Помоги проекту - поделись книгой:
— Государыня, — магистр Стреляный возник за спиной, как привидение.
— Что вам, Борк?
— Вы замерзли. — Он набросил ей на плечи тяжелый меховой плащ. С галантностью, достойной лучшего применения, укутал плечи. — Вам следует…
Снег брызгами взлетел из-под ее каблуков. Алиса обернулась.
— Это вам следует перестать носиться со мной и сделать что- нибудь!
Борк стряхнул с ее плеча ясеневое семечко.
— Что, по-вашему, я должен сделать? Открыть огонь на поражение?
— А вы как считаете?
— Я бы погасил прожектора, отпустил людей и отправился спать.
Темные, с золотой искрой в глубине глаза государыни взглянули ему в лицо.
— Вы говорите так, словно там, — Алиса кивнула в сторону развалин с нескрываемым презрением, — словно там у вас не враги, а теща с блинами.
— У меня нет врагов в Круге.
— Тогда пойдите и скажите им, чтобы вышли. Охота посмотреть в честные глаза людей, открывших Врата.
Магистр Стреляный осекся на полуслове.
Снег. Глубокий, почти по колено, рыхлый, как вата. Под снегом — кирпичное крошево, путаница древесных корней и бурьяна, ледяные комья, на которые невозможно поставить ногу. Дергается и рвется перед глазами красная пелена.
Четыре часа утра. Восходящий в зените дороги нестерпимо яркий Сириус. Лица людей темны, вместо глаз — провалы.
Алиса. Роханский Всадник. Ярран. Кто из них первый поднимет оружие? И поднимут ли вообще?
Ломкие сухие стебли болиголова, колючие шары татарника. Ясеневые крылатки ложатся под щеку веснушчатой россыпью.
Голос Дага. Бешеный рваный крик.
— Не стрелять! Не стре-ля-ать!!
Почему они все так всполошились?!
Она подняла голову и, словно в замедленной киносъемке, увидела выходящего из пролома в стене человека. Он шатался, упираясь в выбоины кирпичной кладки руками. У него было удивительно знакомое лицо.
— Государыня, — проговорил за спиной Канцлер. — Взгляните.
— Пусть уберут прожектора! Я ничего не вижу!
Человек упал ничком. Поднялся, и на снегу осталось темное пятно. Он зачерпнул горстью этого снега, с силой провел по лицу. Было очень тихо.
— Алиса… — сказал он в этой тишине.
Она отвернулась, пряча лицо.
— Не стреляй! — Канцлер повис на плечах у Яррана, пытаясь повалить его в снег. Алиса вдруг поняла, что кричат с двух сторон, и второй голос принадлежит Дагу…
— Отвернитесь, государыня. Вам не нужно смотреть. Пойдемте, я провожу вас до кареты.
Первым, кого она увидела, придя в себя, был, разумеется, Феличе. Он стоял перед распахнутой дверцей кареты, держа у лба Алисы набитый снегом платок.
— Вам лучше?
Алиса смотрела, как, волоча за ремень «сэберт», к ней бредет Даг.
Он остановился, вытер рукавом грязное лицо.
— Благодарю вас, — сказала она тихо.
— За что?
— За то, что все окончилось.
— Я убил человека, — сказал Даг глухо. — Это можно считать ошибкой, случайностью, но…
— Врата нужно было закрыть. Не казните себя.
Он не понял. Оглянулся туда, в овраг, после опять взглянул на Алису.
— Это Хальк.
Алиса оттянула куртку у горла. Брызнули крючки. Даг машинально нагнулся — подбирать. Голова закружилась, и он ткнулся лицом в ноги государыне.
— Я знаю теперь вам цену. Всем и каждому.
Магистры стояли полукругом, свесив буйные головы, как нашкодившие первоклашки перед грозным завучем. Потом Роханский Всадник вскинул желтые глаза:
— И дорого за нас дадут?
Алиса промолчала, уткнувшись подбородком в сведенные руки. Можно было рассказать им всем, чего стоила их великая мужская дружба и верность присяге, можно было рассказать очень многое… Канцлер попинал сапогом снег.
— Дрянь ты, — в общем молчании сказал он, сказал лениво, без злобы, просто уточняя факт. — Со всеми бабскими вывертами и великой любовью.
У Алисы задрожали губы. Никто и не подумал вмешаться, заставить его замолчать — ни Ярран, ни Борк, — вообще никто, — и это было отчаянно больно, больней даже, чем смерти, вызванные то ли нелепой случайностью, то ли трусостью этих людей.
— В-вы намерены учить меня жизни?
— Я намерен уйти в отставку. — Серебряная с изумрудом Канцлерская звезда полетела в снег, утонула в сугробе, пробив глубокую лунку. — Не думаю, что вы станете меня удерживать.
Алиса проводила взглядом сутулую канцлерскую фигуру.
— К черту, — сказала она и захлопнула дверцу кареты.
АРИШКА
— Сядь и сиди! — От толчка Дага Аришка почти упала на жесткое автобусное сиденье. Привалилась плечом к стеклу и как-то сразу заснула, хотя всегда терпеть ненавидела спать на ходу.
Она заснула, и ей приснилось море. Но сначала в этом сне она долго то брела, то бежала по сухой выжженной земле, и низкие кустики степной полыни хлестали ее по исцарапанным лодыжкам. А потом степь перешла в галечный пляж. Аришка дотащилась до воды и с облегчением плюхнулась у полоски сухих водорослей, обозначавших кромку прибоя. Здесь не было гальки и песка тоже не было: что-то среднее между тем и другим. Море потрудилось на славу, превратив камни в мелкую крошку. Ее забавно было перебирать в руках. Попадались обломки раковин, матовые осколки стекла и перемолотые временем и прибоем человеческие кости. Откуда они здесь взялись, Аришка не знала, но было это, видимо, так давно, что теперь не имело значения.
Становилось жарко, и неплохо было бы искупаться. Но оказалось, что вязкая лень давно и прочно опутала Аришку своими невидимыми веревками. Ну вот, подумала Аришка, наверное, я так и останусь здесь навсегда, и лет через триста мои косточки смешаются с этим песком, и никто никогда и не вспомнит, что был такой человек. И Алесь, наверное, не сильно огорчится… через триста лет… а может, даже обрадуется.
Автобус тряхнуло, но сон, вопреки ожиданиям, никуда не исчез, и Аришка покорно принялась его досматривать. Там, во сне, она, наоборот, проснулась от того, что на лицо упала тень. Аришка повернула голову — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы увидеть Дага. Даг сидел перед ней на корточках, упираясь в колени локтями, русоволосый и загорелый, Аришка ни за что не узнала бы его, встретив в толпе, но тут был сон, и она понимала, что это — Даг. Он перебирал зубами сухую травинку, и Аришка вяло удивилась, где это он ее раздобыл: здесь, на берегу, росли только полынь и низкие акации с длинными твердыми шипами — совсем как в Эйле.
— Греешься? — Даг задумчиво прищурил серый глаз.
— Греюсь, — призналась Аришка. — А что?
— Вставай, — сказал Даг. Голос у него был — не поспоришь.
Аришка попыталась испугаться:
— А что случилось?
— Случилось, — ответствовал Даг туманно, и она вдруг каким-то странным чутьем поняла: Алесь.
И проснулась с отчетливым ощущением беды.
За окнами автобуса все так же убегали назад мокрые елки и пустые, едва припорошенные снегом поля. Даг нависал над ней, уцепившись за поручень, и по лицу его было видно, что приходится ему ой как несладко. Тем более, что другой рукой Даг чудом удерживал за ошейник обалдевшего Лобо. Волк вертел головой, насколько это вообще выходило у него в такой давке, клацал пастью, и его короткий хвост яростно молотил по Аришкиным коленям. Счас он кого-нибудь цапнет, сонно подумала Аришка, то-то будет скандал, и тогда их троих наверняка высадят. И так уже шипят: собака, мол, в автобусе… Во-первых, не собака, а волк, а, во-вторых, хозяевам что, пешком ходить? Они, между прочим, и за собачий билет деньги платили…
— Этот волк, мадам, еще никого и никогда в жизни не укусил без надобности, — проникновенно сказал Даг какой-то тетке. Тетка поняла и отстала.
— Даг, — позвала Аришка.
— Чего?
— А что было там, на вокзале?
На лице Дага возникло нехорошее выражение.
— Не знаю. Отстань, — бросил он, и Аришка как-то сразу поняла: врет. Сделалось обидно и пусто, и она отчетливо пожалела, что не послушалась тогда Алесьа и не вернулась. Интересно, он простит ее, если она приедет?
— Даг!
— Холера, ну что еще?!
— Я не холера. Я Аришка. Долго еще?
— Четыре остановки.
— Тогда знаешь, Даг, я не поеду дальше. Я сейчас сойду.
— Пжалста…
Аришка заворочалась, впечаталась локтем в соболью шапку дамы с переднего сиденья, отдавила лапу волку и все-таки встала. Но тут автобус дернулся на повороте, и Даг получил свое. Приятного в этом было мало, Даг зашипел и согнулся, а обретший долгожданную свободу Лобо пошел косить граждан. И хотя свободного места в автобусе было немного, народ разбежался. Довольный Лобо уселся возле кабины водителя, свесив язык, а Аришка схлопотала по шее.
— Дурак! — Аришка разрыдалась и выдала Дагу краткую и на удивление цензурную характеристику его моральных качеств. — Я домой хочу! Я Алеся люблю, он меня хоть по морде не лупит! А ты… ты…
— А я, стал быть, сволочь немеряная… Лобо, место! Извините, граждане, за семейную сцену.
Граждане сочувственно закивали и плотней сомкнули ряды. А Даг стал занудно объяснять, какая Аришка дура, и что нужна она Алесю, как дельфину лифчик, не ждет он ее и даже не надеется, и что нет у Аришки ни денег на билет, ни документов, что, по причине военного положения в столице, может привести к последствиям…
Аришка проглотила эту тягомотину безропотно и спросила, выжав из себя все ехидство, на которое была способна:
— Ты что, знаешь всех Александров в Метральезе?
— По мне что Алесь, что Сидор… Любой от тебя сбежит через пять минут.
— Может, и ты сбежишь, а? — жалостно попросила Аришка.
— … Поймают на первом же полустанке, изнасилуют, отправят в распределитель, потом расстреляют. А я пальцем не шевельну за тебя заступаться. Убей Бог, не пойму, зачем мне жалеть малознакомую истеричку. То люблю, то не люблю… синематограф.
— И откуда ты такой взялся, всемогущий, чтоб за меня заступаться? У меня, между прочим, муж — мэр. А ты кто?
— Кот в манто.
Аришка надулась и замолчала, подумав, что именно так отвечал на ее выверты Алесь. Вот же угораздило!
Поселок назывался «Фабрика Пролетарская Победа». Что такое фабрика и что — победа, Аришка понимала очень даже хорошо. Во всяком случае, фабрика виднелась на взгорке, за узенькой и непонятно почему не замерзшей речушкой. Над серо-стальной водой был переброшен шаткий мостик, от него убегала протоптанная в сугробах тропинка — вверх, к фабричным корпусам из красного кирпича. С торцовой стены одного из цехов скалились выщербленными улыбками сложенные из смальты три дебелых красавицы с сувоями полотна в могучих руках. Видимо, ткачихи и пролетарки. Понятное дело, с такими женщинами победа этим загадочным пролетариям была обеспечена.
Аришка думала обо всем этом, рассеянно плетясь за Дагом по улице — все вверх и вверх, мимо лиственничной аллеи и сквера с малопонятной скульптурой посередь громадной, как «чертово колесо», клумбы. Клумба была забросана лапником, но кое-где сквозь хвою проклевывались озимые сорняки. В глубине сквера пряталась почта, над крыльцом лениво полоскался флаг, почему- то красный, а не двухцветный, как положено. Табличка над почтовым ящиком извещала, что «выемка писем производится трижды». В неделю, в месяц или в год — никто не уточнял.
— Задворки цивилизации, — в ответ на Аришкино недоумение отозвался Даг.
— Кошмар… Неужели здесь люди живут?
— Живут, — сказал Даг. — И ты будешь.
Дом стоял на отшибе, заслонясь от сторонних людских взглядов кронами огромных тополей. В их вершинах запуталось больное зимнее солнце. Где-то на задах, в зарослях одичавшей не то малины не то смородины, истошно вопили коты.
— Прошу! — Даг пинком распахнул перед Аришкой хлипкую подъездную дверь. — Хоромы, правда?
— Хоромы, — вяло согласилась она.
Поделиться книгой: