Помоги проекту - поделись книгой:
Преимущества ирландской системы заключаются в том, что переход от жизни в тюрьме к жизни на свободе не так резок, как при освобождении осужденного (даже досрочном и условном) из обычной тюрьмы.
Прогрессивная система лишения Свободы существует и поныне.
Прогрессивная система применяется в самых различных вариантах. Одним из них является система реформаториев.
Система реформаториев была введена американцем Броквеем, который стал первым директором учреждения этого типа, открытого в поселке Эльмира около Нью-Йорка в 1876 г. Реформатории предназначались для содержания преступников из числа молодых людей от 16 до 30 лет. Наказание в реформатории отбывалось и отбывается по принципам прогрессивной системы. Вот как описал режим Эльмиры С. К. Гогель: «…Все население реформатории разделяется на 3 класса; принимают в средний; за дурное поведение переводят в низший, за хорошее — в высший и затем освобождают. Здесь все примерно: и обязательное обучение грамоте и наукам, и конференции, и самые разнообразные ремесленные занятия — их до чрезвычайности много…; здесь же усиленные занятия гимнастикой и военной маршировкой; не гнушаются и телесных наказаний, а в то же время есть даже клуб и чуть ли не зеркальные окна с видом на Эльмирскую долину» (С. К. Гогель. Курс уголовной политики в связи с уголовной социологией. СПб, 1910, стр. 403).
Наказание в реформатории отбывается, исходя из принципов системы неопределенных приговоров. Суд, осудив преступника, назначает ему лишь род наказания, в частности, заключение в реформатории, а администрации предоставляет право держать осужденного в реформатории столько, сколько она сочтет необходимым, хотя и не более срока лишения свободы, указанного в законе за данное преступление. Излагая принципы организации реформаториев, Броквей, в частности, требовал абсолютной власти директора и полного невмешательства кого бы то ни было в его распоряжения.
В 1900 г. Международный тюремный конгресс признал невозможным применение системы реформаториев в странах Европы. Броквей был вынужден признать ее непригодность и выйти в отставку. Несмотря на это, система реформаториев и, в частности, ее основной элемент — неопределенные приговоры, — существует в США по настоящее время и не только для осужденных из числа молодежи, но и для взрослых преступников.
Одной из разновидностей прогрессивной системы является борстальская система. Она начала применяться в Англии в конце прошлого века. Основатель этой системы Рэгглс-Брайс.
Борстальская система не является чем-либо принципиально новым и представляет собой применение к заключенным в возрасте от 16 лет до 21 года системы реформаториев. Однако такой существенный признак системы реформаториев, как неопределенность приговоров, отсутствует в борстальской системе. Поэтому ее можно рассматривать как «попытку выделись молодежь из общей массы заключенных» (Г. А. Туманов. Лекция. Научно-исследовательский и редакционно-издательский отдел. М., 1965, стр. 16).
В Англии борстальская система существует и в настоящее время.
ГЛАВА 3. ГУМАНИЗАЦИЯ ТЮРЕМНОЙ ПОЛИТИКИ
В последние десятилетия в странах Запада происходит гуманизация тюремной политики.
В 60-х гг. в США был введен Институт условно-досрочного освобождения, которым устанавливалось, что заключенным в федеральных тюрьмах, если они беспрекословно соблюдают все тюремные правила, срок наказания может ежемесячно сокращаться на несколько дней: для лиц, приговоренных к трем годам лишения свободы, — на шесть дней; к пяти годам — на семь дней и т. д. по специально установленной шкале. В результате таких сокращений заключенный может быть освобожден условно-досрочно.
В ряде государств в настоящее время получили известное развитие элементы прогрессивной системы, применяемой к отдельным, определенным законом категориям преступников. В Англии, например, обвинительный приговор к тюремному заключению означает, что весь определенный судом срок заключенный отбудет в тюрьме, а в случае примерного поведения и старания может получить зачет в размере одной трети срока наказания.
Приведем другой пример. В США Законом от 10 ноября 1966 г. определены условия освобождения заключенных в федеральном округе Колумбия для выполнения работ. Законом устанавливается, что лица, приговоренные к тюремному заключению на срок не более одного года за совершение проступков, нарушение муниципальных и других подобных правил, неуплату штрафов, неуважение к суду, а также в других случаях при наличии смягчающих обстоятельств, могут быть привлечены к работе вне территории исправительных учреждений (тюрьмы).
Использование такого рода заключенных на работе может быть осуществлено по инициативе суда, вынесшего приговор, с учетом рекомендации департамента исправительных учреждений округа Колумбия или же по просьбе самого осужденного.
Суд предусматривает в своем постановлении срок и другие условия освобождения из места заключения для работы. Заключенный может быть использован на работе как по своему постоянному месту работы, так и по выбору департамента исправительных учреждений, который учитывает пожелания заключенного. Средства, полученные от использования заключенного на работе, вносятся на специальный счет министерства финансов США. Из этого счета производится выплата на содержание самого заключенного до 20 процентов, а остаток выдается заключенному по отбытии срока наказания.
Сейчас во многих штатах США разрешается использовать в дневное время труд заключенных на работах в соседних населенных пунктах (на фермах и предприятиях). Такая привилегия предоставляется только лицам с безупречным поведением, прошедшим шестимесячный испытательный срок.
Современное французское законодательство предусматривает два вида льгот для заключенных: перевод на режим работы вне тюрьмы и перевод на полусвободый режим.
Разрешение на работу вне тюрьмы под контролем администрации могут получить лица, которым осталось отбыть не более одного года лишения свободы, а также лица, к которым применимо условное освобождение.
Порядок работы заключенных вне тюрьмы детально регламентирован и исключает возможность их общения с посторонними. Работы производятся под конвоем, заключенные обязаны носить арестантскую одежду, а после окончания рабочего дня возвращаются в тюремные помещения. Заработанные заключенными деньги на руки им не выдаются: часть переводится на счет заключенного, а основная доля — в казну.
На полусвободный режим разрешается переводить: а) лиц, которым осталось отбывать не более одного года лишения свободы; б) заключенных, достигших определенной ступени прогрессивной системы; в) лиц, для которых полусвободный режим должен явиться испытанием перед условным освобождением.
Находящиеся на полусвободном режиме заключенные получают право поступать на работу на общих основаниях и освобождаются от надзора на период рабочего времени. Они обязаны ежедневно возвращаться в тюрьму и там проводить все выходные и праздничные дни, а невозвращение в тюрьму к установленному сроку считается побегом. Заработная плата лиц, находящихся на полусвободном режиме, пересылается работодателем в адрес администрации тюрьмы, которая перечисляет 70 процентов на личный счет заключенного, имеющего право брать с этого счета лишь небольшие суммы, необходимые на обед и транспортные расходы.
В 1969 г. произошли некоторые изменения и в тюремной системе Германии (в то время ФРГ). Осужденные, приговоренные к лишению свободы от двух месяцев до двух лет и уже отбывшие половину срока, смогли получать отпуска на праздники, чтобы встретить их в кругу семьи. Отпуск в таких случаях предоставляется, в зависимости от повода, от трех до семи дней. Кроме того, заключенные получают особый отпуск за три месяца до окончания срока заключения с тем, чтобы они смогли позаботиться о жилье и работе.
В настоящее время законодательство Англии допускает возможность назначения «исправительного режима» вместо тюремного заключения, причем этот режим есть не что иное, как особого рода тюремное заключение. В Финляндии это называется мерами воспитания и покровительства.
Некоторые специалисты высказываются вообще за полную или частичную отмену тюремного заключения, на замену тюрем иными, открытыми учреждениями. «Сломать тюремные стены» предложил, например, английский тюрьмовед Джон Мартин, чья книга под таким названием вышла в 1955 г. в Лондоне и в 1956 г. в Нью-Йорке.
В настоящее время открытая тюрьма перестала быть предметом любопытства и стала реальностью. По словам П. Корниля, в Швеции, например, около 40 процентов заключенных отбывают наказание в таких тюрьмах.
Чем же характеризуются открытые тюрьмы?
Во-первых, в них осуществляется меньшая, чем в обычных тюрьмах, степень изоляции заключенных; в некоторых местах заключения даже практикуются отпуска заключенных и их бесконвойное передвижение.
Во-вторых, в открытых тюрьмах большее внимание уделяется культурным и образовательным программам и индивидуальной работе с заключенными, применяются различные формы психотерапии и т. п.
В-третьих, в открытых тюрьмах более мягкий режим.
В них вводятся системы дополнительных льгот, благоустраивается быт заключенных.
О том, каковы отличия открытых тюрем от других, можно узнать, ознакомившись со статьей Губерта Гун-дольфа «Исполнение наказания в Австрии на новом пути» (Hubert Gundolf. «Kriminalistik», Hamburg, September 1962, Heft, c. 33).
США, Швеция, Дания, Западная Германия и Англия, по мнению Гундольфа, «стремятся сломать обычный порядок исполнения наказания» прежде всего в отношении впервые осужденных несовершеннолетних преступников. Гундольф пишет о режиме и быте тюрьмы Обер-Фуха — отделения одной из крупнейших австрийских тюрем — тюрьмы Штайн. Здесь содержатся, как правило, лица в возрасте от 18 до 30 лет, осужденные за имущественные преступления, и так называемые сексуальные преступники (исключая насильников).
Во время пребывания в тюрьме Штайн заключенные содержатся в обычных условиях: они носят ручные кандалы, специальную одежду с нашивками опасного преступника. Вот как описывает Гундольф прибытие в тюрьму Штайн заключенного: «Как опасный преступник, убийца, садист, грабитель банков, рецидивист он получает ручные кандалы; через могучие ворота он входит в первый двор, слышит звон ключей; его как бы обдает холодной водой и он погружается в безобразную, скучную, унизительную пропасть тюрьмы, на которой стоят черные литеры каиновой печати…». Гундольф замечает при этом, что моральный шок, испытываемый преступником, «более эффективен, чем иные ненужные слова».
После пребывания в таких условиях отдельные заключенные по решению комиссии переводятся в Обер-Фуха — «идеальное, расположенное на холме учреждение, охваченное низкими белыми, имеющими больше символический, чем охранный характер, стенами, с низкими, широко разбросанными зданиями, зелеными насаждениями и деревьями». По мнению Гундольфа, режим Обер-Фуха — это режим полусвободы, «группового воспитания» и «психотерапевтического лечения». Гундольф называет Обер-Фуха «самым современным местом лишения свободы в Центральной Европе».
В настоящее время криминологи и тюрьмоведы стран Запада для морального воздействия на преступника используют так называемую «концепцию психотерапевтического воздействия». Согласно этой концепции, преступник рассматривается как носитель хронического заболевания, а тюрьма в таком случае представляется как своего рода больница, клиника.
Психотерапия известна в медицине как один из приемов, укрепляющих и формирующих в заданном направлении психику пациентов.
Одним из распространенных приемов психотерапии в тюрьме является так называемая групповая психотерапия. Суть ее изложена в статье крупнейшего криминолога и тюрьмоведа, французского ученого Шарля Жермена «Групповая работа» в обращении с заключенными». (Шарль Жермен являлся директором созданного в 1951 г. в Берне Международного института уголовного права и пенитенциарии). Весьма характерно следующее высказывание автора: «Можно считать преступность заболеванием, но если это так, то это социальная зараза, и общество вправе лечить ее при помощи наказания… Общество вправе принудить заключенного по примеру того, как оно принуждает лечиться или принудительно лечит заразного больного».
Жермен исходит из того, что «индивиды думают, чувствуют и реагируют по-другому, когда они объединены в группе, способной оказывать хорошее или плохое влияние». Основной вопрос, который пытался решить Жермен, по сути дела сводится к следующему: как создать группы, способные положительно влиять на мораль заключенных и содействовать их исправлению.
Одной из форм групповой психотерапии является коллективная беседа. Для проведения беседы заключенные объединяются в группы до десяти человек, однородные по интеллектуальному уровню участников. Специализированные группы создаются для алкоголиков, наркоманов и так называемых сексуальных преступников. В каждой группе проводится «диспут» или «свободный обмен мнениями» на тему, интересующую заключенных. Беседы проводятся еженедельно и занимают по времени до полутора часов, но некоторые группы собираются чаще. Руководят беседой специально назначенные служащие, обладающие достаточными знаниями по психологии, психиатрии и социологии. Руководитель группы, стимулируя активность участников стихийной дискуссии, не должен высказывать категорических суждений, т. к. это может помешать заключенным «свободно обмениваться мнениями» и подорвать «спонтанность (самопроизвольность) движения души».
Руководитель группы (лидер) должен уметь устанавливать доверительные отношения с заключенными. Все, что при нем говорят заключенные, должно составлять такую же тайну, как тайна исповеди.
По мысли Жермена, групповые беседы должны помочь преступникам приспособиться к условиям жизни в тюрьме, повысить у заключенного чувство ответственности, развить рассудительность, сделать его более восприимчивым к другим методам воздействия, применяемым в тюрьме. При этом лидер группы должен действовать как врач, умело, тактично и мягко устраняющий слишком бурную реакцию «больного» (т. е. заключенного) на те или иные явления жизни.
ГЛАВА 4. ТЮРЬМЫ В СТРАНАХ ЕВРОПЫ И АМЕРИКИ (воспоминания, интервью)
1. ТЮРЬМЫ В ИСПАНИИ
Мелькесидес РОДРИГЕС ЧАОС — автор мемуаров «24 ГОДА В ТЮРЬМЕ».
Он родился 14 апреля 1919 г. в Мадриде. Во время фашистского мятежа принял активное участие в борьбе с фашизмом. В боях за Мадрид был ранен. В 1939 г., как и десятки тысяч республиканских солдат и офицеров, Чаос попал в руки франкистов. Военный трибунал приговорил Чаоса к тридцати годам тюремного заключения. В 1941 г. Чаос был условно освобожден. В августе 1943 г. его снова арестовывают и приговаривают к смертной казни, которая затем заменяется вновь тридцатью годами тюрьмы.
Через 24 года после первого ареста, в 1963 г., Мелькесидес Родригес Чаос вышел из бургосской тюрьмы. За долгие годы своего заключения Чаос находился в нескольких тюрьмах. Его мемуары — достоверное свидетельство человека, испытавшего на себе весь ужас тюрем Испании времен правления Франко.
Для ознакомления читателя с происходившими там событиями мы приведем несколько фрагментов из мемуаров Чаоса, изданных в Москве издательством «Прогресс» в 1971 г.
Йесериас — огромное строение. Двадцать галерей по двадцать пять метров длины и шесть-восемь метров ширины. Снаружи стена в четыре-пять метров высоты.
Нас направили в четвертую галерею. Здесь, как и всюду, царила жуткая грязь, которую мы были не в состоянии сразу убрать, но, шаркая ногами, мы немного очистили пол. Затем постелили два одеяла, которые случайно удалось раздобыть. Чище от этого не стало, но во всяком случае грязи видно не было…
Тюремное начальство вынуждено было отдать один из залов под лазарет. Каждый день прибывали покалеченные и изувеченные товарищи. И хотя мы делали все возможное, чтобы облегчить их участь, это мало помогало. Нельзя было держать больных в галереях — каждую минуту они могли умереть. Многие умирали у меня на глазах.
Другие сходили с ума. И не только от побоев. Им надевали наручники на запястья, щиколотки, затылок, половые органы. Такое трудно было выдержать… Лечили их тем, что выливали на них по нескольку ведер воды и после такого душа одежда сохла прямо на них — чистой смены белья не было.
В галереях находилось примерно по двести сорок человек. Спали на полу. Из-за страшной тесноты люди лежали, съежившись, упираясь ногами в подмышки соседа. В туалетах спали по двадцать человек…
Минуло восемь дней изоляции, и тюремная жизнь вошла в свою обычную колею — подъем, пересчет, допрос или Военный совет, новые заключенные, голод, смерть… Так мы дожили до Рождества в тюрьме…
… Наконец мы прибыли в Паленсию. Со станции нас доставили в провинциальную тюрьму, расположенную в стороне от города. Встречать нас вышла почти вся тюремная служба во главе с начальником. Нас завели в помещение, пересчитали, сделали перекличку и повели через коридор с зарешеченными окнами. Камеры уже были готовы — по шесть квадратных метров каждая. Не было ни воды, ни туалета. В каждую камеру поместили по десять человек и снова пересчитали…
В этот вечер после довольно сносного по тому времени ужина мы легли спать усталыми… Топчаны были лишь у Хоанильо и Рикардо. Они-то и предложили сдвинуть топчаны. Благодаря этому почти все смогли прислониться к ложу, более мягкому и теплому, нежели пол. Мучила нас проблема параши. Вместо стульчака в каждой камере стоял глиняный горшок в форме перевернутого цилиндра, куда мы и справляли нужду по ночам. Ставился он в центре камеры. Ночью, если кто-нибудь случайно вытягивал затекшие ноги, горшок мог опрокинуться. Чтобы избежать такой опасности, те, что были меньше ростом, ложились в центре. В таких условиях мы вынуждены были спать скорчившись, чтобы не свалить проклятую парашу. А если кто-то ходил ночью по большой нужде, приходилось терпеть и запах. Ведь с шести вечера до семи утра трудно было кому-нибудь не сходить по большой нужде. Ветераны тюрьмы посоветовали сжигать клочок бумаги после процедуры с запахом и бросать его в парашу. Запах исчезал. Мы таки и делали.
Мучились мы и из-за отсутствия воды. В нашем распоряжении находился трехлитровый глиняный кувшин. Эта вода шла на мытье тарелок и утоление жажды, которая нередко мучила нас. Но надо было терпеть, и мы терпели. По ночам двери камер не открывали даже в случае, если кто-то умирал. Если кому-то приходило в голову криком выразить свой протест, то на следующий день виновного подвергали наказанию. В семь часов утра трубили подъем.
День начинался утренней перекличкой, затем выход во двор, где мы очищали параши, набирали воду для мытья камеры и умывались. На умывание отводилось десять минут. В каждом дворе было только по одному крану — три на тюрьму. За эти десять минут должны были суметь умыться около тысячи заключенных.
В первый день мы встали в очередь в уборную и, когда вышли оттуда, не смогли подойти к умывальнику. Мы стали ждать своей очереди. В тот день мы не успели умыться. Ровно через десять минут раздался звонок — возвращение в камеры. И сразу же вышли пять надзирателей. Оплеухи посыпались направо и налево. Молодым удалось увернуться и убежать. Но людей пожилых эти звери догоняли и нещадно били. Больше всех до-сталось дону Фаустино, 65-летнему сеньору. Он считал, что ему никто ничего не сделает, если он подождет и умоется. Но вскоре ему пришлось в этом разувериться. Его ударили дубинкой. От полученного удара он смог оправиться лишь через неделю. Хуже всего переносились не удары, а унижение человеческого достоинства. Дон Фаустино был человеком из средней буржуазной семьи, он привык к культурному обращению, он уже был пожилым, и его все уважали. Оплеухи, пинки и удары причинили этому человеку такую душевную травму, от которой он так и не смог прийти в себя.
Мы все были возмущены подобным обращением с заключенными. Но мы ничего не смогли сделать и лишь высказали друг другу свое негодование. Коллективный протест закончился бы расстрелом нескольких человек. А за индивидуальный протест заключенного избили бы дубинками и бросили бы на тридцать-сорок дней в карцер, откуда он вышел бы калекой. Мы смолчали. Однако по совету ветеранов тюрьмы мы купили в кооперативе большие консервные банки, чтобы можно было умываться по утрам без происшествий. Как только подходило время утреннего туалета, мы со всех ног бежали к бассейну, зачерпывали воду и шли в уголок двора, умывались, выливали остатки воды и снова, как сумасшедшие, бежали в камеру. Некоторые вынуждены были наполнять по две банки — для тех, кто был в это время занят чисткой параш, уборкой камер и т. д. Но и здесь нам часто не везло. После того как мы раздобыли банки, в камерах начались осмотры. И если находили наши банки, то их тут же забирали. Когда мы возражали, нам отвечали, что приносить банки в камеру запрещено. Их следует оставлять в умывальной. Но если мы оставляли банки там, то их выбрасывали в помойную яму или надзиратели забирали себе…
До войны в Паленсии насчитывалось 29 тысяч заключенных. Из них 5 тысяч были арестованы в первый же день мятежа. Сотни человек были расстреляны на месте, других посадили в провинциальную тюрьму. Когда тюрьма оказалась переполненной, арестованных начали помещать в сумасшедший дом. Чтобы никто не сбежал, с них сняли гражданскую одежду. Одним вручили длинные рубахи, другим — кальсоны, поскольку белья на всех не хватало. В таком виде людей заставляли выходить во двор, где их можно было увидеть из окон соседних домов. На глазах у жителей среди бела дня заключенных били палками, хотя эти экзекуции франкисты могли осуществлять и в подвале. Заключенных морили голодом…
На расстрел выводили ежедневно. Иногда приговоры выносил наскоро собранный военный трибунал. Но чаще всего обходилось даже без этой формальности. Настал день, когда почти всех заключенных приговорили к смертной казни. К смерти были приговорены также и те, кого перебросили в провинциальную тюрьму из разных районов Паленсии…
Толпами прибывали в Паленсию люди, приговоренные к смертной казни. И несмотря на спешку, с которой производились расстрелы, камеры были забиты до отказа. Никто не знает до сих пор, сколько народу погибло в провинции. Известно только, что приговоры приводились в исполнение каждый день в течение нескольких месяцев.
Обращались с заключенными кошмарно. За малейшую провинность их отправляли в «львицу» («Леона» — львица, так называли заключенные камеру пыток), нисколько не заботясь о том, выживут они или нет после избиения в пыточной камере. В истязаниях особенно отличался дон Сильвано, прозванный Кожаной Глоткой. Это был садист. Пытки и избиения доставляли ему наслаждение. Он стегал прутьями даже своих дочерей. При нас он забил нескольких людей насмерть. Мадридский анархист Кампа получил от него 50 ударов розгами. В подобных истязаниях участвовали и другие франкисты…
Зимою начались жуткие холода, и ветер проникал через все щели в небольшие тюремные дворы. Ходили мы на прогулку с трудом. Нашли выход из положения — ходили в два круга, один внутри другого. Во внутреннем кругу находились люди пожилого возраста, которым трудно было ходить. Во внешний круг становились мы, как более молодые. Стоило остановиться, как тело сводило от холода. А от быстрого бега мы задыхались, поскольку от нас уже оставались только кожа да кости. Мы смирялись с этим, и нам уже было все равно, куда идти.
Истощение привело к тому, что многие из заключенных покупали в кооперативе полкилограмма соли и всю ее съедали. Вначале это сходило. У съевших соль вздувался живот. Вызывали врача. Врач не мог поставить сразу диагноз и переводил людей в больницу. Пища там была лучше, можно было пролежать целый день в палате, где стояли настоящие кровати. Но когда начались повторные случаи «болезни», врач раскусил, в чем дело. Он вместо больницы потребовал, чтобы их наказали. По мнению врача, одно из наказаний включало в себя лишение мизерной порции хлеба, полагавшегося нам. Хлеб давали редко. И наказывал нас таким способом чаще всего врач из заключенных. Он был флангис-том, арестованным за уголовное преступление. Если кто-нибудь из-за плохого самочувствия не поднимался утром по сигналу, он входил в камеру и ставил на глазок диагноз. Затем приказывал не давать тяжелобольному жалкой дневной порции хлеба…
Вши заедали заключенных. В тюрьме установились драконовские законы. Каждую неделю нашу одежду дезинфицировали. Нам выдавали спецовки, и мы целыми днями ходили только в них, хотя холод был дикий. Дезинфекционная камера наполнялась серой. Наша одежда, находившаяся там, возвращалась нам только на следующий день, и мы должны были ее одевать прямо в камере. Из-за холода приходилось закрывать даже единственное небольшое окошко. Выходя утром, мы не могли говорить. У многих появилась кровавая рвота.
Уничтожали вшей, как я уже сказал, каждую неделю. Нас выводили во двор и заставляли раздеваться догола. Так мы стояли довольно долго, пока не заканчивалась процедура. Если день был более или менее теплым, мы спокойно стояли часа два совершенно голыми. Каждый из нас вынужден был быть участником и зрителем неприятного спектакля. Но зимою постоянные простуды были неизбежны. Если у кого-то находили вошь или гниду, даже дохлую, человеку брили волосы, отбирали у него и у всех соседей по камере одежду, которую подвергали дезинфекции до следующего дня.
23 декабря 1941 г. выдался необычно холодный день. Проходил очередной осмотр. У Гильермо Гарсиа Колао нашли дохлую гниду. Всем, кто находился с ним в камере, немедленно приказали раздеться. Им выдали знаменитые спецовки, а все остальное белье забрали. Мы думали, они не выдержат стужи целую ночь и пытались передать им одеяла. Тех, кто пытался помочь им, схватили и наказали. 10 товарищей были обречены на холодную смерть, Первые часы они держались, тесно прижавшись друг к другу. Потом холод их донял окончательно. Они начали жечь книги. Этого оказалось мало. Тогда они сломали стол и тоже его сожгли. Только так они смогли продержаться всю ночь…
Тюрьма Порлиер разместилась в здании старого монастыря. Большие залы неплохо вентилировались и довольно сносно освещались. Только «предвариловку», находившуюся в сыром и плохо проветриваемом полуподвале, можно было считать непригодной для жилья. Имелись два двора — большой и маленький.
Мы вынуждены были спать вповалку и, поворачиваясь с боку на бок, мешали друг другу. Число арестантов в то время перевалило за пять тысяч человек. Встречались галереи — например, вторая, где находились по 1200 заключенных. В такую галерею поместили и нас с Абадом. Как в «лучшие» времена, на каждого пришлось по 40 сантиметров. Одеяла не выдавали, циновок было мало. Те, кто имел по два одеяла — одно на подстилку, другое на покрывало, — считались привилегированными.
Во второй галерее находились сотни подростков 14–18 лет. Многие из них прибавили к своему возрасту по 2–3 года, чтобы избежать отправки в исправительную колонию: в колонии им увеличили бы срок заключения и обращались бы хуже, чем в тюрьме. Их арестовали за обычные преступления. В большинстве случаев это были ребята, не имевшие отцов, — у одних родители были убиты, у других арестованы, у третьих находились в изгнании. Ребята, чтобы прокормить себя, вынуждены были заниматься воровством. Им не от кого было ожидать передач. После подъема можно было видеть, как из-под одного одеяла вылезали 6 или 7 голодных, грязных и полураздетых малышей. Малыши бросались к котлам с едой, как настоящие зверьки…
Горько было смотреть на эти создания. Но еще больнее было наблюдать за их нравственным падением. Испанские тюрьмы были идеальной средой для воспитания малолетних преступников. Среди ребят, поневоле начавших воровать, находились уголовники, которые являлись, как они выражались, «тертыми» и действовали в любых условиях, какими бы грязными они ни были. Многие из подобных мерзавцев, попавших в тюрьму с деньгами, подкупали детей. Они предлагали им хлеб и что-нибудь еще, чтобы те дали себя использовать в роли женщин. Дети страшно голодали и в большинстве случаев давали согласие на это. Так начиналось их падение, после которого уже трудно было снова стать человеком.
Обо всем этом хорошо были осведомлены тюремные и гражданские власти, но никто пальцем о палец не ударил, чтобы ликвидировать это безобразие. Напротив, власти предоставляли должности некоторым из уголовников, а это давало растлителям возможность застав-; лять ребят делать все, что им заблагорассудится. Одним из таких подонков был сержант провинциальной тюрьмы, отбывавший срок за то, что кого-то убил. Он разрезал труп на куски, и его взяли, когда он нес расчлененный труп в чемодане, чтобы выбросить его в море. В армии Франко он служил офицером, после чего был разжалован. Он использовал подростков в своих гнусных целях и угрожал им, если те сопротивлялись и не удовлетворяли его грязной похоти…
Бургосская тюрьма знаменита. Ей сопутствует мрачная слава, и столь же мрачную историю пережила она. Здесь совершались зверские преступления…
До сих пор на тюремных стенах, выходящих во двор Акаций, сохранились следы пулеметных очередей. Тысячи антифранкистов погибли в этой тюрьме, а те, кто вышел из нее, были обречены на скорую гибель. — Никто не знает, сколько узников прошло через одиночки бур-госсой тюрьмы… Пыткам и истязаниям не было конца. Мы знаем только то, о чем рассказывали люди, сидевшие в те годы в бургосской тюрьме. Среди них был и Пепильо. Он спасся чудом.
Тюрьма была рассчитана на 400 узников. Для размещения арестованных были пригодны только 8 галерей верхнего этажа. Нижние галереи предназначались для мастерских и подсобных помещений. По расчетам, в каждой галерее могло находиться максимум от 45 до 50 человек. Однако иногда общее число заключенных в тюрьме доходило до 6 тысяч. Заключенных размещали в сырых галереях нижнего этажа, где обычно проходили занятия, и в складских бараках. Больные размещались не лучше.
Каждый новый заключенный должен был провести от 6 до 8 месяцев в одиночной камере. В течение этого срока через 20 дней после поступления разрешалась часовая прогулка утром и вечером. Запрещалось покупать что-либо в тюремной лавке, а также получать передачи. Если кто-нибудь курил в камере, то за это жестоко наказывали. Запрещалось даже смотреть в глазок, диаметр которого составлял несколько сантиметров. Тюремные старожилы рассказывали, что однажды надзиратель по кличке Койот заметил, что один из заключенных смотрел через глазок. Прижимаясь к стене, Койот незаметно приблизился к двери камеры и всадил нож в глаз узника.
Из одиночки заключенного переводили в общую камеру, узники которой должны были поддерживать чистоту в тюрьме. В общей камере тоже не разрешалось курить. Нарушителей немедленно возвращали в одиночную камеру и жестоко избивали. Если кто-нибудь заговаривал с товарищем во время прогулки, тут же следовало наказание. С раннего утра, проглотив похлебку, называемую здесь завтраком, нужно было до самого вечера заниматься уборкой помещения. Заключенных заставляли мыть пол, стоя на коленях, чистить дверные козырьки. Зимой эта работа становилась невыносимой, мокрые тряпки леденели. От этой работы никого не освобождали. Долгие годы камера уборщиков находилась в подчинении тюремщика Матиаса; каждый раз, когда заключенные мыли пол, он наступал своими коваными сапогами им на руки. Этот негодяй весил около 100 кг и был столь же толст, как и жесток.
В течение многих лет бригадиром уборщиков был уголовник Мантекон. Он имел право в любую минуту до смерти избить каждого из своих подчиненных. Щадил он только тех, кто давал ему деньги и делал подношения. Из-за Мантакона погибло немало людей и многие остались на всю жизнь калеками. Пепильо рассказал нам об одной из проделок этого выродка…
Дело было так. Трое заключенных из бригады уборщиков мыли общую кухню. Зима в тот год была очень суровой. Мантакон непрерывно опрокидывал ведра с водой на пол. Одежда уборщиков, мывших пол на коленях, вся вымокла. Кухня была залита водой. Один из уборщиков попросил не лить больше воды, т. к. заключенные уже промокли до нитки и им трудно было поспевать за Мантеконом. Тот ухмыльнулся, взял два ведра и снова наполнил их водой. Затем, повернувшись к работникам, он опрокинул ведра на спины узников.
Один из уголовников, отбывавший срок в Бургосе, через несколько недель после выхода на свободу убил Мантекона.
Режим для остальных заключенных был немного легче. В семь часов утра всех заставляли спускаться во двор. Здесь производилась поверка, здесь заключенные завтракали, обедали и ужинали. В любое время, несмотря на погоду, общие камеры запирали на день и открывали только после отбоя, когда люди ложились спать. Такой режим приводил к тому, что многие узники не раз теряли сознание. Не имея возможности согреться иным способом, заключенные старались как можно больше двигаться, чтобы не окоченеть во дворе. За любой протест следовало наказание: одиночная камера, побои и сокращение продовольственной нормы наполовину. За ясно выраженное недовольство можно было попасть и в изолированный корпус одиночных камер…
Этот жестокий режим сохранился вплоть до 1942 г…
2. ТЮРЬМА В ГЕРМАНИИ
Гюнтер Вайзенборн (1902–1968) — немецкий писатель-антифашист, создатель мемуарного романа «МЕМОРИАЛ».
Во время второй мировой войны он был участником Сопротивления, а с конца 1937 г. — членом подпольной антифашистской организации «Красная капелла», в рядах которой находился более трех лет. При разгроме «Красной капеллы» гестаповцами Гюнтер Вайзенборн был арестован. Его судили и приговорили к смертной казни, замененной заключением в тюрьме Лукау, где он находился до конца войны.
«Мемориал» — книга повседневных записей, книга-дневник о пережитом в фашистской тюрьме. Предлагаем вниманию читателей несколько страниц из этой книги, выпущенной издательством «Прогресс» в 1973 г.
…В тюрьму переправляли следующим образом.
Нас выгрузили из вагона, двадцать человек заключенных. Построили и, окружив отрядом полицейских, повели. Мы шагаем через город, связанные друг с другом цепями…
Но вот тяжелые чугунные ворота каторжной тюрьмы с грохотом захлопнулись за нами, и мы стали так называемым «новым поступлением». Для начала нас ведут в подвал, где в длинном холодном коридоре вдоль стены лежат двадцать узелков. Приказ: раздеться и сдать старые вещи надзирателю. Потом каждого подводят к табуретке, где в мгновение ока он оказывается остриженным наголо. Затем ты получаешь узелок и одеваешься во все тюремное — в огромные, на несколько номеров больше, чем тебе нужно, штаны и подштанники с тысячью заплат и в серую влажную рубаху, пахнущую больницей. Еще тебе выдают башмаки на деревянной подошве и круглую черную бескозырку, которая, конечно, оказывается мала. Одним словом, вид у тебя явно смехотворный, и делается это преднамеренно. Так вот и начинается твоя тюремная карьера — стуча деревянными подошвами по лестнице, весь в заплатах, с желтыми выцветшими полосами на брюках и рукавах, к тому же наголо остриженный, неловкий новичок. Уже слышно, как хлопают первые оплеухи — у кого-то соскочил башмак. Штаны волочатся за тобой по полу, и ничего-то и никого-то ты здесь не знаешь. Успеется. Все и вся узнаешь!..
Поделиться книгой: