ крестьянъ, принадлежавшихъ къ роду Кизо, и, послѣ побѣдоноснаго нападенія рода Хейке, спасая бѣлое знамя Кизо, бросилась въ озеро.
Большая комната съ гладко вычищеннымъ поломъ была ярко освѣщена. Одна половина ея состояла изъ эстрады, застланной холстомъ. Публика сидѣла на полу, подостлавъ подъ себя небольшіе коврики или широкія плоскія подушки.
Артистка, миніатюрная, какъ пятнадцатилѣтняя дѣвочка, вышла на сцену въ сопровожденіи двухъ музыкантшъ, которыя несли семисены, — старинные музыкальные инструменты въ родѣ гитары, но съ мѣдными струнами и металлическимъ звукомъ. Онѣ немедленно усѣлись по сторонамъ и тихо и грустно запѣли пѣсню Фоники, подыгрывая на семисенахъ. Это былъ тотъ же дополнительный хоръ, что и недавно въ трагедіи.
Танцовщица встала среди эстрады и легкими движеніями изображала невинность и красоту Фоники. Мимика ея была выразительна, но немного наивна съ нашей точки зрѣнія. Напримѣръ, она дѣлала видъ, что чешетъ и заплетаетъ косы, бѣлится, смотритъ въ зеркало. Пѣсня росла. Движенія танцовщицы стали шире. Она плясала священную пляску рода Кизо, чтобы изобразить преданность Фоники родовой святынѣ и ея преданіямъ.
Первая половина пляски прошла торжественно и стройно, изображая древнюю славу и богатство рода Фоники. Потомъ настали худыя времена, явились враги, и блескъ рода померкъ. Танцовщица рельефно изображала горе Фоники, ненависть ея къ врагамъ и страхъ передъ ихъ побѣднымъ наступленіемъ. Потомъ наступало бѣгство по озеру. Танцовщица короткими, извилистыми движеніями изобразила колебаніе волнъ и торопливый ходъ лодки. Потомъ была новая стычка, отразившаяся въ ужасѣ лица и стремительныхъ движеніяхъ пантомимы. Наконецъ, Фоника, прижимая свернутое знамя къ груди, бросилась въ воду.
Трагическая пантомима кончилась. Музыка внезапно заиграла такой же негромкій, но быстрый и не лишенный игривости мотивъ. Гейша плавно и легко кружилась по залѣ, кокетливо улыбаясь и какъ бы заигрывая съ невидимымъ спутникомъ. Движенія ея ускорялись. Она носилась взадъ и впередъ съ непостижимою легкостью и вдругъ уронила на землю развязавшійся поясъ и перепорхнула дальше, какъ будто окрыляемая развѣвающимися полами широкаго верхняго халата. Еще черезъ минуту верхній халатъ, сдвинувшись невзначай на плечи, тоже скатился на землю. Теперь миніатюрная артистка походила на вакханку, а не на пятнадцатилѣтнюю дѣвочку. Щеки ея пылали, глаза бросали жгучій и откровенный призывъ. Даже заботливая прическа растрепалась подъ высокимъ гребнемъ.
Вторая пляска тоже окончилась. Было уже за полночь, и больше нечего было смотрѣть въ Наналу. Веселая мѣстная компанія рѣшила гулять до утра и собиралась отправиться въ какое-то еще болѣе прохладное мѣсто, но мы предпочли вернуться на пароходъ, который съ ранняго утра собирался тронуться въ путь, поперекъ Японскаго моря, прямо къ Владивостоку.
Золотыя утки
Въ каютъ-компаніи парохода «Байкалъ», который отправился изъ Владивостока въ долгое анадырское плаваніе, сверхъ всякаго ожиданія собралось такое многочисленное и разнообразное общество, какое въ пору встрѣтить только въ самыхъ людныхъ и многопосѣщаемыхъ водахъ. Пассажирскіе билеты разбирались нарасхватъ, нѣкоторымъ не хватало мѣста, и они были принуждены остаться во Владивостокѣ; двое или трое болѣе настойчивыхъ помѣстились въ трюмѣ, рискуя схватить лихорадку или ревматизмъ во время утомительнаго путешествія по бурнымъ морямъ и заливамъ тихоокеанскаго побережья. Большей частью все это были золотоискатели, привлеченные шальнымъ слухомъ о новомъ Эльдорадо, найденномъ будто бы американцами на берегахъ Берингова моря, и устремившіеся на холодный сѣверъ, какъ бабочки на огонь, безъ всякаго раздумья о затратахъ и неудачахъ. Дѣйствительно, американскіе искатели золота, года два тому назадъ, нашли около Мыса Номъ прямо въ морскомъ пескѣ золотыя розсыпи, по разсказамъ еще богаче Клондайка. Лѣто 99 года было особенно удачно. Старатели пріѣзжали на пароходахъ, въ теченіе двухъ, трехъ мѣсяцевъ копались въ пескѣ и возвращались въ С.-Франциско, наполнивъ промытымъ золотымъ порошкомъ банки изъ-подъ консервовъ и даже мѣшки изъ-подъ муки. Около половины остались зимовать, и осенью ужъ возникъ цѣлый городъ Номъ-Сити съ улицами, двухъ-этажными домами и даже проектомъ завести ближайшею весной типографію и газету.
Мѣсяца четыре тому назадъ, будучи въ С.-Франциско, я видѣлъ въ иллюстрированныхъ журналахъ оригинальные рисунки, изображавшіе жизнь въ новомъ золотомъ городѣ. Длинныя упряжки собакъ тащили тяжелыя бревна, назначенныя для постройки новыхъ домовъ. Передъ вывѣской главнаго кабака собрался многолюдный митингъ обсуждать введеніе новыхъ мѣръ къ охраненію порядка. На стѣнѣ другого кабака можно было, прочитать крупныя буквы приглашенія: «Собирайтесь на фонографическій концертъ. Пять долларовъ за входъ».
Неудивительно, что и въ С.-Франциско текущей весной явились всѣ признаки золотой горячки, напоминавшіе знаменитый 49-й годъ. Каждую недѣлю снаряжались пароходы и отходили на мысъ Номъ, сверху донизу переполненные пассажирами. Одна за другой основывались «номскія» компаніи съ капиталомъ и безъ онаго, товары на золотоискательную руку поднялись въ цѣнѣ, среди уѣзжающихъ и остающихся циркулировали различные слухи, одинъ другого сенсаціоннѣе. Одинъ китаецъ, напримѣръ, какъ говорили, въ двѣ недѣли набилъ полную банку изъ-подъ масла и вернулся назадъ богатымъ человѣкомъ, другой заработалъ въ одно лѣто цѣлое состояніе на мелочной продажѣ солонины и сухарей!
Мысъ Номъ съ новымъ номскимъ городомъ, лежитъ у самаго Берингова пролива, и ближайшій сибирскій берегъ отстоитъ не болѣе какъ на 70 миль. Немудрено, что между номскими золотоискателями возникли самые удивительные разсказы относительно богатства невѣдомыхъ береговъ, смутно темнѣющихъ къ западу отъ Нома. Я говорилъ въ С.-Франциско съ номскими старателями, которые увѣряли меня, что азіатскій берегъ еще золотоноснѣе американскаго и что минувшимъ лѣтомъ пятьсотъ человѣкъ американскихъ ребятъ пробовали счастья у мыса Чаплина на русскомъ побережьѣ. «А въ нынѣшнемъ году пойдутъ въ пять разъ болѣе. Пойдутъ тысячи, и мы пойдемъ тоже, все крѣпкіе, смѣлые молодцы, которые вырвутъ золотой песокъ у самого черта изъ горла!» — прибавляли они многозначительно, имѣя въ виду, что, въ качествѣ русскаго, я могу считать завѣтный берегъ для нихъ запретнымъ.
Я не зналъ, что думать. Съ одной стороны, во время моихъ странствованій въ сѣверо-восточномъ углу Азіи я никогда не слышалъ о признакахъ золота, съ другой стороны, «смѣлые американскіе молодцы», очевидно, не шутили и серьезно собирались выкопать себѣ золотое руно изъ морского песку на азіатскомъ побережьѣ по слѣдамъ американскихъ китолововъ и торговыхъ авантюристовъ, которые исходили эти дикіе берега вдоль и поперекъ съ бутылкой рома въ одной рукѣ и винчестеромъ въ другой.
Какъ бы то ни было, волна, всколыхнувшая американскій дальній западъ, докатилась до русскаго Владивостока и увлекла съ собой на сѣверъ цѣлую толпу авантюристовъ на поиски драгоцѣннаго металла. Самымъ предпріимчивымъ оказался полковникъ В. изъ С.-Петербурга, основавшій большую русско-американскую акціонерную компанію, которая успѣла заарендовать у казны весь берегъ отъ мыса Дежнева до Кулючинской губы на 1,500 верстъ протяженія. Она отправила большую партію золотоискателей подъ начальствомъ извѣстнаго путешественника по сѣверу Сибири, инженера Богдановича, отплывшую изъ С.-Франциско къ русскимъ берегамъ черезъ мысъ Номъ на пароходѣ «Самоа». Изъ Владивостока въ помощь ей былъ отправленъ пароходъ «Ламутъ» съ пятью казаками и двѣнадцатью рабочими. О Богдановичѣ говорили, что во время своихъ предыдущихъ путешествій онъ нашелъ по всему охотскому побережью богатѣйшіе признаки золота, и никто не сомнѣвался, что на этотъ разъ онъ окажется еще удачливѣе.
Однако владивостокскій купецъ Бринеръ, одинъ изъ русскихъ иностранцевъ, типа одинаково обычнаго отъ Чернаго моря до Японскаго, оказался не менѣе предпріимчивъ, чѣмъ петербургскій полковникъ. Въ компаніи съ американскими предпринимателями онъ снарядилъ не одну, а цѣлыхъ три экспедиціи въ Охотское и Берингово моря подъ начальствомъ американскаго инженера Шоклея и еще другого искателя приключеній Вандерлипа, который до того успѣлъ перезимовать въ Гижигѣ и утверждалъ, что онъ отыскалъ тамъ золото еще богаче, чѣмъ у Богдановича. Съ мистеромъ Шоклеемъ мы ѣхали изъ С.-Франциско во Владивостокъ на одномъ пароходѣ и успѣли довольно близко познакомиться за время этого переѣзда. Онъ оказался человѣкомъ очень бывалымъ и по-своему образованнымъ, и, очевидно, имѣлъ независимое состояніе, такъ какъ не стѣснялся въ издержкахъ. Всю дорогу онъ усердно, но совершенно безуспѣшно, занимался изученіемъ русскаго языка, хотя относительно своего дальнѣйшаго маршрута объяснилъ, что ѣдетъ въ Шанхай, а оттуда, быть можетъ, заѣдетъ во Владивостокъ. Въ Нагасаки онъ признался, что ѣдетъ во Владивостокъ прямо, а во Владивостокѣ, я узналъ, что онъ имѣетъ руководить экспедиціей Бринера, отправляемой въ Гижигу на пароходѣ «Прогрессъ». Мнѣ пришлось уѣхать на нѣсколько дней въ Хабаровскъ, и по возвращеніи я узналъ, что «Прогрессъ» отправился прежде Гижиги къ Берингову проливу, для того, чтобы опередить, если возможно, Богдановича. Я пожалѣлъ, что мнѣ не удалось попасть на одинъ изъ кораблей съ этими русско-американскими аргонавтами, но дѣлать было нечего. Г. Бринеръ объяснилъ мнѣ на русскомъ языкѣ собственнаго изобрѣтенія, что на пароходѣ «люди были тѣсны яйцы и нигдѣ не былъ никакой мѣстъ».
Поделиться книгой: