Охота на бизнесменов

Номер был просторный, чистый, с небольшой прихожей, с туалетом и ванной. Генерал задержал внимание на столе, на стульях.

— Где можем собрать местное начальство? — спросил он.

Полуэктов догадался, о чем думал генерал, осматривая номер.

— Разместимся здесь, Иван Петрович. Пригласим самых необходимых, кто в какой-то степени может пролить свет на действия начальника уголовного розыска.

— Ты предупредил их о моем визите?

— Так точно. Все на своих местах. Ждут указания.

— Тогда звони. Пусть приезжают. Предупреди: Тобратов пока ни о чем не должен знать.

— Есть, — Полуэктов набрал номер телефона начальника милиции. — Доброе утро, Александр Михайлович. Полуэктов беспокоит. Иван Петрович у меня. Давай бери своих заместителей, начальника следственной службы, патрульно-постовой и — ко мне… Нет, начальника уголовного розыска не надо, и постарайтесь, чтобы о нашем совещании его никто не проинформировал…

— Вот теперь можешь и кофеек организовать, — несколько потеплел генерал. — И пока водичка будет греться, просвети-ка еще раз меня поподробнее о своих подозрениях. У меня никак в голове не укладывается, чтобы Тобратов, которого я всегда считал серьезным человеком, опытным милицейским работником, мог связаться с мафией.

Скородумов, прибывший накануне, достал из тумбочки привезенный с собой небольшой чайник, наполнил его водой и подключил в сеть, а Полуэктов, усевшись напротив генерала, стал излагать ему свою версию.

— Я тоже поначалу недоумевал, Иван Петрович. Но посудите сами. Возьмем последние два случая убийства Гогенадзе и Аламазова. Оба регулярно платили дань рэкетирам. Кому конкретно — установить не удалось. Человек приходил поздно вечером, в маске, и ему вручали определенную сумму. Поначалу председатель акционерного общества и владелец магазинов мирились с таким положением, но когда дань возросла до непосильных размеров, они обратились за помощью в милицию. Как объясняет Тобратов, он установил наблюдение за офисом Гогенадзе и за магазинами Аламазова. Но рэкетиры больше не появились. А через некоторое время и тот и другой были убиты. Допускаю, что рэкетиры в данном случае как-то сами смогли обнаружить слежку милиции. Возьмем второй пример: ограбление инкассатора. О том, что деньги повезут в этот день на стройку, знали только работники банка и милиции. Банк, само собой разумеется, отпадает. А то, что нападающие были оснащены рациями, — очевидно. И рациями, надо полагать, теми самыми, которые три месяца назад были похищены из отделения милиции. Третье, угнанные машины: ЗиЛ с птицефабрики, красные «Жигули» Самофалова, жителя города Голицына, мотоциклы, убийства — дело рук профессионалов, умеющих надежно прятать концы в воду. И самое главное: Тобратов встретил нас с большой неохотой и настороженностью, скрыл, что на месте, точнее недалеко от места преступления, где было совершено нападение на инкассатора, незадолго до этого гражданин Балуев видел Грушецкого и Татарникова, привлекавшихся ранее за воровство и вернувшихся из заключения чуть более года назад.

Полуэктов замолчал. Генерал набычил свою могучую с солидным жировым загривком шею, задумался. Видимо, факты, приведенные следователем по особо важным делам, были не столь убедительны — это понимал и сам Полуэктов, — но он интуицией чувствовал, что именно здесь собака зарыта: других профессионалов, так хорошо осведомленных о делах и порядках в городе, о прибылях бизнесменов, о работе милиции, во всей округе просто не было.

— Н-да, — наконец произнес неопределенное генерал. — Версия твоя не лишена логического смысла. И все-таки жидковата. Нет прямых улик. А то, что Тобратов встретил вас недружелюбно, скрыл какие-то факты — это не доказательство, он может просто объяснить: упустил или счел нецелесообразным в силу каких-то обстоятельств. В общем, послушаем, что скажут о нем непосредственные начальники и сослуживцы.

Скородумов к этому времени заварил кофе, налил в чашки и поставил перед генералом и следователем по особо важным делам. Несмело, с виноватой улыбкой предложил:

— Может, с коньячком?

Водовозов приподнял голову и глянул на следователя недоуменно-вопрошающе.

— Вы и коньячком здесь пробавляетесь?.. Неплохо устроились. — И перевел взгляд на Полуэктова: — Это ты приучил его по утрам коньячок употреблять?

— Что вы, Иван Петрович. Я по утрам кефир предпочитаю. Это он вам, нашему гостю, предложил.

— Значит, не пьешь? — и снова снизу вверх — на Скородумова:

— И ты по утрам коньяк не пьешь?

— Никак нет, товарищ генерал.

— И правильно делаете. Вам, молодым, ни к чему. Это мне, старичку, для поднятия тонуса можно рюмочку. Так что давай, неси.

Скородумов повеселел и засуетился у тумбочки: достал было початую бутылку, но тут же сунул ее обратно и заменил на еще не откупоренную. Открутил пробку.

— Вам в кофе или в рюмку?

— Давай сюда. Как-нибудь сам разберусь, — генерал забрал у него бутылку. — А где же рюмка?

Пока Скородумов бегал в умывальник, чтобы сполоснуть стакан — рюмок в номере не было, — Водовозов плеснул коньяк в кофе и с вожделением отхлебнул.

— Хорош. Только не пойму — то ли коньяк, то ли кофе. — Повертел в руках бутылку. — «Белый аист». Приднестровский. Раньше армянский ценился, а ныне халтурить стали южные братья. И армяне, и грузины, и азербайджанцы…

Скородумов принес стакан. Генерал налил на донышко, попробовал, почмокал губами.

— Н-да. И молдаване испортились. Убери…

Полковник Зарубин с кавалькадой своих помощников прибыл довольно быстро. Разместились: кто на кроватях, кто на стульях, Скородумов устроился на тумбочке. Генерал — в центре, спиной к двери. Начал без предисловий:

— Ну, отцы-командиры, стражи общественного порядка, доложите, как вы тут службу цареву несете, кодекс Уголовный блюдете? Сколько в этом году банд обезвредили, преступников на скамью подсудимых посадили? Что мешает в работе, какие проблемы волнуют? Начинай, Александр Михайлович. Только без общих цифирь, какие ты посылал в Управление. Коротко, что сделано, особенно за последнее время, справляются ли твои помощники со своими обязанностями, кого надо вверх двигать, а кого, возможно, и совсем из органов убирать…

Благодушие с лица генерала исчезло и железные нотки в голосе не обещали ничего хорошего. Зарубин поднялся, на лбу и переносице заблестели капельки пота. Полковник достал носовой платок, вытер лицо и шею, откашлялся.

— Хвалиться, Иван Петрович, сами знаете, пока нам нечем. Преступность за эти полгода по сравнению с прошлым годом возросла на шестьдесят четыре процента. Только убийств совершено тридцать восемь. Раскрыто, к сожалению, только четыре. И то — бытовые. Второй год в нашем городе и районе действует опасная, хорошо оснащенная оружием и техникой банда. По имеющимся данным, все убийства и ограбления — на ее счету. В банде — опытные профессионалы, не исключено, бывшие работники милиции…

— А сегодняшних вы исключаете? — вставил вопрос генерал.

— Не исключаем, Иван Петрович. И в этом направлении тоже ведется работа. Но, к сожалению, пока безуспешно. Хотя только за последние два месяца нами пойманы на месте преступлений девять домушников, четверо угонщиков машин, столько же карманных воров.

— Велики заслуги, — снова вставил реплику генерал. — Домушники, угонщики, карманная шантрапа. А мокрушники, налетчики на инкассатора разгуливают на свободе и посмеиваются над нами — под боком у столичного начальства, такая армия ментов, а с кучкой бандитов справиться не может. Скажите, чем у вас занимается уголовный розыск? И что вы думаете о его начальнике капитане Тобратове? Догадываетесь, почему мы не пригласили его на это совещание?

Полковник пожал плечами.

— Тобратов всего второй год как назначен начальником уголовного розыска. Опыт, безусловно, маловат, но человек старательный, настойчивый, хваткий…

— Хваткий в отношении чего?

— Ну, в отношении опыта, — смутился Зарубин. — И, откровенно говоря, меня несколько удивило ваше указание не приглашать начальника уголовного розыска на совещание: он, который больше всех причастен к раскрытию преступлений, не допущен к обсуждению злободневных вопросов.

— Вот именно, — многозначно подтвердил генерал и пояснил свой намек: — И причастен, и не допущен. Он объяснил вам, почему не арестовал бывших зеков Грушецкого и Татарникова, находившихся в день нападения на инкассатора в районе ограбления?

— Он докладывал мне: да, Грушецкий и Татарников были в селе Иваново-Константиново, но в первой половине дня, а ограбление произошло около пятнадцати часов, когда Грушецкий и Татарников уже вернулись на стройку. У них полное алиби.

— Разрешите? — счел необходимым вмешаться Полуэктов. Генерал кивнул. — Начальник уголовного розыска капитан Тобратов не счел, видимо, нужным проинформировать вас, Александр Михайлович, что на стройку бригадир Грушецкий подобрал себе таких подельников, которые за бутылку любые показания дадут. Это первое. Второе. Известно ли вам, что Татарников разъезжал на ворованной машине?

— Тобратов докладывал мне, что Татарников купил у автомастера двигатель, который, как выяснилось позже, с угнанной машины, находящейся в розыске. Я дал задание гаишникам разобраться в этом деле.

— Мы уже разобрались, — кивнул Полуэктов на Скородумова. — Как в той поговорке: Иван кивает на Петра, Петр — на Ивана. Татарников объясняет, что купил у Ракова; Раков — купил на рынке. У кого — не знает: на рынке-де фамилию не спрашивают. Дурачком прикидывается. И паспорт на машину у Татарникова липовый. Мы арестовали его, и он уже дал кое-какие интересные показания, — сгустил краски Полуэктов, чтобы оправдать свое решение: Татарников пока никаких стоящих показаний не дал, но следователь по особо важным делам был уверен, что он соучастник ограбления и рано или поздно выдаст своих сообщников и главаря банды, если знает его; а не знает, все равно выведет на след.

— Ну, если так… — не стал спорить начальник отделения милиции. — Но Тобратов заверял меня, что Татарников и Грушецкий напрочь завязали с прошлым, честно отрабатывают свой хлеб.

— Потому и заверял, что они на него работают, — уверенно, так же сказал Полуэктов. — Скрыть такие изобличающие преступников факты от следователя по особо важным делам, согласитесь, надо иметь веские основания.

Зарубин нахмурился: похоже, не согласен с таким категоричным суждением, но промолчал. Его подчиненные, глядя на начальника, опустили головы — зачем лезть поперед батьки в пекло? Лишь начальник следственного отдела смотрел на генерала, ожидая, когда тот обратится к нему, и в глазах его Полуэктов уловил злорадный блеск. Еще при знакомстве с капитанами (начальник следственного отдела тоже был капитаном, помоложе Тобратова лет на пять, поэнергичнее, позадиристее) было видно, что между ними пробежала черная кошка: мнения их по тем или иным вопросам зачастую расходились на 180 градусов.

Генерал тоже заметил нетерпение начальника следственного отдела, но почему-то медлил, то ли о чем-то думал, то ли желал выслушать мнение других. Но охотников не находилось.

— А что скажет по этому поводу капитан Семиженов? — прервал наконец затянувшуюся паузу Водовозов, обратившись к начальнику следственного отдела.

Семиженов резко поднялся, расправляя грудь и вытягиваясь, как на строевом смотре, подчеркивая свою безукоризненную воинскую выправку, заговорил пылко, уверенно:

— Я во многом согласен с Виктором Петровичем. Когда только началось следствие по делу ограбления инкассатора, Арясов, следователь по этому делу, тоже обратил внимание на бывших заключенных Грушецкого и Татарникова, находившихся в день ограбления близ Иваново-Константиново. Но Тобратов убедил его начинать с поиска пресловутой блондинки-рыжухи: шерше ля фам — ищите женщину. Мол, есть серьезная зацепка — она, по описанию свидетелей, похожа на жену Петропавловского. Значит, есть словесный портрет. А женщин-преступниц не так много, и найти ее будет легче… Короче, сразу нацелил молодого неопытного следователя на ложный путь. Вот и топтались на месте.

Генерал помассировал широкий лоб, словно желая что-то вспомнить или найти верное решение.

— Ну а все-таки, искали женщину? — спросил он у Семиженова. — Рыжая, похожая на жену Петропавловского, — действительно броская примета.

— Искали, товарищ генерал. Но то ли женщина, то ли мужчина в парике… Сделали мы фоторобот, разослали снимки окрест, пока безуспешно… Согласен я с Виктором Петровичем и в том, что капитан Тобратов ведет себя, по меньшей мере, странно. А если быть более откровенным — вызывающе. Со всякой же шушерой — жуликами, преступниками — заигрывает. Контакт с ними поразительный. Можно было бы принять их за осведомителей, на что, по-моему, и рассчитывает начальник уголовного розыска, но я ему не верю.

— Хорошенький у вас ансамбль сложился, — нахмурился генерал. — Каждый в свою дуду дудит, и по-своему. Теперь понятно, почему вы банду не можете обезвредить. А вы куда смотрите, Александр Михайлович?

Теперь вытянулся Зарубин, стараясь убрать рельефно вырисовывающийся живот; по круглому, хорошо выбритому лицу покатились бисеринки пота.

— Виноват, товарищ генерал… Я впервые слышу такое заявление капитана Семиженова. И считаю не вполне обоснованным. Да, капитан Тобратов — дерзок, несколько высокомерен, но дело свое знает и неплохо его выполняет. То, что не вышли пока на след хорошо организованной и опытной банды, вина наша общая, в том числе и капитана Семиженова…

— Вы полагаете, у вас в городе и районе действует только одна банда? — перебил полковника генерал. — А как тогда объяснить ограбление обменного валютного пункта, инкассатора, мелкие квартирные кражи, угон машин, вымогательства?

— Я не беру во внимание такие мелочи…

— Мелочи? — снова перебил генерал. — И сколько таких «мелочей» совершено у вас за эти текущие полгода?

Зарубин достал из кармана сложенные вчетверо листы бумаги, развернул их и стал перечислять происшествия. Полуэктов слушал начальника отделения милиции вполуха: он знал все эти данные, и они меньше всего его интересовали. Его дело — нападение на инкассатора, и он должен во что бы то ни стало его раскрыть. То, что высказал Семиженов, еще раз убеждало его, что он на верном пути: банда неуловима потому, что ее кто-то хорошо информирует и умело ею руководит.

Таким человеком, вероятнее всего, является начальник уголовного розыска: он умен, дерзок и смел, опытен и самоуверен; отлично осведомлен, где что происходит, куда и когда послать своих головорезов без особого риска.

Обсуждение дел в милиции затянулось на час с лишним, теперь оно свелось к диалогу генерала и полковника, присутствующие начали позевывать. Это не прошло незамеченным от генерала, и он, взглянув на часы, объявил:

— Перерыв. Более часа мы толчем воду в ступе и на пустой желудок, наверное, ни к какому логическому выводу не придем. Где будем обедать, Виктор Михайлович? — спросил он помягчевшим тоном.

— Если не будете возражать, Иван Петрович, я заказал столик в ресторане. Народу там днем почти не бывает, а готовят недурно.

— Что ж, других предложений, возражений не будет? — генерал обвел присутствующих повеселевшим взглядом. — Тогда принимается.

Пока спускались на первый этаж, Полуэктов приблизился к генералу, около которого оставался только Зарубин: остальные предпочитали держаться подальше от начальства, — и, выждав подходящий момент, спросил:

— Разрешите обратиться, Иван Петрович, с небольшим предложением?

— Давай без церемоний, Виктор Петрович, мы ж не на служебном совещании, — совсем оттаял Водовозов. — Выкладывай свое предложение.

— Прошу вашего разрешения установить слежку за Тобратовым и подключить прослушивающее устройство к его телефону, — понизил до шепота голос Полуэктов.

Генерал вопросительно глянул на Зарубина. Полковник пожал плечами.

— Если считаете необходимым, пожалуйста. Только не уверен, что это что-то даст.

— Принято, — отклонил сомнение генерал…

Обед затянулся до вечера. Генерал предупредил, что о службе за столом — никаких разговоров. Полуэктов впервые оказался с ним за столом. На службе знал его как человека жесткого, сурового, которого многие побаивались и старались держаться от него подальше: в компании же он оказался веселым и остроумным, знающим уйму анекдотов и умеющий их выразительно рассказывать. Пил он умеренно и не хмелел, не терял ясности мысли, первым обратил внимание, что время подходит к концу рабочего дня, а надо бы повидаться с капитаном Тобратовым и послушать, что он скажет по поводу криминогенной обстановки в городе.

Начальника уголовного розыска на месте не оказалось. Дежурный по отделению милиции сообщил, что он в спортивном зале.

— Сегодня же вторник, — вспомнил Зарубин, — занятие секции самбистов, каратистов.

— Да? — удивленно вскинул бровь генерал. — У вас даже работают секции самбистов, каратистов? Молодцы. И кто же тренирует ваших будущих суперменов?

— Сержант Петропавловский, — отвечал Зарубин. — Водителем у нас работает. Толковый мужик: и водит классно, и тренирует — профессионалы позавидуют. Он служил на Дальнем Востоке и там у наших мастеров и у корейских многому научился. Если желаете взглянуть, пожалуйста.

— С удовольствием, — принял предложение генерал.

Спортивный зал милиция снимала в расположенной рядом школе. Зарубин, распорядившись подчиненным заняться своим делом, сопровождая Водовозова и Полуэктова, отправился в здание школы. В спортзал они вошли в самый разгар занятий: Петропавловский, раздетый до пояса, только в эластичных брюках, показывал молодому милиционеру приемы отражения нападения с ножом. У нападавшего в руке был деревянный нож с тупым концом, окрашенным красной краской. Задача его: любыми способами прикоснуться к телу тренера, оставить краской отметину, но, как молодой оперативник ни старался, как ни изворачивался, Петропавловский отбил выпад и наносил легкий удар кулаком противнику то в лицо, то в солнечное сплетение, то плашмя рубил по шее.

— А теперь держи нож покрепче, сейчас он у тебя вылетит, — сказал Петропавловский, напружиниваясь и пританцовывая, как боксер на ринге, дразня слабого противника, силы которого уже на исходе.

Оперативник сосредоточился, крепче зажал нож и, размахивая им из стороны в сторону, пошел на своего учителя-сенсея. Петропавловский качнулся в одну сторону, в другую — и молниеносным ударом ноги послал вооруженную руку вверх. Но нож не выпал. Однако той секунды задержки руки в верхней точке хватило сенсею на то, чтобы перехватить ее и болевым приемом заставить выронить нож.

Генерал похлопал в ладоши, отдавая дань уважения мастерству тренера. Его поддержали Зарубин и Полуэктов.

— Молодец, сержант, — похвалил начальник горотдела милиции и пояснил генералу: — Безотказный парень. Мало того, что за баранкой целый день вертится, еще и тренерской работой занимается.

— А чего же он у вас до сих пор в сержантах ходит?

— Раньше не у нас служил, а теперь уже перерос. Да и не хочет он: так, говорит, я могу в любое время уволиться, а офицером — как начальство решит… Нас это тоже вполне устраивает: найти хорошего водителя — не так просто.

У шведской стенки разделся до пояса капитан Тобратов — подошла его очередь выйти на ковер.

— А вот и наш любезный начальник уголовного розыска, — сказал с восхищением Зарубин, — тоже отменный каратист и самбист. Интересное предстоит представление.

— Прошу, Геннадий Михайлович, — пригласил на ковер капитана тренер. И повернулся к уже отзанимавшимся милиционерам, но не ушедшим, оставшимся специально, чтобы посмотреть на поединок двух отменных мастеров борьбы с оружием и без такового.

Полуэктов, несмотря на неприязнь к Тобратову, наблюдал за ним с некоторой завистью: среднего роста, поджарый, с налитыми свинцовой тяжестью мускулами, перекатывающимися при малейшем движении, смуглолицый, каждая черточка которого выражала волю и уверенность в себе; он вызывал уважение. Полуэктов не мог сравниться с ним ни спортивной выправкой, ни мастерством. Петропавловский, пожалуй, был красивее, выше ростом, стройнее, но в чем-то он проигрывал капитану. В чем — Полуэктов пока понять не мог.

— Капитана Тобратова мне учить нечему, — сказал наблюдающим Петропавловский, — он без меня овладел многими боевыми премудростями. Мы сейчас продемонстрируем показательный поединок с холодным оружием — оба будем вооружены ножами.

Сержант взял со стола два деревянных ножа с красными тупыми лезвиями, точно такими, какими молодой оперативник пытался нанести удар сенсею, один нож протянул Тобратову. Предупредил:

— Используем все приемы.

Тобратов молча кивнул.

Они неторопливо разошлись по разные стороны ковра, повернулись лицом друг к другу и, подняв вооруженные руки, замерли на миг в молчаливом ритуале.

Они, приняв боевую стойку, смотрелись очень эффектно. Все присутствующие затаили дыхание. Полуэктов чувствовал, как бьется сердце, словно сам вышел на кровавый поединок. Генерал даже губу прикусил, наблюдая за оперативниками, лица которых напряглись, сосредоточились, глаза азартно поблескивали, как у непримиримых противников, решающих давний неразрешимый без оружия спор. Они, не опуская поднятых рук, пошли на сближение. Петропавловский — высокий, гибкий, как лоза, Тобратов — коренастый, плотно сбитый, будто высеченный из гранита.

«И в воздухе сверкнули два ножа» — вспомнилась Полуэктову песня, услышанная еще в детстве, от которой он был в восторге. Выучил ее и частенько, играя с ребятами, напевал.

Петропавловский и Тобратов сошлись на расстоянии вытянутой руки и, приняв боевую стойку, нацелились ножами друг на друга, выжидая удобный момент для нападения. Сенсей первым сделал обманный выпад левой рукой, отвлекая внимание капитана, но Тобратов среагировал мгновенно — отбив в прыжке ногой руку и оказавшись с левой стороны сенсея, неудобной ему для удара, сам попытался нанести удар ножом. Но и Петропавловский был наготове — изогнувшись ужом, увернулся и отбил выпад.

Они закружили по ковру, выжидая, когда можно броситься в новую атаку, используя теперь удар снизу. На лицах бойцов и оголенных телах заблестел пот — несколько секунд борьбы взвинтили нервы до предела.