Помоги проекту - поделись книгой:
Вероятно, эти камеры были предназначены для заключенных среднего класса.
Самая скудная обстановка была в комнатах, не обозначенных каким-либо номером и названных «казематами». Здесь на кроватях лежали тюфяки из мочалы с подушками и одеялами. Вместо свечей здесь были ночники. В каждой камере было по столу и стулу. Очевидно, в этих камерах размещались заключенные низших сословий.
Перечень узников Петропавловской крепости всегда начинают с сына Петра I царевича Алексея, стоявшего во главе противников реформаторской деятельности его отца.
Первыми узниками с февраля 1718 г. были приверженцы царевича Алексея Петровича: генерал-аудитор Кикин, Лопухин, В. В. Долгорукий и др. 25 мая того же года была привезена и заключена в крепость царевна Мария Алексеевна, заключенная в «раскат Трубецкого в палате». Здесь был заключен и «умер» царевич Алексей.
Наряду со своими политическими врагами царское правительство направляло в Петропавловскую крепость и общеуголовных преступников из числа тех, которые казались ему более опасными.
До нас дошло жуткое описание Винского, узника Петропавловской крепости, перебывавшего в разных помещениях этой крепости. Он служил в одном из петербургских полков и был арестован 12 октября 1779 г. по подозрению в подложном получении из банка довольно крупной денежной суммы.
После доставки Винского в Петропавловскую крепость его повели вдоль стены крепости с редкими в них «дверцами и малыми оконцами». Его ввели через небольшую дверцу в помещение, и он увидел перед собой «огромный со сводами во всю ширину погреб или сарай, освещаемый одним маленьким окошечком» («Записки Винского», «Русский архив», 1877, кн. 1, тетр. 1 и 2). Здесь с него сняли верхнее платье и стащили с ног обувь, а из его косы выплели ленту и тесемку. Все это делалось так грубо, что Винский ожидал начала порки и стрижки волос. Однако этого не произошло. Все деньги и вещи были отобраны. Камзол, верхнее платье и нижнее белье были тут же возвращены со срезанными пуговицами. Автор продолжает свои воспоминания: «Без обуви и штанов повели меня в самую глубь каземата, где, отворивши маленькую дверь, сунули меня в нее, бросили ко мне шинель и обувь, потом дверь захлопнули и потом цепочку наложили… Видя себя совершенно в темноте, я сделал шага два вперед, но лбом коснулся свода. Из осторожности простерши руки вправо, ощупал прямую мокрую стену; поворотясь влево, наткнулся на мокрую скамью, и на сей севши, старался собрать рассыпавшийся мой рассудок».
Солдатам-стражникам запрещено было разговаривать с заключенными. Темнота в камере была полная. Когда солдат вошел со свечой, то это освещение «начертало весьма явственно всю гнусность и ужас этой темницы; в мокром смрадном углу загорожен хлев досками на пространстве двух с половиной шагов, в котором добрый человек пожалел бы и свиней запирать».
Самой крупной фигурой екатерининской эпохи из числа заключенных в Петропавловской крепости был знаменитый писатель Александр Радищев, автор книги «Путешествие из Петербурга в Москву», в которой он выразил свой протест против самодержавной власти и крепостного права.
Неизвестно, в какое «обыкновенное место» в Петропавловской крепости был заключен Радищев. К тому времени в районе Петропавловской крепости, кроме казематов в стенах крепости, находились три тюрьмы: смирительный дом, Коммисский казенный дом и деревянное здание внутри Алексеевского равелина. Вероятнее всего, он был направлен в строжайшую по режиму из этих трех тюрем — в Алексеевский равелин. Здесь, в одиночной камере тюрьмы Петропавловской крепости, Радищев переживал не только все тяжести тюремного заключения, но и мучения, связанные с допросами, с волнениями судебного процесса и троекратным приговором к смертной казни. Правда, императрица Екатерина II заменила смертную казнь лишением дворянства, чинов и ордена и ссылкой в Сибирь в Илимский острог, на десятилетнее безысходное пребывание.
В 1790 г. писателя из Петропавловской крепости отправили в Сибирь закованным в кандалы. Их сняли лишь в пути благодаря хлопотам князя Воронцова, любившего Радищева и заботившегося о нем и после его осуждения. Однако никакие хлопоты не поколебали гнева Екатерины. Только после ее смерти Павел вернул 23 ноября 1796 г. писателя из ссылки для проживания в имении под негласным надзором. Через пять лет, 15 марта 1801 г., последовала полная амнистия осужденного.
В 1802 г. Александр Радищев покончил жизнь самоубийством. «Потомство за меня отомстит», — сказал он перед смертью.
В ночь с 24 на 25 мая 1775 г. яхта с командой Преображенского полка и Толстым прибыла в Крондштадт и отсюда доставила в Петропавловскую крепость захваченных в Ливорно графом Орловым посредством вероломного обмана «княжну Тараканову», известную самозванку, именовавшую себя дочерью императрицы Елизаветы, служанку ее Франциску фон Мешеде, трех лакеев и поляков Даманского и Черномского с двумя их камердинерами. Здесь они были размещены по казематам.
Допрос арестованной вел в ее камере четыре дня подряд князь Голицын. Он доносил царице, что самозванка не сознается, но пока он не сделал никаких ограничений в ее пище и оставил при ней служанку. Вместе с тем он добавлял, что «самозванка» больна чахоткой и харкает кровью.
Несмотря на это, режим содержания пленницы был ухудшен. Голицын приказал отобрать у заключенной все, кроме постели и самого необходимого платья, давать ей пищу, сколько нужно для поддержания жизни, не допускать к ней служителей. В камере днем и ночью находились офицер и два солдата. Эта мера была принята под влиянием письма Екатерины, рассерженной письмом к ней заключенной и требовавшей принятия мер строгости, чтобы «образумить» самозванку, «наглость» которой, по словам Екатерины, «выходит из всяких возможных пределов».
Присутствие мужчин в камере очень тяготило узницу, и она в своем письме умоляла Екатерину избавить ее от присутствия солдат у ее кровати. По-видимому, женщина-императрица прекрасно понимала тягость такого присутствия солдат у постели женщины, но она не была склонна изменить режим своей конкурентке на трон.
Винский, заключенный в Петропавловскую крепость вскоре после заключения туда «княжны Таракановой», вспоминает в своих записках рассказ тюремного сторожа о посещении арестантки графом Орловым, на которого она кричала и топала ногами. Возможно, что он приходил сюда не только из любопытства увидеть свою жертву, но и для попытки получить от нее признание и новые показания.
4 декабря 1775 г. «самозванка-бродяга» умерла от чахотки, и, по преданию, труп ее был зарыт во дворе Алексеевского равелина.
Существует и другая версия смерти княжны Таракановой. Она принадлежит знаменитому французскому писателю Александру Дюма (отцу). Как известно, в 1858–1859 гг. Александр Дюма совершил длительное путешествие по России. Свои путевые очерки он объединил в книги «Из Парижа в Астрахань» и «Кавказ».
В одной из этих книг, а именно в очерках «Из Парижа в Астрахань», изложена версия французского писателя о жизни и гибели княжны Таракановой. Александр Дюма, не ручаясь за историческую подлинность упомянутых событий, отнес ее к разряду страшных легенд Петропавловской крепости.
Итак, передадим слово самому Александру Дюма.
«…Фрегат бросил якорь в Кронштадте, и Орлов отправился в Санкт-Петербург за указаниями императрицы. Вечером того же дня лодка, закрытая наподобие гондолы, та, что служила императрице для ее ночных прогулок по Неве, отделилась от фрегата, поднялась по Неве и пристала к берегу, против крепости. Женщина в наброшенном длинном покрывале, чтобы никто не увидел ни лица, ни фигуры и не получил никакого представления о ней, сошла с лодки и в сопровождении офицера и четырех солдат направилась к крепости. Офицер передал приказ коменданту. Тот молча жестом подозвал тюремного надзирателя, пальцем показал ему номер, написанный на стенке, и пошел первым.
— Следуйте за комендантом, — сказал надзиратель.
Женщина подчинилась.
Пересекли двор, открыли потайную дверь, спустились на 20 ступеней вниз, открыли дверь № 5, втолкнули женщину в камеру наподобие склепа и заперли за ней дверь. Дочь Елизаветы, прекрасная княжна Тараканова, это чудное создание, воспринимаемое созданием из перламутра, кармина, газа и атласа, оказалась полунагой в сырой и темной «мышеловке» равелина св. Андрея и стала жить жизнью тех рептилий, какие — она почувствовала ночью — несколько раз скользнули по ее влажному лбу и холодным рукам.
Она сделалась не только безразличной, но еще и перестала реагировать на всякий шум. Спустя несколько дней после этого, она явственно услыхала самое сильное мыканье Невской воды, но вот уж 12 лет, как она слушала его, и это мыканье было то глуше, то громче. Потом услыхала пушечный выстрел. Она подняла голову. Ей показалось, что речная вода проникает через верхний проем и разливается по карцеру. Вскоре сомнения отпали, вода ручьем полилась в проем. Через два часа она ворвалась вовнутрь. Нева поднялась.
Бедная женщина, она поняла смертельную опасность. Каким бы мрачным ни было ее существование, смерть ей казалась более мрачной… Ей было только 32 года.
Вскоре вода дошла ей до колен. Она звала, она кричала. Она подняла камень, что накануне не могла сдвинуть с места, и била камнем в дверь.
Ее крики, делаясь все более душераздирающими, ее стенания, в которых все сильнее звучала мольба, продолжались остаток дня и почти всю ночь. Эти плачи, идущие из воды, были невыносимы. Наконец около 4 часов утра они угасли. Вода полностью заполнила подвальный этаж равелина св. Андрея.
Когда наводнение прекратилось, когда вода спала, проникли в карцер княжны и обнаружили там ее тело. Мертвая она не нуждалась больше в приказе императрицы, чтобы выйти оттуда. Вырыли яму на земляном валу и ночью закопали княжну. Сегодня еще показывают — взглядом, пальцем, жестом — холмик без креста, без камня, без таблички, на который присаживаются гарнизонные солдаты, чтобы побеседовать или сыграть в карты. Это единственный монумент, поставленный дочери Елизаветы, это единственная память, которая сохраняется о ней».
Такова вторая легенда крепости…
Самым ранним описанием внешнего вида Шлиссельбургской крепости является статья неизвестного автора «Прогулка в Шлиссельбург», помещенная в «Отечественных записках» за 1823 г. Автор указанной статьи говорит о шести бастионах крепости и о восьми башнях. До настоящего времени сохранилось шесть башен: Государева, или Царская, Светличная, Королевская, Флажная, Головкина и Головина.
За крепостными стенами, на некотором расстоянии от них и параллельно им тянулся вал с выступами против бастионов. Внутри крепостной стены находились две тюрьмы, одна из которых носила название «Нумерной казармы», а другая — «Секретного дома». Внутри крепости находились церковь, дом коменданта с садом и другие здания.
В истории Шлиссельбургской крепости было много важных политических узников. Глубокая тайна окутывала их жизнь здесь. Одним из таких узников был император Иоанн Антонович.
Иоанн Антонович был заточен в Шлиссельбургскую крепость шестнадцатилетним юношей в 1756 г., став жертвой дворцового переворота. Ему было всего два месяца, когда он был провозглашен всероссийским самодержцем. Заключению Иоанна в Шлиссельбург предшествовало двенадцатилетнее его заточение совершенно секретно в особом здании в Холмогорах, где отдельно от него, тогда еще маленького ребенка, содержались его отец, мать, братья и сестры. Отсюда Иоанн был вывезен ночью с соблюдением строжайшей тайны и доставлен в Шлиссельбургскую крепость под названием «безымянного колодника».
Об условиях его содержания в Шлиссельбургской крепости до нас дошли некоторые сведения. Надзор за ним поручили трем офицерам. Им предписывалось соблюдать в величайшей тайне все, что относится к узнику. Под страхом смертной казни они не должны были никому говорить, кто узник, «стар или молод, русский или иностранец». На время уборки помещения безымянный колодник должен был оставаться за ширмами.
Старший офицер Овцын в своем донесении в мае 1759 г. сообщал, что узник часто находился в возбужденном состоянии. Имеются документальные указания, что офицеры дразнили Иоанна и приводили его этим в гнев. В одном из рапортов 1761 г. сообщалось, что для усмирения узника нашли средство. Ему перестают давать чай и выдают рваные чулки.
Тот же офицер Овцын в своем рапорте от июня 1759 г. высказывал свои сомнения о нормальности узника, но добавлял, что «арестант подкрепляет свою правоту ссылками на Евангелие… и на прочие книги, сказывает, в котором месте и в Житии которого святого пишется». Это дает основание предполагать, что Иоанн не был безграмотным, как об этом объявила в своем манифесте о его смерти Екатерина. Она имела свои основания скрыть правду о его смерти, т. к. узник был убит ее офицерами. Ей было выгодно поведать народу, что Иоанн Антонович был «лишен разума и смысла человеческого», что он был косноязычен. В этом же манифесте Екатерина сообщала народу такие сведения об установленном ею режиме для узника, которые совершенно расходятся с донесениями караульного офицера более ранних годов.
Офицеры Екатерины убили Иоанна Антоновича при попытке Мировича освободить его. Мирович был казнен, а убийцы-офицеры награждены. Кроме Мировича, были жестоко наказаны его соучастники: 48 солдат были прогнаны сквозь строй, в том числе один двенадцать раз и шестеро десять раз через тысячу человек, с последующей ссылкой навечно на каторжные работы.
В царских крепостях и тюрьмах было загублено не только много жизней, но и много талантов. Одним из таких загубленных талантов был узник сначала Петропавловской, потом Шлиссельбургской крепости, минский помёщик Казимир Черновский — человек, который едва ли не первым заинтересовался вопросом о сооружении подводного судна.
В начале XIX в. идея сооружения подводной лодки была новой не только для России, но и для других стран. В то время ей уделялось большое внимание только во Франции, где производились даже опыты с изобретенными к тому времени подводными лодками.
Черновский начал работать над своим изобретением в 1825 г. В 1829 г. он был арестован за участие в организации первого польского восстания и заключен в Петропавловскую крепость. Уже находясь там, Черновский написал письмо Николаю I. Он предложил сделать в довольно короткий срок подводное судно, пригодное как для военных, так и для промышленных и научных целей. В этом письме он указывал на возможность использования его подводной лодки для взрыва неприятельских кораблей, для тайных высадок десантов на территории других стран, на собирание с морского дна жемчуга, морских трав и т. д. Черновский не просил для себя денег и свободы. Он мечтал о воплощении своей творческой идеи в практическое дело.
Вскоре Черновскому было предложено представить письменное изложение своего проекта, что он и сделал, изложив этот проект подробно на 32 листах.
Этот проект не был бредом человека, сошедшего с ума в одиночной камере Петропавловской крепости. Он был передан для ознакомления генералу корпуса инженеров путей сообщения Базену. Базен, по-видимому, не знал, что автором проекта является заключенный в крепости. Сделав ряд критических замечаний, он закончил свой отзыв такими словами: «Впрочем, я не могу не признаться, что хотя описанная в записке подводная лодка не удовлетворяет всем желаемым условиям, однако изобретение ее делает честь сочинителю, и должно полагать, что его усердие и практические знания могли бы быть полезны при дальнейших исследованиях и производстве решительных опытов для введения и усовершенствования подводного судоходства в Российской империи» (М. М. Семин, «Красный архив», 1941 г., № 1, стр. 249–257).
Казалось бы, что такой лестный отзыв Базена, образованного инженера, о неизвестном ему авторе проекта, должен был подтолкнуть правительство к тому, чтобы дать этому автору возможность для дальнейшей работы. Но этого, к сожалению, не случилось. Наоборот, Черновский был поставлен в еще более тяжелые условия. 4 октября 1829 г. он по неизвестной причине был переведен из Петропавловской в Шлиссельбургскую крепость.
По правилам Шлиссельбургской крепости узникам запрещалось давать бумагу и возможность для работы. Исходя из этих правил, комендант крепости отобрал у Черновского находившиеся при нем до этого чертежи и записки. Целых десять месяцев он был лишен возможности заниматься своим проектом. Наконец, из Петербурга пришел запрос с предложением Черновскому представить свои возражения на критические замечания Базена. Разрешение снабдить заключенного бумагой и чертежными принадлежностями было дано в августе 1830 г.
Черновский принялся за работу сначала охотно. Но его постигла общая участь всех заключенных в Шлиссельбургской крепости: его забыли. Шли месяцы за месяцами, и только 11 мая 1832 г. военный министр запросил, в каком положении находится работа Черновского. За это время узник-изобретатель пережил настоящую трагедию. По сообщению коменданта на запрос военного министра, Черновский постепенно «становился задумчивым, наконец, июля 5 дня прошлого года (1831) сделал покушение на свою жизнь». Он нанес себе перочинным ножом рану в шею, после чего девять месяцев пролежал в постели. По словам коменданта, изобретатель сам просил убрать от него чертежные принадлежности. Но вместе с ними были отобраны и бумаги. Они были возвращены Черновскому после упомянутого запроса военного министра. Но без чертежных принадлежностей было невозможно продолжать работу. Комендант крепости запросил Николая I, можно ли дать их Черновскому. Царь в своем ответе предоставил самому коменданту снабжать Черновского чертежными принадлежностями. Нет ничего удивительного поэтому, что комендант нашел для себя более спокойным и удобным не давать их узнику.
В создавшихся условиях было трудно работать над проектом подводной лодки. У узника-изобретателя не было книг, инструментов; не было возможности обменяться с кем-либо своими мыслями, получить консультацию. Его блестящий проект не обеспечил ему ни на секунду проблеска в темноте, которая окутывала его в одиночной камере. Черновский физически и психически погибал…
В сентябре 1832 г. военный министр вновь сделал запрос коменданту крепости о работе Черновского. Комендант ответил, что инструментов он заключенному не дал, но убеждал его работать без них. Однако заключенный работает с большой леностью, жалуется на болезненное состояние. Он начертил лишь план, который сопроводил описанием. Ответа на критические замечания Базена он не дает «из упрямства или не надеясь на свои способности».
Из этого ответа коменданта видно, что огонь вдохновения изобретателя был уже потушен условиями заточения. Вместо энергии Черновского охватила обычная тюремная апатия.
Новый отзыв эксперта Базена о плане и объяснительной записке Черновского был очень подробным. Это снова говорит о том, что проект о подводной лодке не был плодом фантазии и заслуживал критического рассмотрения эксперта. Общее заключение его на этот раз было менее благоприятным. Оно не содержало прежнего решительного указания использовать способности автора в деле подводного судостроения. Быть может, Базен учитывал, что его совет использовать эти способности автора проекта, данный им три года назад, совсем не был принят во внимание.
Вскоре Черновский был отправлен из Шлиссельбургской крепости на далекий север — в Архангельскую губернию. Дальнейшая судьба изобретателя подводной лодки неизвестна. Таким образом, условия одиночного заключения оборвали работу изобретателя и привели его даже к попытке покончить жизнь самоубийством.
Среди заключенных за государственные преступления значительную часть составили кратковременные обитатели крепости — декабристы. Только декабрист Поджио, проведший здесь 7 лет, составил в этом отношении исключение.
Другую, большую по численности группу людей, заключенных в Шлиссельбургскую крепость за государственные преступления, составили участники восстания в Польше. Наиболее видный участник этого восстания — ветеран Шлиссельбургской крепости Валериан Лукасинский провел здесь 38 лет (1830–1868 гг.). За все время существования крепости не было ни одного узника, который по продолжительности пребывания в ней мог сравниться с Лукасинским.
История его пребывания здесь началась с получения комендантом крепости приказа от 21 декабря 1830 г. В приказе говорилось: «Предписано имеющего быть присланного государственного преступника Царства Польского содержать самым тайным образом, так, чтобы кроме Вас никто не знал даже его имени и откуда привезен» (ЦГИА в Москве. Фонд Шлиссельбургской крепости, 1830, № 1. «Дело об арестантах Лукасинском и Жубе»).
В морозный день 24 декабря 1830 г. к воротам крепости жандармы привезли Лукасинского. Но заточение его началось еще с октября 1822 г., т. е. за 8 лет до перевода его в Шлиссельбург, когда он был заключен в новую политическую тюрьму в бывшем кармелитском монастыре в Лешне за организацию патриотического польского общества для борьбы с российским самодержавием. Тогда ему было 36 лет.
После двух лет следствия и предварительного заключения в октябре 1824 г. Лукасинский вместе с другими заключенными был выведен из тюрьмы для исполнения публичного приговора военного суда. Его выставили на площади первым в ряду осужденных. Кругом стояли войска и народ. Палач сорвал со всех погоны, знаки отличия и мундиры. Затем им обрили головы, заковали в кандалы и заставили каждого везти ручные тачки вдоль всего фронта войск. Под оглушительный барабанный бой Лукасинский вез впереди всех свою тачку. Он шел, гордо подняв голову.
Вслед за этим Лукасинского отвезли в крепость Замос-тье. В этой крепости он находился 7 лет. В Замостье Лукасинский сделал попытку организовать восстание заключенных и был приговорен к смертной казни. Наместник Варшавы, великий князь Константин, заменил казнь Лукасинскому и другому осужденному телесным наказанием — 400 ударов палками. Срок нахождения в крепости ему был удвоен, т. е. доведен до 14 лет. Вскоре Лукасинский был переведен в крепость Гуру, а затем — в казармы Волынского полка в Варшаве. Здесь он содержался в глубочайшей тайне в маленькой полутемной конуре.
«Последний раз Лукасинского видели во Владове. В жалкой сермяге, с бородой по пояс, он шел пешком на веревке под конным конвоем, с обнаженными саблями. Его вели таким способом до Белостока, откуда он был передан в Бобруйскую крепость… Отсюда, по повелению Николая I, он был перевезен В Шлиссельбургскую крепость», — пишет биограф Лукасинского Шимон Аскенази (Szymon Askenazy, Lykasinsky, Warszawa, 1908, I и II).
В Шлиссельбурге Лукасинский, в соответствии с повелением Николая содержать его «самым тайным образом», был заключен в нижний подземный этаж Светличной башни, «очень низкий, придавленный гранитными сводами, на утрамбованной голой земле, мрачный, холодный, погруженный в молчание, как кладбище». Одним из подтверждений содержания узника совершенно отдельно от прочих заключенных является прямое указание Михаила Бакунина, который находился здесь с 1854 по 1857 г. Он увидел во время прогулки неизвестного сгорбленного старика с длинной бородой под охраной особого офицера, который не позволил приблизиться к узнику. От другого офицера, расположенного к нему, Бакунин узнал, что это был Лукасинский. Через несколько минут, по заранее сделанному сговору с тем же офицером, во время прогулки Бакунин подошел к Лукасинскому и тихо назвал его фамилию. Тот вздрогнул всем телом и спросил: «Кто?» Бакунин ответил: «Заключенный в этом году». Тогда Лукасинский задал три вопроса: «Который теперь год? Кто в Польше? Что в Польше?» Бакунин ему ответил. Старик, опустив голову, пошел в другую сторону. После этого разговора Лукасинский, по словам офицера, был беспокоен и бредил несколько дней. Больше Бакунин Лукасинского не видел.
За 6 лет до смерти в положении Лукасинского наступило некоторое облегчение. Комендант Лепарский добился вывода Лукасинского из Светличной башни. 25 февраля 1862 г. он был помещен в комнате нижнего этажа каземата. Перевод Лукасинского в новое помещение рассматривался как его освобождение, и его стали иногда именовать «бывшим арестантом». В камере он мог писать, читать, а Лепарский принимал его у себя в доме. Аскенази приводит в своей книге письма Лукасинского к Лепарскому, а также его записки, которые Лукасинский начал писать в Шлиссельбургской крепости. В этих записках иногда заметно помрачение рассудка, что и неудивительно. Аскенази правильно понял душевное потрясение заключенного: «Единственный в своем роде психический процесс происходит в человеке, который как бы вставал из гроба после сорока лет и на ум и сердце которого нахлынула слишком сильная волна фактов и впечатлений, глубоко потрясающих его мысль и чувство. Такая внезапная и обильная событиями и переживаниями волна, обрушившаяся на бедный, высохший, испепеленный от мучений мозг, заставила его, правда, непроизвольно зажечься лихорадочной жизнью, но вместе с тем и проявить свои изъяны, тут и началось помешательство Лукасинского».
По данным того же Аскенази, «в июне 1865 г. Лукасинский перенес первый апоплексический удар. Весной 1866 г., по свидетельству студента-медика Степут, который тогда мимоходом видел в Шлиссельбурге Лукасинского, он еще был на ногах, говорил на смешанном русско-польско-французском языке и не терял надежды на получение свободы. С 1867 г. нет никакого живого следа о Лукасинском… Кажется, в это самое время он совершенно потерял сознание».
27 февраля 1868 г. Лукасинский умер. Его тело зарыли на территории крепости. Шлиссельбург был для него при жизни могилой 37 с лишним лет. Шлиссельбург же укрыл его навсегда.
Дополним приведенные нами сведения о Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях сведениями о Кексгольмской крепости, в которой были заключены пять человек семьи Емельяна Пугачева.
Из подлинного дела Пугачева видно, что он был доставлен в Москву одновременно с первой женой и сыном. Все они были заключены в помещениях Монетного двора, но жена его и сын были заключены в особую камеру. Вскоре туда же были доставлены с нянькой две маленькие дочери Пугачева от первого его брака и вторая жена Пугачева, которой было в то время 15 лет. В 1774 г., после казни Пугачева, все они были помещены в Кексгольмскую крепость.
На долю старшей дочери Пугачева, Аграфены, выпала тяжелая участь быть изнасилованной комендантом Кексгольмской крепости Гофманом.
Дело об изнасиловании комендантом крепости арестантки никогда бы не выявилось наружу, если бы не последовало перевода коменданта на другую службу. Все это дело — одна сплошная цепь преступлений. Для совершения их комендант, пользуясь неограниченной властью местного владыки, использовал помощь нескольких лиц, начиная от плац-майора, в квартире которого совершил изнасилование. Но этого мало. Для сокрытия своей вины он угрозой принудил Аграфену объявить отцом новорожденного ребенка не его, коменданта, а одного из солдат.
В таком виде дело было доложено царю, и Павел приказал поместить ребенка в воспитательный дом, но генерал-губернатор Куракин разъяснил, что ребенка следует отобрать от матери после прекращения кормления грудью. Несчастной матери не пришлось переживать тяжесть разлуки с сыном: через два месяца после рождения он умер.
Через месяц после родов комендант Гофман смог перевестись на службу в другое место. Тогда-то Аграфена набралась смелости и объявила новому коменданту, что сделалась жертвой изнасилования. Соучастница преступления, доставившая девушку коменданту, говорила ей: «Он твой командир и что захочет, то может и сделать». Эта же соучастница по приказу того же коменданта подговаривала забеременевшую девушку скрыть роды, а после рождения ребенка уничтожить его.
Свидетели подтвердили правильность показаний Аграфены. Все следственное дело о преступлении коменданта Гофмана было сообщено Павлу. В деле имеется его резолюция сообщить ему, куда назначен на новую службу Гофман. В архивном деле нет ни ответа на этот вопрос, ни вообще каких-либо других сведений о коменданте-насильнике.
Аграфена умерла в 1834 г., прожив в заключении шестьдесят лет.
ГЛАВА 2. МОНАСТЫРСКИЕ ТЮРЬМЫ
Под монастырскими тюрьмами понимаются места заключения при монастырях, с одной стороны, в виде монашеских келий обычного типа, с другой — в виде казематов внутри стен, или в подвалах под церковными полами и в погребах или, наконец, в виде специально оборудованных тюремных зданий внутри монастырских стен.
Во всех этих случаях начальником монастырской тюрьмы являлся настоятель монастыря, а подчиненные ему монахи несли обязанности помощников в деле осуществления режима узников, если для этого не было прислано специальной воинской охраны.
Из монастырских тюрем самой старой была тюрьма при Соловецком монастыре. В Соловецкий монастырь заточались преступники и лица, признанные опасными для государственного строя. Здесь также содержались крестьяне за отступление от православия (например, раскольник Протопопов, прорицатель Авель и др.).
Монастырь был основан еще в 1437 г. Он был обнесен крепостью в 1584 г. По внешнему виду монастырские стены и башни на них напоминают до некоторой степени крепостные сооружения Шлиссельбургской и Петропавловской крепостей. Монастырь был настоящей крепостью.
Тюремные казематы внутри крепостных стен были устроены в разных местах — у Никольских ворот, у Святых ворот. Вот как описал такую камеру русский историк Μ. А. Колчин, напечатавший в 1887 г. свое исследование «Ссыльные и заточенные в остроге соловецкого монастыря в XVI–XVIII вв.»: «Мы зашли в узкий, длинный темный ход, проделанный внутри толстой тюремной стены. Идем по нему, сердце невольно сжимается… Идем далее, пока не наталкиваемся на небольшую дверь с маленьким окошечком в середине ее. За дверью чулан аршина полтора, без всякой лавки, без всего того, без чего жить человеку нельзя. В нем можно только стоять или сидеть, скорчившись. Лежать или сидеть с протянутыми ногами не позволяет пространство чулана, а скамьи для сидения не полагается. А несомненно, что здесь заставляли жить людей не один день».
Другие арестантские помещения были устроены под крыльцом Успенского собора, у Архангельских ворот в башне и в других местах.
Режим для сосланных в Соловецкий монастырь различался в зависимости от разных условий. Сюда ссылали: 1) под начала и 2) под караул. Первая форма заключения была менее строгой, чем вторая, и была сопряжена с обязательными работами по монастырю на его нужды. Обычно заключенные спали на войлоке и на подушке из оленьей шерсти. Строго запрещалось давать заключенным письменные принадлежности и книги, кроме церковных. За нарушение этих правил и за разговоры с изолированными заключенными виновные наказывались телесно или сажались на цепь.
Питание менялось в зависимости от режима, примененного к тому или другому узнику. Оно могло состоять или только из хлеба и воды или даже из четырех блюд. Трудно приходилось тем сектантам, содержащимся в монастыре, которые употребляли для пищи свою посуду и не считали возможным принимать пищу, окропленную святой водой. Питание производилось за счет монастыря и за счет милостыни богомольцев.
Необходимым дополнением для поддержания режима заточения и для соблюдения монастырских правил было «лобное место», т. е. площадь для производства наказаний плетьми, палками, батогами, розгами и шелепами. «Тихая обитель» тогда оглашалась воплями наказуемых. А в казематах монастырской тюрьмы, не прерываясь, шло своим чередом душевное страдание заживо замурованных там людей. Душевные муки соперничали с физическими страданиями, какие несла с собой эта средневековая тюрьма.
Прорицатель Авель, сосланный сюда после заточения Екатериной в Петропавловской, а потом в Шлиссельбургской крепостях, записал в своей автобиографии, что за двенадцать лет его пребывания здесь «были искусы ему в Соловецкой тюрьме, которые и описать нельзя. Десять раз был под смертью, сто раз приходил в отчаяние, тысячу раз находился в непрестанных подвигах, а прочих искусов было отцу Авелю число многочисленное и число бесчисленное» («Предсказатель монах Авель», «Русская старина», 1875, февраль).
Подробное описание условий режима в Соловецком остроге дается арестантом священником Лавровским и относится к 30-м гг. XIX в. Он описал условия содержания арестантов в чуланах острога. В каждом из таких чуланов, почти всегда запертых, размером в шесть квадратных аршин, находилось по два заключенных. Койки занимали почти все пространство камеры, и только с трудом мог продвигаться между ними заключенный. При отсутствии в рамах форточек здесь был очень тяжелый воздух, который, по выражению автора, «был удушающим». Для естественных потребностей не выпускали в отхожее место, и только раз в сутки выносили из камер судна. Узник называет питание убогим и вспоминает, с каким восхищением принимали заключенные хлеб, если он оказывался мягким. Ввиду отсутствия освещения в камерах арестанты страдали от темноты и даже пищу принимали ощупью.
Общение между заключенными нередко состояло в ожесточенных спорах на религиозные темы, доходивших до драк. Тяжесть пребывания в тюрьме для сектантов становилась еще более чувствительной оттого, что администрация имела обыкновение сажать в одну и ту же камеру сектантов, между верованиями которых не было сходства; и между самими заключенными шел спор о том, чья вера правильная. Совместное пребывание таких людей в одной камере становилось для каждого из них мукой.
Громадному большинству арестантов пришлось провести в монастырском заточении бесконечно долгие годы.
Местом тюремного заточения служили с давнего времени очень многие монастыри не только мужские, но и женские. Они были расположены во всех местах России, в том числе и в самой Москве. В частности, женщин заточали в московский Ивановский монастырь, Новодевичий и Вознесенский.
В первый из названных монастырей была заточена Салтычиха — помещица Салтыкова, уголовное дело которой считается одним из самых крупных во второй половине XVIII в. Она обвинялась в убийстве 138 человек ее крепостных. Салтычиха собственноручно била их кнутом, поленом, скалкой, обваривала их головы и лица кипятком, жгла уши раскаленными щипцами, жгла волосы лучиной, ставила на мороз и т. д. Такие истязания применялись за ничтожные провинности, например, за не удовлетворившее Салтыкову мытье полов или белья.
Первая жалоба на Салтыкову была подана еще в 1762 г., т. е. в год воцарения Екатерины. Двум крепостным Салтыковой (у одного из них помещица забила насмерть одну за другой трех его жен) удалось подать жалобу императрице. Жалоба была передана в юстиц-коллегию в Москву, где проживала Салтыкова. Следствие тянулось шесть лет. Некоторых жалобщиков из крепостных возвращали Салтыковой, других ссылали. Взятка делала свое дело. Богатство и знатность спасали Салтычиху. Запуганные крестьяне при допросах отказывались давать показания.
Следствие, однако, выявило если не все преступления Салтыковой, то во всяком случае очень большое число их — 138 замученных. Никаких сомнений в виновности Салтыковой не оставалось, хотя она постоянно хвалилась, что судить ее не могут. Но она ошиблась. Императрица приговорила ее к пожизненному заключению в тюрьму при монастыре. Перед заточением в монастырь Салтычиха была выставлена на один час у позорного столба на Лобном месте в Москве на всеобщее обозрение. По словам очевидцев, несметные толпы народа и масса экипажей заполняла всю Красную площадь, даже крыши домов были заполнены народом. Тут же, пока она стояла у позорного столба, палачи жестоко расправлялись с ее крепостными. Их били кнутами и клеймили раскаленным железом, хотя они были только исполнителями ее бесчеловечных приказаний. Такому же наказанию подвергся и священник, скрывший преступление Салтычихи и схоронивший замученных ею крепостных.
18 октября 1768 г. Салтычиха была помещена под собором Ивановского монастыря. Через 11 лет наказание в форме пожизненного заточения было смягчено переводом в другое помещение монастыря. Это помещение было снабжено окошечком за решеткой, и один из современников рассказывал о виденной им картине: через открытое окошечко Салтычиха плевала на любопытствующих, ругала их и совала сквозь решетку палку. Возможно, что она была психически ненормальна или же годы заточения не укротили ее бешеной злобы. Салтычиха умерла в тюрьме 27 ноября 1801 г.
ГЛАВА 3. ОБЩЕУГОЛОВНЫЕ ТЮРЬМЫ
Поделиться книгой: