Дракон для жениха [СИ]

— С чего вы взяли, что я могу принять форму дракона — дракона в вашем представлении?

— А разве нет?

— В догадливости вам не откажешь, — похвалила она. — Но двадцатифутовый дракон вряд ли уместился бы в этой комнатке, а в меньшего вы просто не поверили бы.

Пан Иохан от души расхохотался.

— А зачем вы меня ударили?

— Поверьте, это не нарочно… долго объяснять, — Улле отпустила его руку и щелкнула крышкой изящных дамских часов, крепившихся цепочкой у нее на талии. — Мне пора идти. Обещаю, я вам все объясню… если вы скажете «да».

И она проникновенно заглянула ему в глаза. Пана Иохана вдруг обдало жаркой волной. Как будто она делает мне предложение… то самое, руки и сердца, — мелькнула безумная мысль. Чтобы отогнать смущение, он поднялся и принялся раскатывать рукава рубашки, сосредоточившись на этом занятии и одновременно исподволь прислушиваясь к себе. В сердце все еще звенел тихонько отголосок беспричинной радости. Что же такое он все-таки видел?..

— Скажите, скажите же, что вы согласны, — умильным голоском повторяла Улле. Не доставало только молитвенно сложенных рук. Пан Иохан посмотрел на нее и невольно улыбнулся. Где та ехидная девица, которая разнесла в пух и прах творения древнего мастера, работавшего над росписью столичного храма? Взгляд карих глаз — сама невинность и наивность, ресницы беспомощно трепещут. Какая актриса пропадает!

— Я согласен, — ответил пан Иохан, в глубине души опасаясь, что Улле тут же завизжит от радости и бросится ему на шею с благодарностями. Но ничего подобного не произошло. Трепещущие ресницы опустились и поднялись — в глазах посланницы уже не было и в помине никакой наивности. Очень деловой такой стал взгляд.

— Отлично! — заявила Улле, энергично взмахнув рукой. — В таком случае, барон, ждите: вскоре я извещу, когда и где мы встретимся.

И она протянула ему ладонь, причем, судя по тому, как она ее держала — вовсе не поцелуя, а для пожатия. Пан Иохан принял руку, но медлил, не решаясь ни на какое действие. В глазах Улле мелькнуло нетерпение.

— Что-то еще, барон? — она снова взглянула на часы.

— Да, пожалуй, — медленно проговорил пан Иохан. — Понимаете ли, имеются некоторые обязательства, вынуждающие меня вернуться в Наньен. Чтобы освободиться от них, необходим прямой приказ императора.

— Будет вам приказ, — легко согласилась Улле. — А могу я поинтересоваться, что это за обязательства?

— Моя свадьба, — помедлив, ответил барон.

— А! Понятно. Значит, та милая девчушка, которая была с вами в храме…

— Моя невеста.

— И вы, значит, пообещали девушке, что женитесь на ней, — со странным выражением начала Улле, — а теперь готовы отказаться от обязательств?

— Я ничего не обещал девушке. У нас соглашение… с ее братом, — неохотно сказал пан Иохан. — Простите, панна Улле, но это долгая история, а у вас, насколько я понимаю, совершенно нет времени ее выслушивать.

Улле слабо улыбнулась и погрозила ему пальцем.

— Мы еще успеем наговориться. А пока — прощайте, барон. Вскоре увидимся.

Она отняла руку, которую пан Иохан продолжал держать, так и не решившись ни поцеловать, ни пожать ее. И удалилась так стремительно, что он не успел даже спросить, как отыскать выход из дворца. Оставшись один, он в растерянности стоял посреди комнаты и пытался собрать мысли воедино. В голове царил полный сумбур. Десятки вопросов наслаивались друг на друга, надвигались лавиной, угрожающей погрести под собой любого, кто неосторожно попытался бы просто коснуться ее, извлечь из слитной массы один из вопросов и попытаться найти на него ответ.

— К черту все вопросы и тайны, — пробормотал пан Иохан, натягивая сюртук. — Нужно подумать о более насущных вещах.

Более насущной представлялась необходимость выбираться из дворца. Улле ни словом не обмолвилась о том, что пришлет к нему слугу, и барон опасался, что выпутываться из лабиринта дворцовых покоев ему придется самостоятельно. К счастью, не прошло и минуты после ухода Улле, как за дверью послышалась размеренная поступь, и в гостиной возникла исполненная достоинства фигура гофмейстера.

— Прошу следовать за мной, барон, — церемонно обратился он к пану Иохану. — Я провожу вас.

Барон охотно воспользовался приглашением.

Глава 6

Улле ждала в закрытом экипаже у ворот городского парка. На дверцах экипажа не имелось ни гербов, ни каких-либо других опознавательных знаков, и пан Иохан два раза прошел мимо, даже не подумав подойти, тем более что на козлах сидел совершенно непримечательный малый в сером, как будто пыльном сюртуке. Он прошел бы мимо и в третий раз, если бы его не окликнула Улле, которая уже некоторое время с интересом наблюдала за тем, как он расхаживает туда и сюда, все сильнее нервничая.

— Могли бы хоть цветок на окошко прицепить, — буркнул пан Иохан, забираясь в экипаж.

— Закройте дверцу, барон… Цветок был бы ни к чему. Мне не хотелось привлекать ничьего внимания.

— И моего в том числе, надо полагать? — он окинул взглядом небольшой, отделанный светлой кожей салон. Сиденья были мягкими и весьма удобными, но места от силы хватало на двоих. — С нами еще кто-нибудь поедет? — с сомнением спросил он.

— Нет, только мы двое, — улыбаясь, Улле смотрела на него и теребила жемчужное ожерелье. Ее окружало облако пахнущей травой и небом свежести, и сердце пана Иохана на мгновение дрогнуло при воспоминании о той беспричинной радости, которая посетила его недавно. — Вас что-то смущает?

— Хм… — барон усилием воли подавил неуместное волнение и на несколько секунд задумался, соображая, как бы помягче сформулировать то, что его беспокоило. — Вы — знатная дама…

— И что же? — нетерпеливо перебила она.

— Знатных дам обычно сопровождают компаньонки. В крайнем случае, горничные.

— Фу, сколько мороки. К чему это?

Пан Иохан совершенно потерялся. Ему еще никогда не приходилось объяснять столь очевидные истины. И кому — молодой девушке…

— Считается не слишком… хм… приличным, если дама показывается в обществе с мужчиной, который не является ее родственником…

— Почему? — с искренним недоумением спросила Улле. — Что в этом такого неприличного?

— Это… трудно объяснить…

— Трудно или попросту невозможно? Но, если уж вас так волнуют внешние приличия, — она подчеркнула голосом слово «внешние», — что мешает представить меня знакомым как вашу родственницу? Скажем, двоюродную или троюродную сестру. Или внучатую племянницу. В этом случае все приличия будут соблюдены, не так ли?

— Пожалуй, так, — подумав, согласился пан Иохан. — Но только в Дюрвиште вас знают как посланницу Великого Дракона… едва ли я могу оказаться в родстве, хотя бы и отдаленном, с подобной личностью…

Улле хитро улыбнулась и покачала головой.

— Быть может, меня многие знают, но… мало кто меня видел. Вуаль — весьма удобное изобретение, знаете ли. Так что скажете? Примете меня к себе в родственники?

Помолчав, пан Иохан согласился. Сначала он, правда, хотел было отказаться, поскольку мысль об обмане вовсе не радовала, но с каждой секундой обман этот представлялся все более мелким и незначительным, и под конец барон рассудил, что ничего дурного из этого не выйдет. Он даже окажется в выигрыше, поскольку, объявив Улле своей родственницей, он защитит себя и ее от слухов, которые в ином случае распространились бы по Дюрвиште со скоростью степного пожара. Причем, с большой вероятностью, одной только Дюрвиштой дело не ограничится…

— Почему-то мне кажется, — добавила Улле, поблескивая глазами в полумраке салона, — что вы беспокоитесь не столько за мою репутацию, барон, сколько за свою. Ничего страшного, я вас понимаю. Помнится, вы говорили, что у вас есть невеста… Кстати, что она сказала, узнав о вашем желании остаться в столице?

— О моем желании?..

— Вероятно, ничего, — со смешком ответила сама себе посланница. — Ваша невеста производит впечатление очень молчаливой девушки. Ну а ее брат? Неужели тоже ничего не сказал?

— Кое-что сказал…

— Что же именно? Позволено мне будет узнать?

— О, ничего особенного, — очень вежливо заверил пан Иохан.

На самом деле, герцог Иштван говорил долго и прочувствовано, но мало какие его слова барон решился бы повторить при даме. Да и при мужчине тоже. Узнав о распоряжении Его Императорского Величества касательно дальнейшего пребывания пана Иохана в столице, герцог взвился наподобие сыплющей искрами и шипящей карнавальной свечи. Смотреть на него было жутковато, и пану Иохану стоило больших трудов уговорить его успокоиться. Герцог решительно не понимал, почему именно его будущий зять должен стать провожатым драконицы, а пан Иохан не мог ничего объяснить, поскольку и сам не понимал, почему на него пал выбор посланницы Улле. В конце концов, все решило то обстоятельство, что в этом загадочном деле замешаны посланники Великого Дракона. Если бы не это, герцог ни за что не смирился бы с крушением свадебных планов, и лично отправился бы во дворец предъявлять императору претензии. С него сталось бы.

— Ничего особенного, — повторил пан Иохан.

— Он вернулся в Наньен?

— Да, сегодня утром.

— И оставил за вами свою квартиру?

— К чему все эти расспросы, панна Улле?

— Беспокоюсь, не остались ли вы по моей милости без крыши над головой. Только и всего барон, только и всего.

— Не стоит беспокойства. Герцог действительно позволил мне остаться жить в его квартире… но откуда вам это известно?

— Просто догадалась, — серьезно ответила Улле и вдруг пристально взглянула ему в лицо. — Скажите, барон, а вы действительно женились бы этой милой девочке, если бы вернулись в Наньен?

— Сослагательное наклонение здесь неуместно, — проговорил пан Иохан, подчеркнуто сухим тоном недвусмысленно давая понять, что неуместен весь этот разговор. — Я женюсь на Эрике, когда вернусь.

— Вы так ее любите?

— Мы помолвлены. Простите, сударыня, мне не хотелось бы это обсуждать.

— Помолвлены… понятно. В таком случае, позвольте поздравить вас с тем, что в скором времени вы обретете кроткую и послушную спутницу жизни.

— Благодарю.

Некоторое время они молчали, пристально глядя друг на друга. Пан Иохан подумал, что у посланницы Улле очень необычный взгляд: ни одна молодая женщина не станет смотреть в глаза мужчины, с которым едва знакома, так внимательно и прямо, будто пытается проникнуть в самые его мысли. Ему даже стало слегка не по себе, и он тут же напомнил себе, что Улле — не человек. Или, по крайней мере, пытается его в этом убедить.

— Итак, барон, — проговорила Улле, встрепенувшись, — давайте перейдем к делу. Куда мы сегодня поедем?

Пану Иохану понадобилось несколько секунд, чтобы освободиться от странной магии ее взгляда и вспомнить, зачем он здесь. Он перевел дыхание и непроизвольным жестом провел по лицу ладонью.

— Поедем… мы поедем к моему хорошему приятелю, пану Александру Даймие. Он держит самый модный в столице литературный салон, и сегодня он как раз принимает гостей. Вы хотели войти в высшее общество — ну, так у него собираются самые сливки.

— О, литературный салон! — заинтересовалась Улле. — Как любопытно. Кстати, вы любите сливки, барон?

— Нет, — с запинкой ответил пан Иохан, слегка ошарашенный неожиданным вопросом.

— Жаль, очень жаль. Ну, а литературу?

— Терпеть не могу.

— Вот это новость! — воскликнула Улле. — А как же ваши стихи?

— Это не литература, а баловство. Подождите минутку, сударыня, я объясню вознице, куда ехать.

* * *

В то самое время, пока пан Иохан разговаривал с пыльно-серым возницей, ее светлость Эрика Наньенская плакала навзрыд в крошечной каюте дирижабля, которому предстояло доставить ее обратно домой.

Поднявшись по трапу, брат предложил Эрике снова занять место на верхней палубе, чтобы во время полета полюбоваться величественной панорамой Империи, но она отказалась, отговорившись головной болью, и быстро скрылась в своей каюте. Ее и впрямь терзала боль, но не головная, а душевная. Эрика не совсем еще понимала, чем она вызвана, и не хотела, чтобы брат заметил неладное и начал расспросы. Все равно она не смогла бы сказать ничего внятного. Сначала стоило бы разобраться в себе.

Но едва скользящая в пазах дверь каюты с легким щелчком встала на место, отделяя Эрику от всего мира, девушка поняла, что вдумчиво покопаться в себе не получится. Слезы, в течение последних нескольких часов подступавшие к горлу и сдерживаемые лишь титаническим усилием воли, прорвались наружу таким могучим потоком, что Эрика не успевала утирать их. Чтобы никто ее не увидел и не услышал, — в том числе и Карина, поселившаяся в примыкающей к ее каюте каморке, — она бросилась на узкую кровать, с головой накрылась одеялом и отдалась на волю слезной стихии.

Нет, нечего было и пытаться обмануть себя — причиной всех этих бурных рыданий являлся пан Иохан. Тот самый человек, женой которого Эрика должна была стать. Тот, который с легким сердцем отпустил ее обратно в Наньен. Тот, который ни капельку не любил ее…

…Она знала его с самого детства. Как и брат, пан Иохан был старше Эрики на четырнадцать лет, и почти не обращал на малышку внимания, только время от времени, когда был в особенно хорошем настроении, угощал ее конфетами. Она же с первого взгляда — вернее, с тех самых пор, как начала сознавать себя, — была очарована темноволосым улыбчивым юношей, который очень скоро превратился в красивого молодого мужчину. Разумеется, ни о какой любви не могло быть и речи, маленькая Эрика восхищалась другом своего брата чисто по-детски. Только лет в тринадцать она впервые с женской точки зрения взглянула на пана Иохана, который — увы! — был на целую вечность ее старше. Когда он приближался, она теряла дар речи; взгляд его удивительных аквамариновых глаз заставлял сердце сбиваться с ритма; а заговори он с ней — казалось, тогда она лишилась бы сознания. Но он с ней не заговаривал, только кивал и улыбался, пока она оставалась ребенком, а позже, когда Эрика подросла и стала барышней, приветствовал молчаливым поклоном. На протяжении лет пан Иохан оставался далеким и чужим взрослым мужчиной, который жил в своем взрослом мужском мире. Эрика и подумать не могла, что когда-нибудь приблизится к нему хоть на сколько. Тем более, его всегда окружало множество красивых женщин, которым он расточал свои ослепительные улыбки. Эрика могла только наблюдать за ним издалека, и ее это устраивало — пан Иохан излучал столько света, что хватало и на ее долю. Как ни была она юна, все-таки понимала, что женщин к нему влечет не столько его красота, сколько этот свет. Но ей он не предназначался.

Когда брат объявил, что она должна стать женой пана Иохана, Эрика перепугалась до полусмерти. Как! Стать женой этого красивого черноволосого мужчины, жить с ним в одном доме, говорить с ним каждый день, родить ему детей? Разве это возможно?.. Когда первый шок прошел, новая мысль обожгла Эрику: но ведь он не просил у нее руки! Она спросила об этом брата, и тот объяснил, что, поскольку она несовершеннолетняя, подобные вопросы допустимо решать с ним, ее опекуном, без ее участия. «Не бойся, барон Криуша хороший человек, и будет ласков с тобою, — добавил он. — Конечно, он не богат, но я дам за тобой хорошее приданое. Вам не придется ни о чем беспокоиться». О деньгах Эрика беспокоилась меньше всего, а утверждение брата о том, что барон Криуша — хороший человек, ей пришлось принять на веру.

После того, как решение о свадьбе было принято, и назначен день помолвки, она стала присматриваться к пану Иохану внимательнее. Его визиты в герцогский дворец не участились, и Эрикой он интересовался не больше, чем обычно. Впрочем, они вообще редко виделись, поскольку девушка большую часть дня проводила в своих апартаментах. Несколько раз они встречались в парке, и пан Иохан был любезен с нею — не более того. На влюбленного жениха он вовсе не походил. Эрика же не могла смотреть на него без затаенного волнения, но причиной тому была вовсе не любовь. По-прежнему она невыразимо робела перед ним… и почти боялась его, хотя он и оставался в ее глазах самым красивым мужчиной из всех, кого она видела. Его улыбка ослепляла, его взгляд обжигал сердце. И он по-прежнему оставался для Эрики незнакомцем и не делал никаких попыток сближения.

Увы! несмотря на юные года, она понимала, что ни о каком браке по любви не может быть и речи. Мужчины — ее брат и барон — заключили между собой некий договор, главным пунктом которого являлась она, Эрика. Чего касался этот договор, ей, разумеется, не сообщили. Но она видела, что предстоящая свадьба вовсе не радует ее нареченного.

На торжестве, посвященном их помолвке, пан Иохан так странно смотрел на нее, что ее то и дело обдавало жаром с головы до ног. Никогда прежде Эрика не видела такого выражения в его аквамариновых глазах. Ей даже стало не по себе — он будто ощупывал ее взглядом. В конце концов она не удержалась и шепотом спросила у сидевшей рядом герцогини Офелии:

— Почему барон Криуша так на меня смотрит?

После недолгого изучения барона на лице Офелии появилось странное выражение, крайне озадачившее Эрику.

— Мне кажется… — поколебавшись, проговорила герцогиня, — барон немного пьян.

— Пьян?! — это предположение было для Эрики как пощечина. — Этого не может быть!

— Милая… — немедленно стушевалась Офелия. — Я не знаю, что тебе сказать. Я не знакома с бароном настолько близко, как Иштван, и не могу толковать его взгляды.

Однако у Эрики осталось подозрение, что герцогиня поняла его взгляд слишком хорошо.

Ее охватила жгучая обида, когда барон пошел танцевать с сестрой вместо того, чтобы пригласить ее, свою невесту. Но она загнала обиду поглубже в сердце. Внезапно Эрике пришло в голову, что для пана Иохана она такой же чужой человек, как и он для нее. Быть может, в этом и кроется причина его отчуждения? Но ведь не робеет же он перед ней, думать так попросту глупо!

С того дня появилась у Эрики дерзкая мечта: перестать быть для пана Иохана чужой. Поездке в столицу она обрадовалась в первую очередь потому, что углядела в ней прекрасный повод для сближения с женихом. Казалось, ее надежды оправдываются: на дирижабле пан Иохан выглядел более раскованным и оживленным, много разговаривал и шутил с ней, вообще держался так, будто освободился от каких-то духовных оков. И после, в Дюрвиште, он был очень мил… жаль, слишком поздно Эрика поняла, что вернее было бы сказать о нем — «равнодушно мил». На ее место могла бы оказаться любая женщина, и барон держался бы с ней точно так же. Она не трогала его сердце.

Только когда пан Иохан сообщил, что вынужден остаться в Дюрвиште на неопределенный срок — и сообщил безо всякого видимого сожаления, — Эрика поняла, что ничего из ее надежд не выйдет. Даже если им суждено стать мужем и женой, они останутся чужими до самой свадьбы. А быть может, даже клятва перед алтарем ничего не изменит. И когда Эрика осознала весь ужас подобной перспективы, ей стало так больно, что даже слезы не могли помочь. И, давясь рыданиями в своей каюте, она задалась вопросом: а как же пан Иохан смог смириться с этим? Как он мог оставаться спокойным? Неужели его не пугает, что всю жизнь придется прожить с нелюбимым человеком?

* * *

Ход у экипажа оказался удивительно ровным, движение почти не ощущалось. И под окнами ничего не свистело и не шипело, мешая разговору. Поэтому Улле говорила почти не переставая всю дорогу.

— …А чем занимается ваш приятель?

— Он сочинитель. Неужели вы не слышали о нем? Пан Даймие часто бывает при дворе.

Улле неопределенно пожала плечами.

— Я мало кого знаю из ваших вельмож, барон, иначе не просила бы вас стать моим сопровождающим. Так значит, ваш приятель — сочинитель. И что же он сочиняет?