Охота на бизнесменов

— Он колебался. Но по дешевке взял… Потому и тянул с регистрацией.

— А на этом грибном месте когда ты был последний раз?

— Еще в прошлом году. Все некогда.

— А когда художник рисовал схему?

— В конце июня, как только пошли грибы.

— Вуцис что, заядлый грибник?

— Да, он же художник, красивые места ищет… Наткнулся на грибную поляну…

— С Татарниковым и Грушецким он знаком?

Раков отрицательно помотал головой.

— Нет. Да и я Грушецкого видел мельком раза два… Татарников — автомобилист…

— Когда и где видел Грушецкого последний раз?

— В июле, числа не помню. Я подбрасывал Вуциса до Иваново-Константиново, за грибами, и там, в магазине, увидел Грушецкого, он водку покупал.

— О чем вы с ним разговаривали?

— Мы не разговаривали. Я купил там сливочное масло и сыр: у нас почему-то исчезло, и вернулся в гараж.

— Так, — Полуэктов прошелся по кабинету и, видя, как дрожат ноги подозреваемого, смягчил тон. — Присаживайся. И постарайся вспомнить число, когда ты был в Иваново-Константиново.

Раков послушно сел и, наклонив голову, сосредоточился.

Полуэктов, вопреки своему желанию, начинал верить этому долговязому мужчине, хотя ранее выстроенная логическая цепочка преступления начала рваться: если Грушецкий шел на дело, вряд ли он стал бы светиться в магазине. Или, наоборот, обеспечивал себе алиби?.. Бульдозер он в самом деле нанимал. Тоже могла быть своего рода уловка: утром бульдозер, а после обеда — нападение на инкассатора. Раков, конечно, может всего и не знать, но знает, несомненно, больше, чем рассказал. И его можно додавить, выжать все, чтобы потом припереть к стенке Татарникова и Грушецкого.

— Это был будний день, — начал вслух вспоминать Раков, — числа третьего или четвертого июля. Надо спросить у художника, может, он лучше помнит.

— Спросим, обязательно спросим. Но ты нам еще не все рассказал. Ты знаешь капитана милиции Тобратова?

— Знаю немного: начальник уголовного розыска.

— А какие у вас с ним отношения?

— Какие могут быть отношения у начальника уголовного розыска и мастера по автомобилям? — пожал плечами Раков. — После того случая нападения на инкассатора он заезжал ко мне в гараж: купил новую машину и якобы надо было подрегулировать клапана и карбюратор. А сам все высматривал, выспрашивал.

— И что же его интересовало?

— То же, что и вас: где я видел Грушецкого и Татарникова, когда, что знаю о них.

— И что ты отвечал?

— То же, что и вам.

— Сколько раз он вызывал тебя к себе?

— Ни разу. Поговорили в гараже, и он от меня отстал.

— Но предупредил, чтобы о Грушецком и Татарникове больше того, что рассказал ему и нам, ни слова? Так?

— Никак нет! — затрепетал снова Раков. — Он ни о чем меня не предупреждал, клянусь…

— Прекрати! — снова оборвал его Полуэктов. — Расскажи-ка нам лучше теперь, сколько и кому ты сбыл ворованных машин и запчастей? Кто тебя снабжал ворованным?

— Клянусь…

— Опять?! — прикрикнул Полуэктов. — Я сказал: клясться в церкви будешь, а здесь тебе не исповедальня. Так сколько продал машин, кто тебя снабжал ими и кто помогал разбирать, красить, править, в общем все, что требовалось для быстрого сбыта?

— Да не покупал я ворованные машины. С одним двигателем только влип. И один я и правил, и красил, и ремонтировал. Искал помощника. Но хороший мастер сам хочет быть хозяином, а плохой мне не нужен.

— Ну а машина начальника уголовного розыска действительно нуждалась в регулировке? — снова перешел Полуэктов к главной теме, которая не давала ему покоя.

— Самую малость — карбюратор подрегулировал.

— А кто еще из милиции к тебе обращался?

— Никто. У них свой там есть отличный мастер, Кузьмич.

— А капитан, значит, тебе предпочтение отдал?

— Не предпочтение, — возразил Раков. — Я же говорил: его тоже Татарников и Грушецкий интересовали.

— Н-да, — вернулся Полуэктов за стол. — Мы надеялись, что ты откровенно все нам расскажешь, а ты продолжаешь лапшу нам на уши вешать. Мы можем тебя посадить только за один краденный мотор, который удалось обнаружить. Но пока воздержимся: или ты одумаешься и поможешь нам, или мы раскопаем и другие ворованные вещи. Ясно?

Раков хватанул ртом воздух, пытаясь что-то сказать, но от испуга не находил слов, и Полуэктов, еще более нагоняя страх, прикрикнул:

— Убирайся. Явишься завтра утром. И если не одумаешься, арестуем. Будешь сидеть рядом с Татарниковым, прочищать мозги баландой.

Раков, подскочив со стула, согнутый, будто его придавило чем-то тяжелым, еле подъемным, на полусогнутых поплелся к двери.

— Подожди! — остановил его Скородумов, оторвавшись от бумаги, на которой записывал допрос, и обратился к Полуэктову: — Надо, Виктор Петрович, вызвать по горячим следам художника, пока они не обменялись мнением и не сговорились, какую лапшу вешать нам на уши.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Полуэктов и приказал Ракову: — Подожди в коридоре. — Когда тот вышел, спросил у Скородумова: — Как с подслушивающей аппаратурой, подключили?

— Подключили, Виктор Петрович. И к служебному, и к домашнему телефону. Надо бы и за этим хмырем установить наблюдение. Людей у них маловато.

— Из Москвы вызывать не будем. Пусть Зарубин выкручивается как умеет. Хоть сам следит. А то жирком зарос… Иди к дежурному, возьми машину и вместе с этим хмырем поезжай за художником. Дело оставь, я кое-что посмотрю.

Когда закрылась дверь за Скородумовым, Полуэктов, полистав записи допросов, заходил по кабинету. О Тобратове в деле почти ни слова. Никакой зацепки, если не считать контакта с Раковым. Узнал о том, что автомастер видел его подопечных на месте преступления, и явился к нему со своей легендой и предупреждением молчать? Вполне вероятно. Запугать этого труса ничего не стоило: от окрика дрожит как осиновый лист… Надо расширять фронт расследования, зажать кольцо вокруг начальника уголовного розыска, чтобы мышь не проскочила, выявить все его связи, контакты. А еще лучше — устроить ему ловушку. На то он и следователь по особо важным делам, чтобы уметь распутывать не только чужую паутину, а и плести свою.

Он походил в раздумье по кабинету еще минут десять и наконец остановился на одной идейке. Именно идейке, а не на грандиозном, хитроумном плане. Но для начала и маленький капканчик мог сыграть свою роль.

Снял телефонную трубку, набрал номер телефона начальника уголовного розыска. Тобратов, к счастью, оказался на месте.

— Привет, Геннадий Михайлович, Полуэктов беспокоит. Только что закончили допрос Ракова, автомастера. Кое-что интересное всплывает. Надо Грушецкого допросить. Будь любезен, вызови его на завтра, на девять ноль-ноль сюда. Если есть желание послушать его, милости прошу.

— Спасибо, — холодно поблагодарил Тобратов. — Вызову. Только сам вряд ли смогу присутствовать: уже наметил выезд к месту ограбления магазина, — и положил трубку.

— Ну и х… с тобой, — вслух ругнулся Полуэктов, бросая на аппарат трубку. — Спеси, как в собаке блох… Ничего, ты еще у меня попляшешь… Посмотрим, задергаешься ли ты после этого сообщения, сам ли отправишься к Грушецкому на переговоры или пошлешь своих подельников…

Скородумов привез художника довольно быстро, не прошло и получаса. Высокий худощавый очкарик чем-то напоминал Ракова: такой же напуганный, с бегающими глазками, сутулый, одетый в легкий хлопчато-бумажный костюм, испачканный местами масляной краской. Но взгляд более осмысленный, разумнее. И успокоился он довольно быстро, усевшись без приглашения на стул напротив Полуэктова.

— Здравствуйте, — поздоровался глуховато, но с достоинством. — Слушаю вас.

— Это мы хотим послушать тебя, — Полуэктов демонстративно резко раскрыл дело, прихлопнул листы ладонью. — Расскажи-ка, гражданин… — сделал паузу, заглядывая в раскрытую страницу, будто бы забыл фамилию, уже фигурирующую в деле, — гражданин Вуцис, давно ли вы работаете на гражданина Ракова, сколько в этом году перебили номеров на краденых автомашинах и двигателях?

Лицо художника побледнело, затем покраснело и заблестело от испарины. Он снял очки и нервно стал их протирать.

Ага, значит, метод сработал: с трусами и надо разговаривать с позиции силы, ошеломлять их прямыми, дерзкими вопросами, и они, теряясь, выложат все.

— Я… Я не понимаю, о чем вы, — запинаясь, попытался было сделать невинную мину художник.

Полуэктов перевернул лист и извлек из дела несколько фотографий, на которых отчетливо видны были детали мотора с номерами, три последних номера были обведены красным карандашом.

— Узнаешь?

Вуцис некоторое время смотрел на фотоснимок безумными глазами, ошарашенный, раздавленный, потом виновато закивал головой.

— Узнаю. Да, это я делал. Но… меня попросил Анатолий. Он влип с этим двигателем… Попросил…

Полуэктов протянул второй снимок.

— А этот? Тоже попросил, тоже влип?

Художник сразу замотал головой.

— Больше ни разу я не перебивал.

— Ну конечно, — съязвил Полуэктов. — С этой машиной Раков попался, а эту, найденную в лесу сожженной, вы не видали и никакого отношения к ней не имеете.

— Совершенно верно, — кивнул головой Вуцис.

Он, заметил Полуэктов, довольно быстро терял самообладание и также быстро восстанавливал его. Считает, что у следователя только один козырь, посмотрим, что он запоет при этом. И Полуэктов положил на стол перед художником схему дороги и села Иваново-Константиново.

— Узнаешь это место?

— Да, — без паники на этот раз ответил Вуцис. — Здесь я собираю грибы, и Толе советовал поехать туда.

— В тот самый день, когда было совершено ограбление инкассатора и в этом самом месте?

— Точно! — даже обрадованно и вместе с тем удивленно ответил художник. — Именно в тот самый день. Анатолию зачем-то надо было в Иваново-Константиново. Он подбросил меня, сам по грибы не пошел, некогда ему было.

— И во сколько же он подбросил вас в Иваново-Константиново?

— Утром. Но не рано, часиков в девять-десять.

— С кем именно?

Вуцис непонимающе захлопал ресницами.

— Одного меня… Я ж говорил.

— Врешь, врешь, господин Вуцис. Я не случайно спросил: во сколько он подбросил вас — вас, а не тебя, — подчеркнул Полуэктов, — и ты ответил, потом спохватился, понял, что попал в ловушку.

— Совсем не так, господин следователь. Нас и около гаража Ракова видели соседи, как я взгромождал велосипед на багажник, и у магазина, где я снимал велосипед.

— И кто же эти свидетели? Твои друзья из Латвии? — нажимал Полуэктов, стремясь окончательно сломить то ли свидетеля, то ли самого преступника.

— Зачем же так, господин следователь? — Вуцис, наоборот, с каждым вопросом обретал спокойствие, и голос его звучал тверже. — Какие друзья из Латвии? Я с родными не виделся с тех пор, как Латвия объявила себя самостоятельным государством. И вообще, не в укор вам будет сказано, не там вы ищете и не того подозреваете.

— И ты хочешь поучить нас, где искать и кого подозревать?! — возмутился Полуэктов наглостью очкарика. — Ну поучи-поучи, подскажи, где и кого?

— Зря вы обижаетесь, господин следователь. Я действительно кое-что могу вам подсказать. В тот самый день, когда Анатолий подвез меня в Иваново-Константиново, я добрался на свою грибную поляну и часам к двум уже наполнил корзину боровиками и подберезовиками. С трудом выбрался к дороге: с велосипедом, знаете, по бурелому не так-то просто продираться. Вышел, сел в тенечек на опушке отдохнуть и перекусить. Гляжу, мимо красный «жигуленок» промчался. Проехал с километр, остановился на обочине. Потом грузовик к нему подкатил. Поговорили о чем-то, и грузовик, по-моему ЗиЛ, дальше поехал. Я как раз закончил перекуску и — на велосипед. Еду, «жигуль» все стоит. Двое мужчин вышли из него, в лес направились. Но без корзин. По нужде, видно, подумал я. За рулем женщина — из кабины высунулась. Блондинка. В больших темных очках. Прямо как у Жапризо «Дама в очках и с ружьем в автомобиле», вспомнился детектив. Когда поравнялся с машиной, женщина глянула на меня. Очень похожа на жену Миши Петропавловского, водителя из милиции. Только блондинка, а Лариса — брюнетка.

— Откуда вы знаете сержанта Петропавловского? — спросил Полуэктов, заподозрив рассказчика в сговоре с инженером птицефабрики Балуевым: очень уж похожи показания.

— Он приглашал меня в свой новый дом посоветоваться насчет интерьера. Тогда и с женой его познакомился — симпатичная, милая женщина.

— Так, может, она и сидела за рулем?

— Нет, та — блондинка и помоложе. Губы ярко накрашены.

— И сколько ей, по-вашему, лет?

— Лет тридцать, а Ларисе под сорок.

— А может, это вовсе и не женщина была, а мужчина: напялил парик, темные очки, подкрасил губы? Блондинка или рыжая?

Вуцис подумал. Согласно кивнул.

— Скорее, рыжая. В общем, светлая. Может, и мужчина, я близорукий и не мог хорошо рассмотреть.

— Вы художник, портрет ее можете изобразить?

— В общих чертах — да. Постараюсь.

— А почему вы раньше не обратились в милицию? — оторвавшись от записи протокола допроса, спросил Скородумов. — Ведь об ограблении инкассатора вы узнали в тот же день?

— Нет, об ограблении инкассатора я узнал на другой день. Прикинул по времени — совпадает. И грузовик я видел на проселочной дороге. Точно, кроме них, никто не мог напасть. — Помолчал. — А почему не пошел в милицию… Потому что вы разговаривать с людьми не умеете. Затаскаете по допросам, еще и самого к банде причислите… Как в воду глядел.

— Ну да, милиция плохая, такая-сякая, а вы хорошие: не тебя обворовывают, не тебя убивают — и пусть, — твоя хата с краю… Картинку ты нарисовал впечатляющую, правдоподобную. Только служба у нас такая: поверь, но семь раз проверь. Чем ты можешь подтвердить свои показания?