Товарищ комиссар

Присмотревшись, лейтенант Шевченко и сам понял, что поторопился. Действительно, двухглавый орел, удобно усевшийся на башне танка, на символ царизма никак не походил. Какой-то слишком хищный и… Бес его знает. Слишком современный, что ли. Не похож на тех куриц в завитушках, что на гербах буржуи рисовали.

— Если не немец… Ну и что это за птичка, а, Михась?

— Мне откуда знать, товарищ лейтенант? Только неместная какая-то.

— Румын?

— Румыны на телегах воюют. Куда им танк…

— Может, испанец? Из «Голубой дивизии»?

— Отродясь их в этих краях не было, товарищ командир. Никак не испанец.

— Итальянец?

— Итальянцы смуглые, вроде. А у командира ихнего — морда бледная, как молоко.

— Ладно, сейчас посмотрим на его морду… — пробормотал лейтенант Шевченко, подходя к типу с фуражкой.

У победы, вырванной чудовищным напряжением сил, оказался странный привкус. Вроде и бой выиграли, танк подбили, а тревожит что-то душу, покусывает клопом изнутри. Что-то было не в порядке, и командирский инстинкт, отточенный за три года войны в совершенстве, до звериного уровня, неустанно об этом твердил. Где-то ты, товарищ лейтенант, ошибся…

Пленный уже пришел в себя. Помимо фуражки, украшенной кокардой с тем же проклятым орлом, на нем оказалась длинная шинель с щегольскими отворотами, сама — глухого серого цвета. Странная, в общем, форма, которую лейтенанту Шевченко видеть не приходилось. Мало того, на боку пленного обнаружилась самая настоящая сабля, которую тот, впрочем, с похвальным благоразумием не пытался достать из ножен. Кавалерист, что ли?..

Сплюнув, лейтенант Шевченко глянул еще раз на огромную малиновую фуражку — и обмер. Точно вдругорядь вражеский фугас по башне ударил.

Сверкая глазами и хлюпая разбитым носом, из-под большого козырька на него смотрело лицо комиссара. Лейтенант Шевченко даже поежился, столь сильным и неожиданным было сходство. Настоящий комиссар в фуражке, и ряха такая, как у комиссара — острая, бледная, скуластая, свирепая. Как на старых фотографиях. Совершенно не итальянская ряха. Невозможно такую представить в окружении лощеных штабных офицеров или на парадной трибуне. Взгляд тяжелый, волчий. Таким взглядом можно гнать в атаку, прямо на захлебывающиеся в лае пулеметы. И убивать на месте таким взглядом тоже, наверно, можно.

Комиссарский, особенный, взгляд.

«Приехали, — угрюмо подумал лейтенант Шевченко, машинально напрягаясь от этого взгляда, как от вида направленного в его сторону орудийного дула, — Комиссара поймали неизвестной армии и непонятной национальности. Впрочем, называться-то он может как-угодно, а кровь в нем именно такая, как у наших отцов-чекистов, тут сомневаться не приходится…»

— Ну прямо как наш политрук Мальцев, — пробормотал Михальчук, тоже пораженный этим сходством, — Один в один… Ну и дела, товарищ лейтенант.

— Ничего, сейчас узнаем, кто это пожаловал… — лейтенант Шевченко приподнял странного офицера за ворот шинели и немножко тряхнул, — Шпрехен зи дойч?

«Комиссар» огрызнулся короткой тирадой на незнакомом танкистам языке. Едва ли он желал крепкого здоровья, но сейчас лейтенанта Шевченко интересовало не это.

— Не немецкий… — сообщил он глухо, — Я немецкий знаю немного, у разведчиков нахватался. Не немецкий это язык.

— А какой тогда?

— Не знаю. Не те мои институты, чтоб на языках складно брехать. Английский?

— Похож немного.

Лейтенант Шевченко покосился на своего мехвода с нескрываемым удивлением:

— Когда это ты в англичане записался, Михась?

Мехвод усмехнулся.

— До войны еще… В порту работал, на кране. Нахватался там с пятого на десятое, товарищ командир… Болтать не могу, но кое-что понимаю. Так, отрывочно.

— Значит, говоришь, по-английски наш офицер болтает?

— Похоже на то. Слова знакомые, как будто.

Они переглянулись. Мысль, родившаяся у одного, передалась другому взглядом, как по волнам невидимой радиостанции, и мысль эта была столь неприятна, что и высказывать ее не хотелось.

— Никак, англичанина подстрелили, — сказал наконец Михальчук осторожно, — Или американца. Теперь понятно, отчего танк чудной такой. Старье.

Тут и до лейтенанта Шевченко дошло, что грозный противник, побежденный ими в смертельной схватке, и в самом деле разительно напоминает первые танковые модели, всякие «Марки-4», которые он когда-то пионером разглядывал в журналах. Излишне громоздкий, с характерным ломанным корпусом, он выглядел скорее сухопутным кораблем, нежели современным танком. Вот тебе и «Тигр Королевский».

— Американец! — крикнул с брони Курченко, грозивший автоматом засевшему экипажу, — У американцев тоже птица на гербе, товарищ командир!

— Рухлядь у них танк, — прокомментировал Михальчук, — Я слышал, у американцев это часто. Нормальных танков нет, вот и ездят на всяком барахле тридцатых годов… А делать что будем, командир?

Лейтенант Шевченко посмотрел на пленного офицера. Бледный как бумажный лист, тот выглядел ничуть не напуганным, скорее — потрясенным. Он переводил взгляд с одного танкиста на другого, словно никак не ожидал увидеть перед собой обычные человеческие лица. Грубое лицо, привыкшее, казалось, выражать лишь непримиримую решительность и гнев, сейчас оно выражало только крайнюю степень замешательства.

Лейтенант Шевченко подумал, что и он сам, наверно, выглядит сейчас не лучше. Горе-победитель и горе-побежденный.

Делать нечего, надо искать выход из сложного положения.

— От лица Советского Союза, приветствую вас! — официально сказал он и протянул офицеру в фуражке руку, — Вэри гуд!

Вступление получилось дурацким. Тип в шинели, еще недавно угостившийся валенком и бесцеремонно брошенный в грязь, озадаченно смотрел на своих недавних противников, явно не понимая смысла происходящего. Но руку на всякий случай пожал. Кажется, машинально.

— Дипломатический конфуз может выйти… — пробормотал лейтенант Шевченко, желая провалиться под землю вместе с танком, — Братский, можно сказать, товарищ прибыл к нам из-за океана бить фашистского гада, а мы…

— Танк ему пожгли и чуть в могилу не отправили, — пробормотал Михальчук, тоже конфузясь, — За такое ротный не поздравит. Погоны снять могут, и хорошо, если без головы. Хорошенькое дело…

Узнав, что пленники стали союзниками, сержанты Курченко и Лацин начали вытаскивать экипаж поверженного гиганта с бОльшим тактом, уже не тыча в лицо стволами «ППШ». Конечно, особо вежливо у них все равно не получилось, но дипломатический конфликт удалось немного сгладить. Вскоре возле гусеницы уже выстроились шестеро американских танкистов.

«Не отличить от наших, — подумал лейтенант Шевченко, разглядывая их, — Морды такие же закопченные, комбезы потрепанные… А еще говорят, комфортно у них в танках, как в „Форде“ каком…»

— Извините, — сказал он офицеру в большой малиновой фуражке, искренне надеясь, что широкая улыбка и виноватый вид помогут преодолеть языковой барьер, — Ошибка вышла. Сами виноваты, вообще-то. Катаетесь тут в тумане, как у себя по этому… Пикадилли. А тут война. Скажите спасибо, что болванкой вас угостили, и целы все… Могли и сжечь к черту. Ах, неудобно как… Ни бельмеса же не понимает интурист проклятый. И, главное, политика. Классовый товарищ, а тут такое, можно сказать, социальное неравенство…

Как выяснилось, за социальное неравенство лейтенант Шевченко волновался зря. Потому что «классовый товарищ», крякнув, сноровисто треснул его небольшим, но очень увесистым кулаком в подбородок, да так, что искры на несколько секунд разогнали плотный туман лучше плеяды осветительных ракет.

Лейтенант Шевченко пошатнулся, но не упал. Спасибо хорошей подготовке и прочной, как у всех танкистов, голове.

— Все, теперь честно. Мир! Каждый по роже получил.

Американский комиссар хоть и выглядел разъяренным настолько, что, казалось, способен сожрать танк целиком, быстро остыл. По крайней мере, в драку больше не лез и за пистолет не хватался. Поправив малиновую фуражку с орлом, разразился быстрой и резкой речью, в которой мехвод Михальчук разбирал отдельные английские корни, а лейтенант Шевченко не разбирал ничего.

— Еретики… Что-то про еретиков бормочет, товарищ командир… Ругается, будто.

— Какие еще еретики? А! — лейтенант Шевченко хлопнул себя по лбу, едва не сбив наземь шлемофон, — У них же там, за океаном, клерикальное мракобесие. Папа Римский, опять же. Вот он нас антихристами и клянет, как большевиков при старом режиме… Ну-ну, товарищ, не бузи. Сказано же — ошибка вышла. И вообще, хотел бы я знать, как этих американцев сюда занесло. Ротный говорил, они в полутора тысячах километров от нас. Может, передовой дозор, в тумане заплутал… Ну, Михась, переводи, что он там дальше несет.

— Не понять, товарищ командир. Отдельные слова понимаю, а вместе — никак. А, хаос.

— Что — хаос? — не понял лейтенант Шевченко.

— Про хаос какой-то чесать пошел. Повторяет постоянно.

— Хаос… Хаос… Ах ты ж, это он про фашистов!

— Ну да?

— Как по писаному. Помнишь, что политрук Мальцев третьего дня говорил?.. Фашистская, говорил, военная машина несет на наши земли смерть и хаос. И этот хаос, товарищи бойцы, мы призваны остановить, встать на его пути неприступной стеной, бить немецкого гада винтовкой, гранатой и…

— А, помню. И в самом деле, похоже, будто.

— Все комиссары на одном языке, видно болтают, — лейтенант Шевченко повернулся к терпеливо ждущему американцу и четко, усиливая жестами искренность, произнес, — Хаос — фу! Нельзя хаос! Гитлер капут!

Он даже сплюнул для красноречивости. Американца это отчего-то проняло — вдруг улыбнулся, хотя на его скуластом бледном лице улыбка выглядела странно, как полотно художника Шишкина на танковой броне.

«Дошло до дурака, что одно дело делаем, — с облегчением понял лейтенант Шевченко, — Уже легче. Все-таки свой брат, боец, хоть и американец».

— Извини за танк, товарищ, — лейтенант ткнул пальцем в лениво дымящийся стальной корабль, — Сам понимаешь…

— А? — комиссар явно не понял смысла сказанных слов, но когда речь коснулась его танка, отрывисто произнес, — Леман-Русс!

— «Танк это французский, русак», — складно перевел Михальчук.

— Допустим, не русак, а хохол… А с чего это танк французский?

— Леман же. Есть, говорят, такое местечко во Франции, — пояснил мехвод, — Вот и выходит, что французская у них машина.

— А, ну понятно. Французы им, значит, свой хлам списывают. Так и думал…

Американский комиссар вновь произнес что-то непонятное, резкое. Но в этот раз помедленнее, ждал, когда Михальчик переведет.

— Это… — мехвод почесал в затылке, — Спрашивает, товарищ командир. Мол, не гвардия ли? Не Вальхальцы ли?

Лейтенант Шевченко просиял.

— Эк он, черт такой, сразу просек-то, а? Скажи ему, мол, да, гвардия. Семьдесят четвертая гвардейская стрелковая дивизия. Она же в девичестве — сорок пятая, только правильно говорить не Вальхальская, а Волынская.

Михальчук попытался перевести, но американский комиссар его не понял. Кажется, и сам мехвод себя тоже не понял.

Экипаж подбитого танка тем временем не мешкая принялся за полевой ремонт. Слаженно у них это выходило, быстро. Сняли опоясывающую корпус гусеницу, взялись за катки, открыли крышку моторного отделения… Пожалуй, если болванка «ИС» а не натворила дел, у американцев даже был шанс уйти своим ходом.

Комиссар тем временем перешел на новый уровень общения — называл какие-то имена, после некоторых плевал на землю. Получалось доходчиво, но как-то странно, по большей части оттого, что имена сплошь были незнакомые:

— Хорус! Тьфу! Фуллгрим! Тьфу! Агрон! Тьфу! Хаос! Хаос! Альфарий! Тьфу! Кёрз!..

— Наверно, генералы немецкие, — пояснил Михальчук, — Бес его знает… На нашем фронте про таких не слыхал. Но про хаос, это он верно все подметил, конечно.

Закончив плеваться, комиссар перешел к следующему списку, читая его почтительно и даже благоговейно:

— Робаут Жиллиман! Феррус Манус!

Михальчук скривился, а лейтенант Шевченко, послушав, вдруг рассмеялся.

— Это же он про нас! — пояснил он ничего не понимающему экипажу, — Послушайте сами. Робаут Жиллиман — это ж он Жукова так! Робаут — это по-ихнему Роберт, Георгий, то есть. Натурально, Жуков Георгий Константинович. А Манус — это, наверно, он Малиновского помянул. Это язык у них такой дурацкий, вот и перевирает… Все правильно, товарищ комиссар! Это наши маршалы, которых мы чтим и уважаем как сознательные бойцы Красной Армии.

— Лев Эль-Джонсон!..

— А вот это ты зря, — расстроился лейтенант Шевченко, — По политической части есть еще у вас пробелы. Лев-то он — Лев Давыдович, а фамилия его — Троцкий. Может, у вас там в Мексике его Эль-Джонсон и прозвали, а у нас он Троцкий, предатель и подлец…

Комиссар не очень-то понял про Троцкого, но главное — общение было налажено. Дальше пошло глаже, хоть и не без затруднений. Благодаря старанию мехвода, а также жестам и гримасам переговаривающихся сторон, скоро этот процесс уже можно было назвать хоть сколько-нибудь осмысленным общением.

— Хаос! Кхорн! Кровь!.. — переводил Михальчук.

— Да, проклятый Кох много у нас крови выпил, — кивал лейтенант Шевченко, — Это он верно говорит.

— Эльдар! Зло!

— Ну, тут ничего не понимаю. Есть у меня во взводе Эльдар один, Джавадзаде фамилия, хороший малый, из Азербайджана…

Иногда, когда общение пробуксовывало, комиссар вытаскивал из планшета блокнот и старательно и рисовал в нем картинки. Картинки тоже были странные — держать в руке саблю американцу явно было привычнее, чем карандаш. Когда лейтенант Шевченко жестами и гримасами изобразил ему войска СС, комиссар изобразил в блокноте ряд харь самого жуткого вида, при взгляде на которых сплюнуть захотелось даже советским танкистам. Хари были чудовищные, лишь отдаленно напоминающие людские. В их жутких оскалах топорщились длинные клыки, из голов торчали рога, а в когтистых лапах они сжимали непривычное оружие… Лейтенант Шевченко понимающе кивал — он видел карикатуры на гитлеровцев в газете «Красный воин», где они изображались схожим образом, и ничего необычного в это не замечал. Знать, нагорело и у американцев…

Под конец комиссар намалевал что-то еще более чудное. Долго старался, едва не высовывая язык, и нарисовал-таки — фигуру сидящего человека. Пропорции у человека были от Адама, богатырские, а лик прямо-таки светился. А еще он был неразрывно связан со своим стулом или, если учитывать массивность и роскошь, троном, пучком проводов. Странная вышла картинка. Судя по тому, с каким чувством комиссар указал на нее и прижал к груди оба кулака, этот субъект заслуживал самого искреннего уважения и почитания.

— Не пойму, кто это, — нахмурился лейтенант Шевченко, разглядывая сидящего, — но нарисовано с чувством.

— Рузвельт, — неожиданно сказал сержант Лацин, обычно молчаливый, — Президент американский. Он же парализованный, к стулу прикован.

Это все объясняло.

— Хороший человек, — уважительно сказал лейтенант Шевченко, — И тоже прижал кулаки к груди, — Хотя и буржуй порядочный, между нами…

Американский комиссар в ответ состроил мрачно-торжественное лицо и изобразил мертвеца, после чего сам себе козырнул. Лейтенант Шевченко эту пантомиму встретил без энтузиазма.

— Нет у вас, товарищ комиссар, понимания нашей советской истории. Это правда, что Владимир Ильич умер, и он — величайший человек из всех, живших на свете. Но это совершенно не значит, что мы подчиняемся мертвецу, мы лишь в некотором роде чтим его заветы и строим коммунистическое будущее… Меньше слушайте буржуазную пропаганду!

— Ехать бы нам… — сказал Михальчук нерешительно, — Смотрите, туман как будто расходится. Да и американские товарищи свою колымагу уже починили.

И в самом деле, подбитый танк, хоть и зиял внушительной дырой в корме, уже рычал двигателем. Быстро управились. Ну, теперь не пропадут. Доползут как-нибудь до своих.

Американский комиссар, выслушав доклад подчиненных, стал собираться. Поправил фуражку, положил руку на свою странную саблю. Было видно, что он торопится к своим. Лейтенант Шевченко отлично его понимал, он и сам собирался возвращаться к роте, благо проклятый туман, несколько часов висевший вокруг густыми клубами, стал редеть, размываться, таять…

— До встречи, товарищ комиссар, — он пожал протянутую ему руку и улыбнулся, — Я вот что думаю. Мы с вами разные, да выходит, что дело одно делаем. Бьем фашистского гада в хвост и гриву, мир от него спасаем… У вас своя форма, у нас своя. Да и какая разница? Важно же то, что внутри, — он прижал кулак к сердцу, — а не снаружи. Может, свидимся с вами вскоре — в городе Берлине, а может, никогда не свидимся. Жизнь солдатская коротка, товарищи… Да ведь не километрами же ее мерить. Главное — то, что эту самую солдатскую жизнь мы можем возложить на алтарь подвига. Вот что главное и основное. Вот это умение заслонить грудью мир, сберечь его, и есть то, что делает нас людьми, вне зависимости от того, какая форма на нас надета и на каком языке мы говорим. Так ведь? Поэтому мы, люди, всегда поймем друг друга, даже если встретимся случайно и странно. Потому, что такие уж мы, настоящие люди…

Получилось сумбурно, скомкано и, как заметил бы политрук Мальцев, социально-неграмотно. Но других слов в эту минуту лейтенант Шевченко отчего-то не смог найти.

Американский комиссар едва ли понял что-то в этой импровизированной речи, но все равно тепло улыбнулся, даже лицо на миг стало не таким бледным и острым. Он махнул рукой на прощанье, поправил саблю — и вот уже легко заскочил в чрево своего стального корабля, звякнув тяжелым люком. Старый танк, изборожденный тысячами снарядов и осколков, медленно развернулся и пополз куда-то в туман. Через минуту был слышен лишь лязг гусениц и натужное гудение мотора, через две не осталось вовсе никаких следов его присутствия.