Помоги проекту - поделись книгой:
Ракитин Андрей
ХИМЕРЫ ЭРЛИРАНГОРДА
(фрагмент)
От автора
Здравствуйте. Спасибо, что зашли. Извините, если что не так скажу — я очень волнуюсь. Дело в том, что романы выложены уже полгода как, и статистика показывает, что прочитали их как минимум человек триста, потому что на сайт заходит что-то около трехсот уникальных адресов в месяц. Но ни один из них до сих пор не написал ни строки в гостевой книге, ни письма не прислал.
Народ! Скажите Ваше мнение. Не надо меня жалеть. Если плохо, то так и пишите. Только не молчите, пожалуйста!
Сейчас написаны четыре романа из шести, а именно: «Мост», «Мое королевство», «Химеры Эрлирангорда», «Крысолов» (без эпилога)
Предполагается, что серия будет выглядеть так: «Мост», «Мое королевство», «Химеры Эрлирангорда», «Генуэза», «Крысолов», «После нас» Только я не знаю, если Вам неинтересно, то не надо, наверное и выкладывать?
Все совпадения с реальными событиями
и людьми есть злобный авторский вымысел.
ВТОРЖЕНИЕ
Ветер пришел с юга. Неожиданный, стремительный и пряный, он принес с собою запах сбитого дождем цветенья почти сказочного в этих краях миндаля. Запах был такой же чужой здесь, как и этот ветер, и вдвоем они бродили по городу, заглядывая в лица прохожим, бесприютные и одичавшие, словно сама Аришка. Она плелась по улицам наугад, почти без всякой цели. Почти — потому что цель все-таки была. Не может же человек просто так болтаться по городу вторые сутки подряд, утомительно это, а в ноябре вдобавок и неприятно. В конце- концов опять будет вечер, будут промозглые сумерки с желтыми квадратами чужих светящихся окон, в которые так соблазнительно заглядывать — при условии, что и тебя ждет в каком-нибудь переулке такое же окно. А если не ждет, тогда, наверное, бывает человеку очень плохо. Очень неуютно ему бывает, наверное.
Порошил мелкий сухой снежок, сыпал и сыпал уже который час, хлопьями повисая на длинных шипах акаций в привокзальном чахлом скверике. Аришка тронула один такой шип, поморщилась: оказавшаяся неожиданно острой игла запросто проткнула кожу перчатки. Аришка сморгнула непрошеные слезы. Все получалось очень уж нелепо и обидно, даже на поезд она, по своей глупости, опоздала. А следующий будет только через два с лишним часа. Можно, конечно, пересидеть их на вокзале, тем более, что очень уж она устала, и в сапогах весьма ощутимо хлюпает. Самое гадкое, что потом, когда этот чертов поезд все же придет — если, разумеется, где-нибудь не застрянет, — трястись ей в нем почти всю ночь. И приедет она в Эрлирангорд тоже ночью. И никто ее там не ждет, в чем она сама виновата. Потому что надо уметь иногда прятать в карман свою дурацкую гордость и что еще там к ней полагается. Говорят, этому очень легко научиться. Можно прямо сейчас и попробовать.
В пыльных недрах шубки Аришка отыскала затертый пятачок, привычно сунула его в щель телефона. Почти сразу же трубка откликнулась гулкой пустотой, в которой очень скоро возникли всякие шорохи и совсем нескоро голос телефонной барышни произнес:
— Алло.
Застывшими губами Аришка назвала номер.
— Ожидайте.
Последовали гудки. Длинные и очень долгие. Аришка слушала их, держа трубку чуть наотлете. Чтобы, если на другом конце провода кто-нибудь да отзовется, а у нее не хватит сил выдавить из себя подходящие к случаю слова, не было бы слышно ее дыхания. Очень это глупо: когда тебе звонят, а говорить не желают, прерывисто дышат в трубку и глотают слезы. Чувствуешь себя тогда последней скотиной и лихорадочно начинаешь гадать вслух, кто же это тебе позвонил такой несчастный. И чаще всего ошибаешься.
Алесь не ошибся.
— Аришка, — утвердительно сказал он. Не позвал, а так просто, констатировал факт. Как будто мог видеть ее сейчас — за много улиц, простуженно дрожащую в стеклянном домике с видом на привокзальный фонтан.
— Аришка. Ты зачем домой не идешь? Ты, может, боишься? Я уже не сержусь. Совсем, правда.
— Я не боюсь, — сказала она и закашлялась. От долгих шатаний по городу голос осип и не слушался. Алесю могло показаться, что она вот-вот заплачет, и тогда он станет ее жалеть. И уговаривать. И она не выдержит и вернется, и они с Алесем, ясное дело, помирятся, потому как что еще людям делать ноябрьским вечером на одной жилплощади. А потом придет утро, она проснется одна в пустом доме, долго будет пить кофе в выстуженной за ночь кухне и курить, благо, наорать на нее некому, и возиться по хозяйству. К вечеру вернется Алесь, привычно и очень отстраненно чмокнет ее холодными и твердыми губами куда-то между ухом и щекою, поворчит, что от нее опять дымом воняет. Она вздохнет — больше от скуки, чем от раскаяния; вяло огрызнется. Брови Алеся изумленно поползут вверх, он помолчит минуту-другую, а после выдавит из себя несколько слов. От которых Аришке захочется провалиться сквозь землю. Потому что это же невыносимо: быть для человека, которого любишь, всем сразу — женой, соратником, оруженосцем и боевой лошадью — и не получать взамен даже простого человеческого
— Аришка, давай домой, — опять сказал Алесь. Очень устало. Бедный, подумала она, как же, наверное, утомительно ее уговаривать… — Скоро стемнеет. Где тебя носит?
— Меня не носит. Я на вокзале. Поезда жду.
— Какого поезда?! Ты спятила? У тебя странные шутки…
— Это не шутка, Алесь, — сказала Аришка, в глубине души ощущая мстительную радость от того, что Алесь, похоже, всерьез всполошился и что будет ему очень плохо, потому как командовать ею теперь затруднительно.
— Ты на вокзале? Никуда не уходи. Стой, где стоишь, и жди меня! Ты слышишь?!
Аришка оглянулась. Под дверями домика нетерпеливо топталась жидкая очередь. Человека два или три. Если она будет ждать мужа здесь, как он велел, эти добропорядочные граждане, чего ж проще, разорвут ее на кусочки.
— Нет, Алесь. Не слышу. Не приезжай, не надо.
— Что случилось?! — заорал он там, далеко, и Аришка зажмурилась, представляя, как прокатилось эхо по темной кухне и зазвенели дверцы стеклянного шкапчика с кофе и пряностями.
— Я ушла от тебя, Алесь, — сказала она. — Совсем.
Вагонные двери с лязгом захлопнулись, выплюнув перед этим на перрон одуревшую от холода и бессонницы Аришку. Она соскочила с подножки и осталась стоять, не слыша ни лязга отправляющегося состава, ни голоса диктора, который извещал об этом зазевавшихся пассажиров. Пассажиров, впрочем, не было. Под фонарем сидел клочкастый тощий пес и смотрел на Аришку вопросительно и с намеком. Ждал, может, дадут пирожок. Мне бы кто дал пирожок, подумала Аришка, хотя пса было жалко. Впору было зареветь. Она сняла перчатку и почесала пса за ухом, сонно порадовавшись теплу свалявшейся шерсти. Пес поглядел укоризненно: понял, что не накормят, — и вихляющей побежкой удалился в ближайшие кустики.
— Дезертир, — вслед ему сообщила Аришка.
По гулкой железной лестнице с обледенелыми ступенями она поднялась на мост. Здесь, наверху, было ветрено, и снежок, на перроне такой ласковый, превращался в метель. Аришка перегнулась через перила. До земли было гораздо дальше, чем она думала. Перила невысокие, перевалиться через них сущий пустяк… И нафига было переться в другой город, чтобы гордо сигануть с моста? Это можно было сделать и дома…
Так она стояла и думала, сравнивала мосты в Эйле и здесь (выходило, что в столице они хуже), и голова уже почти что кружилась, а руки слабели… Она не сразу поняла, что, поминутно оскальзываясь, бежит по этой холерной лестнице, только не вверх, а вниз, что ее волочит за руку какой-то тип, воздух вокруг завывает и плюется разрывами огненно-белого света, и в нем тонет и плавится небо. Что снег — черный, а небо белесое, тусклое, и столбы фонарей, запрокинутые в него, багровые и изгибаются, как змеи. И норовят завалиться на ослепшую и оглохшую от этого фейерверка Аришку.
Она закрыла глаза. Все равно ноги несли ее сами собой, а этот тип нипочем ее не отпустит. Так что лучше ей не видеть тех препятствий, по которым он ее тащит. Минутой спустя ее безжалостно ткнули в спину, и Аришка повалилась лицом в снег, завозилась, пытаясь подняться. Воздух вдруг сделался удушливым и тяжелым, над крышами домов, над деревьями разлилось и повисло бело-голубое сияние. Чья-то рука вдавила ее голову в землю. Аришка забилась, протестуя, получила крепкую затрещину и затихла.
Она плохо помнила, когда все закончилось. Ее подняли из снега, потормошили, требуя открыть глаза. Она молчала и плакала, слезы замерзали на щеках, Аришка вытирала их колючими рукавами.
— Пошли, — сказал человек. Они выбрались на мостовую и побрели мимо низких каменных домов и похожих на привидения кустов сирени. Улица оказалась длинной, Аришка остановилась.
— Ты что?
— Устала. Не могу больше.
— А с мостов скакать можешь? Пошли, уже скоро…
Оказалось и вправду скоро. От одного из сиреневых кустов отделился и потрусил навстречу огромный, с серыми подпалинами и коротким хвостом пес. Чем-то он был похож на того попрошайку на вокзале. Зверь подбежал к хозяину, которым оказался Аришкин провожатый, ткнулся мордой в колени и метнулся в сторону, к подъезду.
— Постой здесь, — велели Аришке.
Минут пять она честно топталась под дверями. Потом вернулся пес, и все Аришкины помышления о побеге пошли прахом. На малейшее ее движение в сторону эта скотина отзывалась глухим ворчанием и скалила сахарные, совсем уж не собачьи клыки. Глаза у пса были зеленые и в темноте почему-то светились.
— Стережешь? — сказала ему Аришка. — Не бойся, никуда я не сбегу.
— Это мы еще поглядим, — хозяин возник из подъезда и чуть отступив, кивнул на большие, укрытые овчиной санки. — Садись, он повезет.
— Он — кто?
— Лобо.
— Твою собаку, что ли, так зовут? — устраиваясь в санках, спросила Аришка.
— Он — не собака.
— А кто? — удивилась она.
— Волк. Разве не видно?
Ошарашенная ответом, Аришка проворчала что-то насчет того, что всю жизнь с волками общалась и знает их как облупленных, с первого взгляда от овчарок отличает, но тут санки дернулись, Аришку тряхнуло и откинуло назад. Она еще успела подумать, что Лобо, пожалуй, довезет куда следует, уж лучше было с моста головой… А потом улицы и переулки слились в снежной круговерти, и Аришка закрыла глаза. Какой смысл следить за дорогой человеку, судьбой которого распоряжается волк…
КУЗНЕЧИК ЦВЕТА ХАКИ
Вечером опять пошел снег. Огромные слипшиеся снежинки летели на свет фонаря, и если долго смотреть сквозь эту пелену в мутно-серое небо, очень быстро начинала кружиться голова и возникало точное, граничащее с безумием, ощущение полета. Хотелось распахнуть настежь оконные створки и шагнуть в метель, ощущая, как за спиной, вместо шороха крыльев, хлопают рамы. Удержаться было очень трудно. Сама собой всплыла в мозгу знакомая цитата о том, что «в прежние времена люди пускали себе пулю в лоб исключительно из стыда перед самим собой. Нынче — стыдно перед другими, поскольку уж с кем-с кем, а с собой всегда можно договориться». Правда, при этом никто не гарантирует душевного комфорта.
Даг оторвался от окна и задернул шторы, чтобы снегопад не смущал душу, и, сказав себе, что намерен еще пожить как следует, невзирая на пакостность момента, отправился спать.
Он заснул быстро и не видел снов. А проснулся не столько от стука в окно, сколько от бешеного старания Лобо. Тот с безуспешной настырностью пытался стянуть с хозяина одеяло и рычал, скаля клыки.
— Брысь, — сказал Даг. Под этим подразумевалось сразу все: «пшел вон», и «всех к чертовой бабушке», Лобо в том числе. Но стук в окно повторился, и пришлось идти открывать. Вся пикантность ситуации заключалась в том, что от оконного карниза башни Твиртове до земли было локтей двести с лишком, и постучать в окошко могла разве что химера. Наманикюренным коготком левой передней лапы.
За окном на обледенелом узком подоконнике в немыслимой позе обнаружился Канцлер Круга.
— В мире сказок тоже люби булочкы, — вместо приветствия изрек он, постукивая зубами.
— Что случилось?
— Ты что, не видишь? Я ослабеваю. Посадку давай!
— Пжалста… — Даг послушно попятился от окна и придержал Лобо за ошейник.
Гэлад Роханский перевесил через подоконник жилистые тощие ноги, светским жестом стянул перчатки и принялся ими отряхивать наросшие на плечах снежные эполеты.
— Спишь, — с оттенком мстительной радости в голосе проговорил Канцлер. — Ну-ну. А у нас проблемы. С, так бы сказать, легитимностью свежеспиленной государыни.
— Уже? — осведомился Даг нервно. — И что я могу сделать? Я вам что, нянька или папский нунций? Где я ей среди бела дня… тьфу, ночи… королевские регалии обеспечу?
— Дело не в регалиях. — Канцлер соскочил с подоконника прямо в лужу талой воды. — Хотя, конечно, и в них тоже… но про это пока мало кому известно. И слава Богу. А то весь этот карманный бунт разом утеряет свою прелесть. Алису вздернут на фонарь — и дело с концом.
Это могло бы быть смешно — когда бы не звучало так страшно. Даг примерно в таких выражениях и высказался, приглашая и Гэлада посмеяться вместе с собой. Но Канцлер приглашением не воспользовался.
— Давай пошли, — сказал он. — Там теневой Круг бунтует. С горя и утраченных возможностей. Ты начальник — ты и усмиряй.
Даг подавился очередной остротой.
— Ну, как хочешь, — не дожидаясь ответа, неожиданно согласился Всадник и засобирался назад, за окно.
— Прямо отсюда полетите? — в спину ему осведомился Даг. Канцлер невозмутимо обернулся. Пожал плечами.
— Зачем такие сложности? — И посторонился, чтобы Даг мог увидеть косящую глазом морду крылатого коня.
Белый всадник с алым щитом на золотом поле. В сполохах зарниц ноябрьской грозы краски перемешаны и смяты, алое глядится черным, а белое — как багрец. Двадцать шестое ноября, Святой Юрий. Ты выбрала для коронации неудачный день. Зарница. Спичка, занесенная над фитилем свечи, дрожит и гаснет. Постель Яррана пуста, он не пришел ночевать. Снег метет в распахнутое окно. Над городом зарево. Белый всадник летит в пустоте покоя.
Ты закрываешь глаза и видишь ясно, как наяву, снова и снова — лиловый бархат ковровой дорожки, Дага с венцом в руках, бьющийся по ветру край знамени. Небо серое и пустое, комья палой листвы мечутся под ногами воробьиной стаей. Хальк. Выстрел… и все. Круг замыкается. Тебя везут домой в закрытой карете, уже пришедшую в сознание. Ярран верхами, в сопровождении, как будто стыдится даже встретиться с тобой взглядом. Тошнота. Комок у горла — ни выдохнуть, ни вздохнуть. Рядом только Феличе, твоя голова лежит у него на коленях, ледяные пальцы обнимают виски.
— Не оставляйте меня, Феличе. Прошу вас. Мне страшно…
Он молчит, он гладит твои волосы. Он улыбается краем рта — как натворившей бед девчонке. Венец лежит рядом на кожаном сиденье, закутанный в шелк. Ты глядишь на венец, чуть повернув голову, и гадаешь, хватит ли сил еще хоть когда-нибудь надеть его. Думать о чем-либо еще слишком больно.
… Колокольчик дребезжит хрипло, как старый астматик. Темно. Белый свет только что выпавшего снега льется в окна. Почему никто не идет?!
— Государыня?
— Где вы были? — Она сидит в подушках, закрыв лицо руками, ее трясет, колокольчик захлебнулся в духоте перины.
— В доме никого больше нет. Я не сразу услышал звонок.
Феличе полуодет. Из-под шлафрока белым выглядывает кружевной ворот рубашки. В левой руке свеча, в правой тусклым серебром насечек поблескивает пистолет.
— Что все это значит? Где охрана? Где Ярран, черт возьми?!
— В городе беспорядки, государыня. Мессир Ярис оставил вам письмо в библиотеке.
— К черту письма! — Выложенный мозаичной плиткой пол мерзко холодит босые ступни. Ярран не терпит ковров. Аскеза, граничащая с безумием. — Его никогда нет, когда он нужен. Выйдите, Феличе, я оденусь. И соберите Малый Капитул. Так быстро, как это возможно.
Он сидел в кресле, поджав под себя ноги и по-птичьи склонив набок всклокоченную голову. Гэлад Всадник Роханский милостью Божией, первый и последний Канцлер Круга, ни в грош не ставящий свою королеву. Магистр. Последнее звучало как «эсквайр» после имени безродного бродяги.
— Это и есть малый Капитул? — Алиса в замешательстве оглянулась на Феличе.
— Прочие обещают быть.
Алиса хмыкнула.
— А прочие, — подал голос Канцлер. — празднуют. По случаю тезоименитства… тьфу, коронации… одним словом, празднуют — и все.
— А вы?
— А я не могу. Здоровье не позволяет.
Поделиться книгой: