Дело о физруке-привидении [СИ]

— Тогда пошли. Вот здесь… ой, простите, Игорь Леонидович, — Ленка показала за кровать, на которой возлежал Терминатор, — у нас стоит ведро, совок, метелки… Будешь убирать территорию — запомнишь. Игорь Леонидович, я у вас спрашивала? Ручка от метелки…

— Не видел, — буркнул воспитатель и отвернулся к стене.

— Ладно, — сквозь зубы процедила Ленка. — Можешь внести его в список подозреваемых. Под номером первым!

— Не могу, — неожиданно ответил Максим. — Я не имею права фальсифицировать материалы следствия в пользу заинтересованных лиц.

Выслушав назидание, Ленка поняла, что не слишком-то этот мальчишка ей и нравится. Говорит книжными фразами, зануда и вообще. Поэтому она наскоро поведала ему обстоятельства обнаружения отсутствия присутствия и отправила ребенка гулять.

Гуляя, досужий юноша сумел выяснить, что в соседних корпусах у метел ручек вообще не было, что ручка от метлы — это такая гладенькая палка ростом почти с него, а еще на нее можно насаживать лопату. А вот в граблях ручка худее и, видимо, поэтому никуда не пропадала. Все это, как и история столкновения с хорошо вооруженным дворником, было аккуратно занесено в тетрадь. Впрочем, далее расследование не продвинулось, что обстоятельного Симрика очень огорчало.

3.

Ирочку боялись все. Непонятно, как удавалось пятилетнему существу добиться столь потрясающего эффекта, но стоило кому-либо шепнуть «Ирочка…», и люди немедленно бросались наутек. Ирочка была липучей, приставучей, вездесущей и нахальной. Она отбирала чужие тряпки и косметику, а стоило кому-то попытаться самым вежливым образом вернуть похищенное — поднимала жуткий крик. Она талантливо визжала, больно кусалась, дико царапалась и виртуозно материлась. Она могла подойти и запросто пнуть ногой, а потом мило улыбаться щербатым ртом обиженному. Интеллигентная тихая мама-медсестра не подозревала за дочкой столь обширных талантов и всегда брала ее сторону. Чем Ируська беззастенчиво пользовалась. И даже когда она накрасила пуговицы только что помытого и отутюженного медицинского халата перламутровым французским лаком, пролив остальное на подол, а потом подошла в этом халате к маме и нежно спросила: «Я красивая?», та никак не окоротила чадо. А еще этот лагерный ужас был влюбчивым, словно кошка. Осведомленные люди знали: если Ирочка надела мамину юбку с разрезами до подмышек, выкрасила губы в коралловый цвет и нанесла на веки тени толщиной в полтора сантиметра — ждите… Мальчишки, покуривая за туалетом, каждый раз пробовали вычислить жертву. И всегда ошибались.

… Когда Кира вломилась в корпус, у Ленки сложилось впечатление, что влетела она верхом на метле и с развевающимися за спиной волосами. Или, на худой конец, боевым знаменем. Ленка даже очки протерла на всякий случай. У Киры было странное выражение лица — и взбешенное, и смущенное одновременно.

— Ты умеешь танцевать канкан? — спросила она.

— А что, надо?

Кира отбросила метлу и боевое знамя, плюхнулась на кровать и сообщила:

— У Любочки опилки в голове.

— По-моему, у Винни-Пуха, — осторожно поправила Ленка.

— И у Любочки тоже!

Путем осторожных расспросов удалось добиться, что обыкновенный концерт на открытии смены Любочку не устроил. Дети незнакомы, всякое такое. А потому отдуваться будут воспитатели, показывать себя во всей красе. Вернее, балет, ну и себя тоже.

Ленка переварила это дикое известие, кончая заправлять постель — в этот раз вышло куда менее аккуратно, чем обычно.

— Сценарий хочешь?

— Либретто.

Кира передернула плечами.

— В общем, одна девица выигрывает конкурс красоты и в качестве приза получает «дипломат» с баксами. Отправляется с ними на Нижегородскую ярмарку…

— Я бы в Париж отправилась, — откидываясь к стеночке, вздохнула Ленка.

— У Любочки на Париж фантазии не хватило. В общем, покупает там редкостной величины антикварную вещь. Кстати, ее Вадимчик будет играть, — Вадимчик, воспитатель первого отряда, размерами и повадками напоминал хорошо воспитанного медведя.

— А девицу кто?

— Не решили.

За стенкой завозились, просыпаясь, мальчики, и Кира заторопилась.

— В общем, покупает и зовет весь бомонд. Устраивают пляски при луне вокруг Вадимчика. Луну нарисуют! — выкрикнула она в нервах. — А тут появляется мафия. То ли они сами хотели этот дипломат, то ли раритет, то ли дамочка им задолжала.

— А канкан когда будет?

Кира потрясла головой.

— Когда бомонд, тогда канкан, а потом мафия.

— Много?

— Нет, один, зато крутой, как куриное яйцо.

Ленка потерла щеку.

— В общем, хватает он ее, волочит в свое логово. И тут является доблестный спецназ. Камуфляж, карате — и свадьба.

— Круто!

Кира ядовито улыбнулась:

— Самое крутое — не это. Откуда Любаша уперла сюжет? Догадайся с трех раз.

Дети за стенкой уже буйствовали. И Ленка поторопилась сдаться.

— Чуковский, «Муха-Цокотуха», — огорошила подружку Кира.

— Да-а, — пробираясь в эпицентре подушечного боя, повторяла себе под нос Ленка, — это да-а.

Потому что других слов у нее не было.

… Представление длилось своим чередом. Происходило оно на открытой эстраде, и спецэффектов было всего два карманных фонарика и лазер, отнятый у кого-то из малышей, дразнивших красным лучиком девчонок и кошек. Зато реакции зрителей мог позавидовать и Большой театр.

Оказалось, что самое страшное — не танцевать канкан: когда тебя обнимает за талию Вадимчик, ноги сами отрываются от земли. Труднее всего было удержать рвущийся наружу дикий смех, зародившийся уже тогда, когда на сцену выпорхнула, маша марлевыми крылышками, Муха-Жанночка. При каждом ее порхании прогибались и вздрагивали доски, на телесах трепетала какая-то полупрозрачная черная тряпка, а над головой мотались на проволочках две кухонные мочалки. Зал, в отличие от Киры, имел право реагировать, и хохот и хлопки едва не снесли амфитеатр. Второй взрыв последовал, когда в кордебалет вломился экспедитор Володя в черных очках, зеленой пачке из папиросной бумаги, с огромными надписями «кузнечик» на спине и груди. Массовка истерически хихикала и подвывала залу, когда он на корточках обскакивал сцену с убийственно мрачным выражением лица. После этого под рукой Любочки зловеще взвыли динамики, и на сцену пополз Ванечка в черном трико, с чулком, надетым на голову. Любочка гнусавым голосом комментировала происходящее. Жанночка заметалась, самовар-Вадим спрятался за Киру, а кузнечик наконец упал со сцены. И, очень смешно хромая, побежал в медпункт. Все почему-то решили, что так и нужно, и проводили его аплодисментами.

Мафия свирепствовала. Воспитателям восьмого отряда с трудом удалось удержать детей от спасательной акции. На физрука Геннадия Андреевича сперва никто не обратил внимания. Только Любочка бросила на него зверский взгляд и рявкнула:

— Комарик, по-шел!!

И Гена пошел.

Зрители повскакали. Они орали, били в ладони и прыгали на скамейках. Скромный стеснительный Генаша стал героем дня. Он под музыку метался по сцене, старательно огибая связанную, якобы горько рыдающую Жанночку, задирал ноги выше головы и уклонялся от струй Ванечкиного водяного пистолета. Вода окатывала радостно визжащих зрителей. Генаша перекувыркнулся через голову, три шага прошел на руках и рухнул. Мафия лежала под ним, дрыгая конечностями — издыхала в конвульсиях. Музыка стала бравурной. «Букашки и козявки» вылезали из-под скамьи. Развязали Жанночку, и она пала на руки победителю. Физрук прогнулся, но устоял. Зрители засвистели и забились в овациях. Занавес.

Тут-то и влюбилась в Генашу Ирочка.

Страшно подумать, что может успеть натворить влюбленная женщина за какие-то полчаса между ужином и дискотекой, даже если этой женщине пять с половиной лет.

Генаша в некой прострации продолжал сидеть на краю сцены даже тогда, когда воспитательницы сумели наконец утащить ошалевших от восторга детишек, хотя и сами оглядывались поминутно и пожирали физрука очень странными взглядами. Ускакал, улыбаясь до ушей, хорошо лупанув по плечу, музрук Ванечка, отцепилась с поздравлениями и ахами Любаша… Гена наконец-то остался один. Несмотря на невысокий рост и кажущуюся хрупкость, был он сложен прекрасно: узкие бедра, широкие, разработанные и загоревшие на дачном семейном участке плечи, аристократически маленькие кисти и ступни… Лицо с почти медальным профилем, с разлетом не широких и не узких бровей над зеленоватыми миндалевидными глазами. Расчесанные на прямой пробор, тоже разлетающиеся, как крылья, темно-русые волосы… Андреич как-то развернулся весь сейчас — когда на него не смотрели. И вдруг — вдруг в зубы ему ткнулась охапка выдранного с корешками клевера, спорыша и прочей флоры. Генаша от неожиданности даже проглотил какой-то листик и стал лихорадочно отплевываться: он знал, что среди травок попадаются белена и дурман!..

— Лошадка должна хорошо кушать, — прозвучало назидательное. Точнее, прозвучало «вошадка довжна ховошо кушать», а об остальном Генаша догадался. И при этом чудом извернулся, потому как подозрительная зелень снова оказалась почти что во рту.

— Кушай, вошадка, кушай… — подобие ангела — пышноволосое, голубоглазое, с ямочками на щеках и трогательно вскинутыми ресницами — решительной рукой направило охапку сена в потребном ему, то есть ангелу, направлении.

Физрук не умел лупить детей, тем более девочек. Тем более маленьких девочек (даже зная Ируськину репутацию). Рука у него не поднялась. А зря. Ируська буквально села ему на шею.

Сначала скормила траву, а потом села.

Поскольку Генаша мотал головой и отплевывался, Ируська пригрозила отвести его в медпункт к маме и там лечить, очень логично выведя, что если лошадь не кушает, то она больная.

— Я сытый! — простонал Генаша. Ируська была неумолима. Тогда герой дня выбрал из охапки растений и с мученическим выражением на лице сжевал стебелек клевера: коровы едят — есть шанс, что и он выживет. Ируська смотрела Генаше в рот. Выплюнуть не было никакой возможности.

После этого физрука нежно взяли за руку и, заглядывая в душу, попросили:

— Покатай меня!

Превращение в верховую лошадь состоялось (Позднее Гена признался музруку Ванечке, с которым делил домик, что скорее в осла, с чем Ванечка охотно согласился). По дороге вокруг территории, которую Генаше, несмотря на усталость, пришлось проходить бодрым галопом, Ируська объясняла, как будет холить, лелеять, поить и кормить свою лошадку (с подробным перечислением ингредиентов, что вгоняло Генашу то в жар, то в холод), а напоследок осчастливила заявлением, что он — самая лучшая ее лошадка, и поэтому она, когда вырастет, обязательно выйдет за него замуж.

Разумеется, Ируська никак не желала слезать и постаралась въехать верхом и в столовую. Робкие попытки изменить «статус-ква» закончились позорной капитуляцией.

Триумфальный въезд Цезаря в Рим, лошадь Калигулы в Сенате, шествие русских войск по улицам города Парижа в 1813 году — все это оказалось ничем по сравнению с их появлением на ужине! (Гена утешал себя лишь тем, что остальные претендентки скорее всего от него отстанут.) Еще одна робкая попытка освободиться была пресечена самым решительным образом. Ируська сперва сообщила во всеуслышание о своих правах, застолбила охотничью территорию и заодно ногой своротила стакан с какао, и без того из породы редких и вымирающих. Генаша молча краснел и проваливался сквозь землю, осведомленные люди подсчитывали, на какое время он влип, кто-то хихикал в воротник или, возможно, выражал сочувствие, а мама дитяти смотрела оленьими глазами, время от времени повторяя: «Ирочка, слезь с дяди, пожалуйста» (все равно, что камланием остановить ураган). Когда Ируська смилостивилась и слезла, казалось, вся столовая перевела дыхание.

Мужчина в лагере — человек особый. Приходясь примерно по одному на восемь женщин (детишки не считаются), он может не сомневаться в потрясающем к себе отношении. Даже если он Тер… Игорь Леонидович. А Генаша сегодня сделался кумиром всех женщин «Чайки», а значит, и поварих. Поэтому перед ним в мгновение ока выстроились тарелки с огуречным салатом, хлебом, батоном, маслом, манной запеканкой угрожающих размеров и чайник с какао. Персональный чайник! Молоденькие поварихи то и дело выглядывали с кухни, чтобы предложить добавку.

— Куркуль, — сообщил Ванечка и полез в окошко за своей порцией. Ванечку любили и тоже не обидели.

— Что-то ты бледный, — нежный, как весенний листик, ломтик огурца, щедро обвалянный в сметане, просвистел мимо Генашиного уха: друг сочувствовал весьма энергично. — Ты кушай, кушай…

Гена вспомнил Ируську и, содрогнувшись, отодвинул от себя тарелку. Поварихи вздохнули.

Ванечка намазал батон, накрыл вторым куском сверху, посозерцал чудо своего кулинарного гения и стал обмазывать это чудо маслом с обеих сторон.

— Зачем? — вопросил физрук тоскливо.

— Закон Мэрфи. Бутерброд всегда падает маслом вниз. А тут растеряется, какой стороной падать.

— Может, проще не ронять?

— Подзакон закона Мэрфи. Если на бутерброде есть масло, он упадет обязательно.

Слышавшие это уважительно посмотрели на Ивана Владимировича. А тот вгрызся в свое продуктовое сооружение, запивая какао из носика чайника, так как стоять в очереди за стаканами ему не хотелось.

— Варварство, — заметила, проходя с подносом, Любочка.

— Ам-ням-ням, — строя невинные глазки, ответил Иван.

Геннадий Андреевич ковырялся в запеканке, выкрашивая из нее изюмины. Душа его была не здесь.

— Лошадка!

Генаша уронил вилку и полез за ней под стол. Ванечка подавился какао.

Они встретились под столом: Генаша и Ируська.

— Дискотека, — сказала Ируська. Гена понял, что вытаскивать его отсюда будут, как гангстера из известной книжки, вперед ногами. А когда рыдающий над его гробом Ванечка спросит: «Какие были последние слова моего друга под столом?», Ирочка с полным на то основанием сможет произнести в слезах: «Мать, мать, мать…»

— Детка, — сказал музрук, заглядывая к ним. — Дяди кушают. Все равно без меня не начнется.

Ирочка взглянула на него узким, как прорезь прицела, взглядом, сплюнула сквозь щербатые зубы и коротко пригрозила:

— Укушу!

Знакомы они были три года. Так что сомневаться в серьезности Ируськиных намерений не приходилось.

Ванечка демонстративно медленно откусил свой бутерброд, показывая, что зубы у него тоже есть:

— Тогда дискотеки — не будет.

Свершилось чудо: Ируська отстала. Но это только чтобы коварно взять реванш после.

— Ггаждане, пгекгатите мучить кошку!

— Это не кошка, это я, — объявила Ирочка, снизу вверх глядя на начальника голубыми невинными глазами. — Я его люблю, и пусть не смеет с другими танцевать. А-а…

Вопль получился еще более душераздирающим. Не одна несчастная — целое стадо кошек голосило, перекрикивая Дэцла. Тому было до Ирочки расти и расти.

4.

— А хорошо бы я смотрелась на метле на фоне полной луны… — мечтательно произнесла Кира.

— Ага, — прогоняя особенно настырного комара, согласилась Ленка.

Пока на этом фоне смотрелись только летучие мыши и мотыльки. Большая и круглая, слегка отдающая в красное луна выползала из-за заброшенного корпуса, отделявшего курятники второго и третьего отряда от полянки возле эстрады. На полянке сейчас свирепствовали дискотека и Любочка, и ни Кире, ни Ленке, ни избранной компании детишек туда не хотелось. Они безмолвно порешили, отправив на танцы отдельных представителей, войти в корпус через дверь, выйти через противоположное окно, продраться сквозь малинник и через забор кругаля рвануть на речку: для здоровья полезны вечерние купания. Ночные тоже полезны. В любом лагере всегда отыщется лазейка в заборе, потребная для этого святого дела. Правда, уезжая однажды из лагеря под Анапой, Кира собственными глазами успела увидеть, как сварщик заделывает ее любимую дыру, но флегматично заметила напарнице, что тот зря мучается — все равно завтра проломают наехавшие новички. В Башкирии и дырка не понадобилась — они лазили через забор. В общем, опыт несанкционированных купаний у Киры был.

Услышав сообщение неугомонной Любочки, что перед дискотекой намечаются массовые танцы, Кира и Ленка скривились. Выплясывать хором «у кого-то там три… или сколько… сына… буги-вуги о'кей»… Ща! Большинством голосов было принято решение, чтобы туда шел Терминатор. Должна же быть хоть какая-то от него польза. Кира вообще, со свойственным козерогам упрямством, изо всех сил пыталась приобщить Игоря Леонидовича к общественно полезной деятельности. Тем более, что плавать он не умел и воды боялся. Любимец Киры Валерка, сталкивавшийся с Терминатором еще в школе, рассказал всем жуткую историю о том, как Терминатор прыгал в бассейне с вышки. Вернее, его столкнули. И нет бы поплыть — он вышел из бассейна по дну! Валерке и верили, и не верили. Вообще-то из Терминатора при определенных усилиях можно было извлечь многое. Например, пусть он поразвлекает мальчиков в тихий час, пока Кира с Ленкой… скажем, уйдут по делам. Тем паче, для развлекания харизмы не требовалось, достаточно крепкого кулака и угрюмой рожи. Упаси Бог, Кира не была сторонницей физических наказаний: кулак нужен был, чтобы при достижении определенной звуковой концентрации шарахнуть по тумбочке. Кира по опыту знала, что такой метод успокоения приносит плоды. Равно как беганье в туалет строем, сражение с нарушителями тишины на мечах и пропалывание ими же (нарушителями, а не мечами) в тихий час общественных грядок. Подходящая клумба на примете уже была. Конечно, сомнительно, что Ростиславыч хоть кому-то, кроме себя, доверит к ней прикоснуться, но в этом случае можно прихватить Ленку и взять его на обаяние.

Игорь Леонидович был извлечен из своего обиталища и приговорен, то есть, уговорен. Несмотря на крики, что танцевать он не умеет.

— А придется, — пожала плечами Ленка.

Максим Симрик, узнав про вечернее купание, пришел в ужас. Во-первых, плавать он тоже не умел и не хотел. А во-вторых, им на этот вечер намечались наполеоновские планы. Очень трудно расставаться с такими ради какой-то речки. Попытка симулировать мигрень нарвалась на язвительное Ленкино:

— Отрываешься от здорового коллектива!

— Мы тоже отрываемся, — вмешалась Кира, вызвав в Максе горячий приступ симпатии. — А то бы топтали какие-нибудь сиртаки.

— Сиртаки — это классика.