Помоги проекту - поделись книгой:
Они идут к одной из двух хозяйственных построек, покрашенных белой извёсткой, двери в сараях чёрные. Дует прохладный ветер. Харриет греет руки в карманах. Она отмечает, что Маргарету будто бы ничто не задевает. Трудно представить, что она – опер. Выглядит она такой хрупкой, что её, кажется, ветром может сдуть. И как эта худощавая женщина могла справиться с тестами полиции на физическую силу?
Дверь скрипит, и в нос ударяет слабый запах дизельного топлива. Внутри стоят два трактора. В остальном помещение пустое.
Харриет сразу видит жертву. Её ноги виднеются за одним из тракторов. Она лежит на спине, в светлом платье. Босиком. Кожа белая с желтизной, ногти на ногах покрашены в красноватый цвет такого же оттенка, как и её длинные волосы. Правая нога сломана, угол сгиба ноги неестественный, большой палец утыкается в пол.
Харриет подходит ближе. Чем дальше она идёт, тем темнее становится в этом бывшем хлеву. На грязном бетонном полу, рядом с левым передним колесом трактора, виднеется большое чёрное пятно.
– Сильное кровотечение из головы, – говорит Леннарт.
Снова скрипит входная дверь, и ещё один человек в белом костюме мишленовского человечка заходит в сарай. Он молча кивает в знак приветствия.
– Нашли какое-то оружие или орудие убийства? – спрашивает Маргарета и сканирует взглядом помещение. Её глаза в слабом свете кажутся чёрными.
– Нет, ничего рядом с телом. Мы забрали некоторые инструменты, которые лежали в сарае, – отвечает Леннарт. – Вы скоро получите доступ к фотографиям. Мы отсняли почти триста кадров.
Харриет наклоняется и заглядывает под трактор. Леннарт зажигает фонарик, и взгляд Харриет прикипает к безжизненному, искривлённому телу.
Она никогда бы не узнала это лицо, повёрнутое сейчас к ней, если бы не знала заранее, кто это. Рот и подбородок Лауры Андерссон закрыты широким серебристым скотчем, а веки приклеены этой липкой лентой так, что кровеносные сосуды на внутренней стороне стали ярко-красными. Белки желеобразны и слегка розоваты. Голубая радужная оболочка и чёрные зрачки смотрят на неё пустым взором. Волосы тёмные и жёсткие от засохшей крови, лоб тоже испачкан кровью.
– О господи, – шепчет Харриет.
– Кровотечение из головы. Как вы видите, в виске колотая рана. – Леннарт ведёт свет фонарика от раскрытых глаз Лауры к боковой части её лица. – Я думаю, что рана нанесена ножом или другим острым предметом.
Харриет пытается подавить нахлынувшую тошноту.
– Вы считаете, что она умерла там же, где и была убита, на этом самом месте? – спрашивает Маргарета.
– Нет никаких следов крови или смазанных поверхностей, которые указывали бы, что её сюда тащили, а с другой стороны, ступни у неё чистые. Её могли сюда принести, или преступник забрал её туфли. Я думаю, что она была… – Леннарт делает паузу и поправляет маску рукой в перчатке. – Я думаю, что она была убита здесь. Полагаю, что она лежала на боку, когда ей была нанесена рана.
– И как давно она мертва? – быстро спрашивает Маргарета.
– Я звонил судебному медику относительно времени смерти. На этот вопрос очень трудно ответить. Она была уже холодная, когда мы прибыли, а это значит, что, вероятно, она была мертва более десяти часов, – отвечает Леннарт и приседает на корточки рядом с Харриет.
– Она окоченела? – спрашивает Харриет.
– Нет, но трупное окоченение развивается в первые двенадцать часов, достигает кульминации в следующие двенадцать часов, а потом ослабевает. Так что это ни о чём не говорит, – отвечает Леннарт, берёт Лауру за подбородок и поворачивает голову так, что рану становится лучше видно.
Рана примерно пять сантиметров длиной. Харриет быстро встаёт и хватается за заднее колесо трактора, чтобы не потерять равновесие.
Второй эксперт-криминалист снова вышел из сарая. Харриет даже не заметила, когда он ушёл, настолько она сосредоточилась на мёртвом теле Лауры, лежащем на полу.
Леннарт показывает помеченные им места следов внутри помещения и там, где они нашли отпечатки пальцев.
– ДНК и отпечатки пальцев невозможно привязать ко времени. Вам придётся составить список всех, кто бывал в этом помещении, чтобы мы могли снять их с подозрения, – добавляет он так, будто обращается к Харриет. Маргарета молчит.
– А какие ещё следы обнаружены? – Маргарета заправляет чёлку за ухо и говорит одновременно. Леннарт не отвечает, но делает знак выйти из помещения.
Как только они выходят, Харриет снимает маску и вдыхает свежий воздух. Трудно отделаться от мысли, что Лаура лежит мёртвая там внутри. Кажется странным, что они оставили её одну на холодном бетонном полу. Кто-нибудь должен был бы остаться с ней.
– Сюда, – говорит Леннарт и ведёт их вокруг дома. – В выходные шёл дождь, а земля глинистая. За домом есть интересный отпечаток обуви. – Он становится на колени и показывает. – Мы измерили, это примерно 41-й размер обуви. Мы сделаем слепок. В доме нет ни одной пары обуви 41-го размера. А вот эти следы видите?
На земле заметны слабые круги, которые ведут к бочке для мусора, стоящей у стены.
– Я думаю, что, наклоняя бочку, кто-то переместил её постепенно к окну. Потом этот некто в обуви 41-го размера встал на бочку, чтобы заглянуть в окно.
Леннарт наклоняет бочку, ставя её на ребро, чтобы продемонстрировать, как появились следы в грязи.
– А из окна видно тело? – Маргарета роется в кармане, достаёт гигиеническую помаду, намазывает губы и трёт их друг о друга.
– Да, видно, – отвечает Леннарт.
В полной тишине они следуют за ним к главному зданию усадьбы. Имение было, вероятно, построено в XVIII веке. Большие окна в два этажа. Зелёные кусты ограды аккуратно подстрижены, каменная лестница ведёт к большой деревянной дубовой двери.
– Мы поменяли замок, – говорит Леннарт, доставая из кармана связку ключей.
Они входят в большой холл. Из него на второй этаж ведёт величественная лестница, а под потолком вращается большой вентилятор.
– Верхний этаж не тронут, вроде бы там никто не жил. Все двери в комнаты были закрыты на засовы, а мебель покрыта белыми чехлами, – говорит он и показывает: – Начнём со спальни супругов.
Спальня большая и светлая. Мягкий белый ковёр покрывает пол, а в центре комнаты стоит двуспальная кровать, аккуратно застеленная и накрытая подобранным в тон белым покрывалом. Сбоку от кровати две двери. Они приоткрыты, и Харриет видит, что одна дверь ведёт в ванную белого мрамора, а вторая в гардеробную. Тёмные костюмы и платья, большинство в пластиковых чехлах, висят ровными рядами вдоль стен, а в глубине стоит большой шифоньер.
– Ничего, если я открою? – спрашивает Харриет, указывая на шкаф.
Леннарт кивает. Всё внутри заполнено рубашками, расположенными по цвету.
– Похоже, что какой-то одежды не хватает?
Леннарт отрицательно качает головой. Он пошёл за ней в гардеробную, а Маргарета куда-то исчезла.
– Ничего, что указывало бы на спешку, когда человек быстро пакует вещи, чтобы покинуть дом? – спрашивает Харриет.
Когда Маргарета не стоит рядом, ей легче разговаривать, и Леннарт кажется ей надёжным и спокойным.
– Нет, непохоже. Мы нашли мобильный и компьютер, которые, как нам кажется, принадлежат Лауре. Один из патрульных забрал их с собой к айтишникам-экспертам в Мальмё, они наверняка проникнут внутрь, так что ответ вы получите завтра после обеда. Если к ним нет очереди, конечно.
– Я запрошу списки телефонных разговоров тоже, – слышен голос Маргареты из спальни.
Они молча покидают гардеробную и спальную комнаты, направляясь в гостиную. Харриет вынуждена прикусить губу, чтобы не болтать. Ей хочется задать Леннарту тысячу вопросов, но она боится показаться легковесной, спешащей с выводами, а она знает, что может так выглядеть, когда она возбуждена, вот как сейчас. А ещё ей бы очень хотелось знать, какие мысли крутятся в голове Маргареты. Даже если статистика говорит, что подавляющая доля домашнего насилия по отношению к женщинам приходится на долю близкого ей человека, всё-таки кажется совершенно невероятным, чтобы это совершил 72-летний Дуглас Андерссон. Или он и хочет, чтобы они думали именно так?
Первая комната после холла недавно отремонтирована – обои типичны для 1700-х годов. Диваны и кресла в стиле честерфилд расположены вокруг камина в одном конце комнаты, а в другом – массивный дубовый стол. Стол стоит криво, стулья перевёрнуты, под окном валяется разбитый цветочный горшок. Бумаги и книги разбросаны по всему полу, и Харриет отмечает, что край ковра загнулся возле одного из кресел.
– А где машина мужа? – Харриет не может удержаться от вопросов. Она сама слышит, как спотыкается на словах, как её быстрый стокгольмский говор становится «раздражающе невнятным», как сказала бы Ивонн.
– Две машины стоят во втором сарае. «Ягуар» и «Порше», – отвечает Леннарт.
– Дуглас Андерссон зарегистрирован как владелец трёх автомобилей, – говорит Маргарета. – Ещё «Лексус» есть.
Харриет смотрит, потупившись, в пол. Ей надо было самой навести об этом справки, пока они ехали, а не сидеть тихонько, как мышка.
Она подходит к камину. Диван стоит криво. Разве такой педант, который даже рубашки сортирует и развешивает по цветам, смирился бы с тем, что мебель стоит не симметрично и не параллельно очагу? Она проводит взглядом вдоль края дивана. У стены между окнами видны две большие царапины на паркете, уложенном в виде рыбьей чешуи.
– А это что за отметины?
Она приседает на корточки, чтобы лучше разглядеть. Паркет в двух местах сильно попорчен, будто по полу тащили что-то очень тяжёлое.
– Возле этих царапин мы нашли прозрачные выделения. Это может быть пот или слюна, которые вообще никак не связаны с преступлением, но я отправил их на анализ, – говорит Леннарт. – Мы закрепили следы ДНК в нескольких местах, проверим в базе данных.
Харриет смотрит в окно. Растительность за домом выглядит, как дворцовый парк в миниатюре. Парк хорошо ухожен, кусты рододендронов образуют зелёный уголок. В центре парка маленький пруд, а в одном из дальних углов, в тени окружающей листвы, стоит беседка. Ветер шевелит зелёную изгородь вокруг усадьбы, тени пляшут на стенах дома. Усталость даёт о себе знать, ведь Харриет пришлось встать очень рано. Пора сделать перерыв или съесть что-нибудь сладкое для бодрости. Она переводит взгляд на танцующие по стене тени. Одна из теней двигается иначе, чем другие. Она качается взад-вперёд, останавливает движение. Тень медленно уходит в кусты за беседкой. Там кто-то стоит? Харриет прищуривается. Контур человеческой фигуры проглядывает сквозь тёмные окна беседки, и ей кажется, что она видит лицо и тёмные впадины глаз.
– Там кто-то есть, за домом? – спрашивает она.
– Патрульные, они наверняка не успели уехать, – спокойно отвечает Леннарт.
Харриет пытается всмотреться. Лица больше нет. Наверное, ей показалось.
– Мы закончили, – говорит Маргарета, откашливается и добавляет: – На этот раз.
Они молча выходят. Замок двери щёлкает, когда Леннарт запирает за ними. Площадка перед домом опустела, сараи заперты, полицейское оцепление снято, а на дверях приклеены надписи, что входить запрещено. Двух полицейских машин, которые стояли у живой изгороди, когда они приехали, тоже уже нет.
Когда они садятся в машину, Маргарета снова начинает говорить о деле, о реорганизации полиции. Она говорит так же быстро, как заводит машину и трогается с места.
– Меня легко укачивает, – с трудом выговаривает Харриет, когда они сворачивают на большую дорогу.
В ответ Маргарета так резко тормозит, что Харриет швыряет вперёд. Белый «Вольво» выезжает с незаметной боковой дороги, и Маргарете чудом удаётся избежать столкновения.
– Проклятый идиот, – фыркает она.
«Takes one to know one»[2], – думает Харриет.
Эушен называет эту развилку, где видимость закрывают кусты, «тайным ходом», и Харриет приучила себя всегда сигналить, проезжая это место, чтобы заранее оповестить о своём приближении.
– Кстати, высадить тебя где-нибудь по пути или ты на машине? – спрашивает Маргарета. – На сегодня хватит. Я хотела, чтобы ты была с нами, потому что Леннарт показывал место преступления, но больше ты мне сегодня не нужна. Я поеду обратно в офис, второй полицейский уже должен бы появиться. Он человек опытный, так что мы справимся вдвоём до завтрашнего утра, когда соберётся вся группа и начнётся настоящая работа.
Харриет чувствует, как падает настроение. Разумеется, она могла бы быть полезной, хотя она ещё и «не освоилась», по словам Маргареты. Видимо, она кажется начальнице неопытной. Если бы это был рабочий день на её старом месте, то они бы взяли по чашке кофе и поговорили бы. Не только об обстоятельствах убийства, но и обо всём вокруг этого. Ей это сейчас было нужно. По крайней мере, услышать мнение о своём первом изучении места преступления. Но Маргарету, кажется, не интересуют её мысли. Это очень заметно. По пути туда они должны были бы обсудить, что их там может ждать. Если бы Харриет помогли ментально подготовиться, то она могла бы лучше проявить себя. А из-за Маргареты она чувствует себя неуверенно. Харриет скашивает глаза на свою начальницу.
– Я доберусь домой своим ходом, – отвечает она.
На часах уже два, когда Харриет выруливает с улицы Радхюсгатан и выезжает из Ландскруны. Голод терзает желудок из-за того, что никакого ланча не было вообще. Ей не нравится такая небрежность в еде. Тогда с ней происходит то, над чем так любит подшучивать её подруга Лиза. Она теряет контроль над своими покупками. Ей нужно было купить всего лишь пачку сигарет в табачном киоске рядом с пиццерией, но вышла она оттуда ещё и с пакетом ирисок с шоколадом «Думле». Вкус сигарет, к сожалению, отлично сочетается с шоколадом, а после такого изнурительного первого дня на новом рабочем месте она заслужила это лакомство, так Харриет оправдывала эту покупку для себя самой. Она выкурила две сигареты подряд, при этом лихорадочно жевала ириски, хотя знала, что от этого голод только усилится. Она курила, стоя за зданием пиццерии, прячась на случай, если Маргарета вдруг высунула бы нос в окно своего кабинета. Харриет представляет себе, что бы та подумала.
Светофор переключается на зелёный, Харриет отбрасывает телефон, разворачивает с помощью зубов последнюю тянучку «Думле», комкает и запихивает пустой пакет в бардачок, с глаз долой. Завтра, с понедельника, она начнёт новую жизнь, будет есть только полезные продукты и докажет Маргарете, что она прямо-таки создана для работы следователя, а уж там до или после реорганизации полиции, это не имеет никакого значения. И не будет она принимать всё так близко к сердцу, будто это её лично касается. Она знает, что сумеет и это.
Ветер совсем стих, когда Харриет добирается до бухты. Вымпел на флагштоке у дома Ивонн свисает вниз, как увядший тюльпан, запах водорослей исчез, и вода пролива переливается сине-зелёными блёстками. В фарватере острова Вен скользит русский сухогруз. Пёс Като с лаем подбегает к Харриет, открывающей калитку. Когда он прыгает, то ему почти удаётся лизнуть её в лицо.
«Вниз. Место. Не прыгать. Сидеть».
Худое лицо Эушена показывается в двери. Она удивляется каждый раз, когда вновь видит своего отца. Ему было почти пятьдесят лет, когда Харриет родилась, и он всегда казался ей старым, но в последнее время он как-то ссохся, плечи приобрели форму бутылок. Высокий, тощий и выглядит слабым. Его чёрные волосы побелели на висках, а добрые морщинки вокруг зеленоватых глаз, казалось, съехали вниз по щекам. Лицо запало.
– Харриет, ты приехала как раз к кофе. Ивонн уже здесь, – кричит он и машет ей, чтоб поторопилась и заходила скорее в дом.
Она быстро отгоняет Като, поправляет куртку и, подскакивая, бежит к дому.
– Надолго тебе всучили эту дворнягу? – спрашивает она, закрывая входную дверь. Недовольный скулёж означает, что Като оставили в саду.
– Может, ты бы погуляла с ним вечером, вот и познакомились бы поближе, – отвечает Эушен и смеётся. С тех пор как её брат Пол завёл собаку, Эушен стал подшучивать над ней, что она боится собак, и Харриет точно знала, какая последует фраза. Но только Эушен успел открыть рот, как его прервал громкий голос из кухни.
– А, Харриет, как здорово, что ты наконец-то приехала. Какая ты молодец, что заботишься о своём стареньком папе. Я тоже не понимаю, зачем ему эта собака.
Крупная фигура с густой копной вьющихся каштановых волос появляется в прихожей, и Харриет не успевает ответить, как Ивонн обнимает и прижимает её к себе так крепко, что у Харриет выпадает из рук сумка. Она слышит глухой звук удара сумки об пол и молится, чтобы сумка не открылась и Эушен не увидел в ней сигареты.
Ивонн и Эушен постоянно общаются и, очень может быть, что именно Ивонн – самый близкий для её отца человек, хотя они совсем непохожи. Ивонн была парикмахером в своём собственном частном салоне, пока у неё не начала болеть спина, а Эушен профессор гражданского права с титулом доктора наук Лундского университета. Ивонн всегда прямо говорит, что думает, разговорчивая, довольно шумная, знает всё и обо всех в этом местечке и охотно обо всём говорит, а из Эушена информацию приходится вытаскивать чуть ли не клещами, если хочешь о чём-то узнать.
– Заботиться обо мне? Мне не нужна никакая опека и забота, Харриет будет тут работать. Она получила должность в Ландскруне, – говорит Эушен.
– Как приятно тебя видеть, малышка Харри, – продолжает Ивонн, берёт её под руку и ведёт вперёд. Сильные руки Ивонн мягко, но чётко направляют, куда идти. Масляная лампа над кухонным столом распространяет уютный свет, от которого блестят белые крашеные каменные стены. – Мы сидим здесь, пьём кофе, перекусываем, Эушен как раз собирался что-то рассказать о какой-то сухой статье в юбилейный сборник или как это там называется. – Ивонн начинает смеяться. – Ты меня спасла. Рассказывай, что это за интересная должность, которая привлекла тебя сюда из большого города. Эушен ведь немногословен.
– А разве я не говорил тебе, что Харриет приехала в пятницу? – говорит Эушен и открывает кухонный шкафчик за спиной Ивонн.
– Вчера, – вздыхает Харриет. – Я приехала вчера, в субботу.
– Да, именно. Не так-то просто помнить дни недели, когда ты на пенсии. – Эушен ставит на стол перед Ивонн и Харриет две синие фарфоровые чашки.
– У меня уже есть чашка, – говорит Ивонн и делает глоток из чашки, которую она держит в руке, одновременно качая головой в сторону Харриет. – Сядь, Эушен. Мы с Харри сами нальём себе кофе. Харриет, хочешь булочку, сделанную из теста на закваске? Из фермы в Клинторпе. Они начали продавать свой хлеб, и поверь, булочки очень вкусные.
Ивонн подходит к Эушену и любовно усаживает его на стул. Берёт кофейник и наливает кофе в чашку Харриет.
Булочки выглядят просто классно, пропечены в самый раз, слабый аромат сахара и кардамона достигает носа Харриет, когда Эушен немного дрожащей рукой протягивает ей хлебную корзинку.
Всё равно день уже сложился неудачно, думает Харриет и берёт булочку. Лиза обычно говорит, что у человека возникает иммунитет против жира и сахара, если ты уже съел пакет сладостей, а с такой логикой можно продолжать грешить. К тому же Харриет должна была догадаться, что Ивонн принесёт что-нибудь вкусненькое к кофе.
– Да, конечно, приятно, что малышка Харри будет здесь по крайней мере полгода, хотя я был предпочёл, чтобы она закончила университет и получила диплом юриста, – говорит Эушен и улыбается дочери.
– Папа никак не может смириться с тем, что я бросила юридический, перешла на социологию и стала социономом, – говорит Харриет, хотя знает, что Ивонн в курсе.
– Да уж, он такой приверженец традиций, что хватило бы и половины. Хорошо, что вы выросли не только под его крышей, ты и Пол, – говорит Ивонн.
Поделиться книгой: