Страсти и другие рассказы

Я повторил, как меня зовут, назвал номер своей квартиры и рассыпался в благодарностях. Она закрыла дверь. Я полагал, что дверь вот-вот откроется и она сообщит мне, что дозвонилась до конторы и что «скорая» уже вызвана, но прошло семь минут, а никто не появлялся. Я стоял, несчастный и потерянный, и думал о горьком человеческом жребии. Насколько же все мы рабы обстоятельств. Малейшее недоразумение, и вот все летит вверх тормашками. В сущности, из этого положения есть только один выход: нужно вообще перестать праздновать шабат, называемый жизнью, и, разорвав цепь причин и следствий, мужественно встретить смерть — подлинную основу мироздания.

Прошло еще пять минут, а дверь все не открывалась. Я опять бросился вниз, на ходу воображая, как бы поступил с этой бессердечной женщиной, если бы обладал неограниченной властью. Когда я оказался в холле, диван уже вынесли на улицу. Я увидел мистера Брауна председателя нашего домового комитета, и сбивчиво рассказал ему о своем бедственном положении. Его взгляд выразил полнейшее изумление:

— Нет, никто не звонил. Пойдемте, я дам вам ключ.

Грузовой лифт был свободен, и я поднялся к себе на одиннадцатый этаж. Открыв дверь, я обнаружил, что Элизабет Абигель де Соллар без туфель, с мокрыми спутавшимися волосами, бледная, как полотно, лежит на диване в гостиной. Я едва узнал ее. Она выглядела намного старше — ей можно было дать все пятьдесят. Под головой у нее лежало полотенце. Она поглядела на меня с молчаливым укором — как жена на мужа, который бросил ее больную и одинокую, а сам отправился развлекаться. Я почти закричал:

— Дорогая Элизабет, идите домой к мужу! Я уже слишком стар для всего этого.

Она обдумала мои слова и грустно сказала:

— Если вы хотите, чтобы я ушла, я уйду, но только не к нему. С ним и с матерью все кончено. С этого дня я одна в мире.

— Куда вы пойдете?

— В гостиницу.

— Вас не зарегистрируют без багажа. Если у вас нет денег, я бы мог…

— У меня есть с собой чековая книжка, но почему мне нельзя остаться у вас? Я не очень здорова, но это не органика, а только функциональное нарушение. Это все из-за них. Я умею печатать, стенографировать. Ах, я забыла: вы же пишете на идише. Идиш я не знаю, но могу выучить через какое-то время. Моя мать разговаривала на идише с бабушкой, когда хотела, чтобы я не могла понять, о чем они говорят, и я запомнила довольно много слов. У меня есть вегетарианская поваренная книга я могла бы готовить для вас.

Я молча смотрел на нее. Да, она определенно была моей родственницей — я чувствовал родные гены. Мысль о том, что наша совместная жизнь фактически была бы инцестом, мелькнула в моей голове — незваная, одна из тех нелепых мыслей, что приходят Бог знает откуда и поражают своей фантастической неуместностью.

— Да, конечно, звучит соблазнительно, но, к сожалению, это невозможно.

— Почему? Наверное, у вас кто-то есть. Да, я понимаю. Но почему бы вам не завести служанку? Я могла бы и убираться, и готовить. Ваша квартира совершенно неухоженна. Вы, наверное, обедаете в кафетериях. У себя дома я совсем не занимаюсь хозяйством, но это просто потому, что мне не хочется. На самом деле я многое умею. Мать заставила меня пройти курс домоводства. Я стала бы работать на вас бесплатно. Мои родители очень богаты, а я у них единственная дочь. Я не нуждаюсь в деньгах…

Я собрался ответить, но тут раздался резкий звонок в дверь. Одновременно зазвонил телефон. Я поднял трубку, объяснил, что звонят в дверь, и бросился открывать. Сомнений быть не могло — передо мной стоял Оливер Лесли де Соллар — долговязый, тощий, с длинной шеей и вытянутым лицом, с жидким венчиком бесцветных волос вокруг лысины, в клетчатом костюме, в рубашке с жестким воротником и при узком галстуке, завязанном совсем узким узлом, — похоже одевались когда-то варшавские франты. Я кивнул ему и вернулся к телефону. Я был уверен, что это снова мать Элизабет, но вместо этого услышал суровый мужской голос, который назвал мое имя и потребовал, чтобы я подтвердил, что это именно я. Затем он внушительным официальным тоном заявил:

— Меня зовут Ховард Уильям Мунлайт, я представляю интересы миссис Харвей Лемкин, матери миссис Элизабет де Соллар. Я полагаю, что вы…

Я перебил его:

— Господин де Соллар у меня. Сейчас он поговорит с вами!

Я кинулся к двери, где по-прежнему стоял мой посетитель, вежливо ожидая приглашения войти, и закричал:

— Господин де Соллар! С прихода вашей жены не прошло и двух часов, а здесь уже настоящий ад! Мне уже угрожали по телефону сначала вы, потом ваша теща, а теперь ее адвокат. У вашей жены был припадок эпилепсии и Бог знает что еще. Мне неприятно это говорить, но мне не нужна ни ваша жена, ни ваша теща, ни ваш адвокат, ни весь этот бедлам! Сделайте одолжение, заберите ее домой, иначе я…

Тут я осекся. Я хотел сказать, что вызову полицию, но слова словно застряли у меня в горле. Оглянувшись, я, к своему удивлению, увидел, что Элизабет бормочет что-то в телефонную трубку, не отрывая взгляда от меня и моего незваного гостя, который тонким голосом, странно не соответствующим его рослой фигуре, произнес буквально следующее:

— Боюсь, что здесь какое-то недоразумение. Я совсем не тот человек, за которого вы меня принимаете. Меня зовут Джефри Лившиц. Я профессор литературы Калифорнийского университета и большой ваш поклонник. В этом доме живет мой приятель, который тоже является вашим постоянным читателем, и, когда я сегодня, сидя у него, заговорил о вас, он сказал, что вы его сосед. Я хотел позвонить, но не нашел вашей фамилии в телефонной книге и решил, что позвоню прямо в дверь. Извините, я, кажется, вам помешал.

— Вы мне совсем не помешали. Я очень рад тому, что вы мой читатель, но сейчас здесь действительно творится что-то невообразимое. Вы надолго в Нью-Йорке?

— На неделю.

— Вы не могли бы зайти завтра?

— Разумеется.

— Тогда завтра в одиннадцать утра.

— Прекрасно. Для меня это большая честь. Еще раз извините за вторжение…

Я заверил профессора Лившица, что буду очень рад его видеть, и он ушел.

Элизабет положила трубку и застыла на месте, словно ожидая, что я подойду к ней. Я остановился в нескольких шагах и сказал:

— Извините меня. Вы замечательная женщина, но я не могу сражаться с вашим мужем, вашей матерью, а теперь еще и с ее адвокатом. Что ему было нужно? Зачем он звонил?

— Они все просто безумцы. Но я слышала, что вы сказали этому человеку, которого приняли за моего мужа, и обещаю вам, что больше вас не побеспокою. То, что сегодня случилось, лишний раз доказывает, что мне остается лишь один выход. Хочу только заметить, что вы поставили неверный диагноз. Это не эпилепсия.

— А что же тогда?

— Врачи сами не знают. Что-то вроде гиперестезии, которую я унаследовала неизвестно от кого, может быть от нашего общего предка. Как, кстати, называется его книга?

— «Открывающий глубины».

— Ну и какие же глубины он открыл?

— Любовь не бывает напрасной, — сказал я, хотя не читал ни единой строчки моего предка.

— А он объясняет, куда деваются наши мечты, наши желания, наша любовь?

— Они где-то остаются.

— Где? В глубинах?

— В небесном архиве.

— Даже небо не вместило бы такого архива. Все, я пошла. О Боже, опять телефон! Пожалуйста, не отвечайте.

Я все-таки взял трубку — молчание. Элизабет сказала:

— Это Лесли. Его идиотская манера. Открывающий глубины пишет что-нибудь о безумии? Все, пора идти. Если я не сойду с ума, я вам еще позвоню. Может быть, даже сегодня из гостиницы.

Элизабет де Соллар не позвонила и не написала мне больше. Она забыла у меня свой нарядный зонтик и книгу дедушки «Протест Мардохея», по-видимому единственный сохранившийся экземпляр, за которым так и не обратилась; почему, осталось для меня тайной. Зато другая тайна, связанная с этим визитом, вскоре была открыта. Я встретил своего соседа-наборщика и рассказал о неблаговидном поведении его кузины. Сосед улыбнулся, покачал головой и сказал:

— Вы позвонили не в ту квартиру. Я живу не на шестом этаже, а на пятом.

ШАБАТ В ПОРТУГАЛИИ

1

Когда в нашем издательстве узнали, что по пути во Францию я собираюсь остановиться в Лиссабоне, одна сотрудница сказала:

— Я дам вам телефон Мигела де Албейры. Если вам что-нибудь понадобится, он поможет. Кстати, — добавила она, — он сам издатель.

Но тогда я и представить себе не мог, что действительно буду нуждаться в помощи. У меня было все, что нужно для путешествия: паспорт, дорожные чеки, заказанный номер в гостинице. Тем не менее редактор записала имя и телефон в мою записную книжку, и без того исписанную разными телефонами и адресами, больше половины которых уже не вызывали у меня никаких ассоциаций.

Во вторник вечером в первых числах июня корабль, на котором я плыл, причалил в Лиссабонском порту, и такси доставило меня в гостиницу «Аполлон». В фойе было полным-полно моих соотечественников из Нью-Йорка и Бруклина. Их жены с крашеными волосами и густым макияжем курили, играли в карты, хохотали и болтали без умолку, причем все одновременно. Их дочери в мини-юбках образовали свои собственные кружки. Мужчины изучали финансовые полосы «Интернешнл гералд трибьюн». «Да, — подумал я, — это мой народ. Если Мессии благоугодно будет прийти сегодня, ему придется прийти к ним — больше просто не к кому».

На маленьком лифте я поднялся на самый верхний этаж в свой номер — неярко освещенный, просторный, с каменным полом и старинной кроватью с высокой резной спинкой. Открыв окно, я увидел черепичные крыши и ярко-оранжевую луну. Удивительно — где-то неподалеку запел петух. Боже, сколько лет я не слышал петушиного крика! Это кукареканье лишний раз напомнило мне, что я в Европе, где старина и современность как-то уживаются вместе. Стоя у открытого окна, я услышал запах ветра, почти забытый за долгие годы пребывания в Америке. Пахнуло свежестью полей, Варшавой, Билгораем, еще чем-то неопределимым. Казалось, что тишина звенит, и непонятно было, то ли этот звон доносится откуда-то извне, то ли просто звенит в ушах. Мне показалось, что я различаю кваканье лягушек и стрекот кузнечиков.

Я хотел почитать, но для этого было слишком темно. Ванная оказалась длинной и глубокой, полотенце — величиной с простыню. Хотя согласно табличке над входом это была гостиница первого класса, мыла мне обнаружить не удалось. Я погасил лампу и лег. Подушка была жесткой и слишком туго набитой. За окном сияли те самые звезды, которые я оставил тридцать пять лет назад, отправляясь в Нью-Йорк. Я начал думать о бесчисленных приезжих, останавливавшихся в этой гостинице до меня, о мужчинах и женщинах, спавших на этой широкой кровати. Многих из них, наверное, уже не было в живых. Кто знает, может быть, души или еще какие-нибудь нетленные сущности этих людей до сих пор находятся в этой комнате. В ванной загудели трубы. Скрипнул огромный платяной шкаф. Одинокий комар умолк лишь тогда, когда высосал каплю моей крови. Я лежал без сна. Мне стало казаться, что еще мгновение — и передо мной возникнет моя покойная возлюбленная.

Около двух часов ночи я заснул и проснулся утром от пения все того же петуха (я хорошо запомнил его голос) и шума уличной торговли. Наверное, продавали овощи, фрукты, цыплят. Я узнавал крики — точно так же торговались и переругивались на базаре Янаса и в торговых рядах на Мировской площади. Мне показалось, что я различаю запах лошадиного навоза, молодого картофеля, неспелых яблок.

Я планировал пробыть в Лиссабоне до воскресенья, но вдруг выяснилось, что мой агент из нью-йоркского туристического бюро снял номер только на два дня. Прибывали все новые и новые американцы. Администратор уведомил меня, что в пятницу до полудня я должен выписаться.

Я попросил его подыскать мне номер в каком-нибудь другом отеле, но он заявил, что по имеющимся у него данным все гостиницы Лиссабона переполнены. Он уже пробовал кому-то помочь — совершенно безуспешно. Фойе было заставлено чемоданами, вокруг которых толпились американцы, итальянцы, немцы, каждая группка гудела на своем языке. Все столики в ресторане были заказаны. Ни я, ни мои чеки никого не интересовали. На лицах обслуживающего персонала читалось полное равнодушие — где и как я буду ночевать, никого не волновало.

Вот тогда-то я и вспомнил про телефон в моей записной книжке. Я принялся ее листать, но прошло полчаса, а я так ничего и не нашел. Да что он, испарился, что ли? А может быть, редактор его так и не записала? И все-таки я его нашел — на полях самой первой страницы. Поднявшись в номер, я снял трубку и долго ждал ответа телефонистки. Наконец она отозвалась, меня соединили — неправильно. Некто обругал меня по-португальски, я извинился по-английски. Та же история повторилась еще несколько раз; наконец я дозвонился. Женский голос по слогам начал втолковывать мне что-то по-португальски, затем на ломаном английском мне продиктовали телефон, по которому я могу связаться с Мигелом де Албейрой. Меня опять соединили неправильно. Я почувствовал, как во мне поднимается глухое раздражение против Европы, которая, утеряв старые обычаи, так и не усвоила новых. Во мне пробудился мой американский патриотизм, и я поклялся, что каждый заработанный цент потрачу исключительно в Соединенных Штатах Америки. Пытаясь связаться с Мигелом де Албейрой, я непрестанно молил Бога о помощи. И, как всегда, когда мне трудно, обещал, что непременно пожертвую деньги на свою любимую благотворительность.

Наконец мне повезло: я дозвонился. Сеньор де Албейра говорил по-английски с таким сильным акцентом, что я едва его понимал. Он сказал, что редактор упоминала обо мне в письме и он может заехать прямо сейчас. Я возблагодарил Провидение, редактора и португальца Мигела де Албейру, готового посередине рабочего дня бросить все свои дела только потому, что получил какое-то рекомендательное письмо. Такое возможно только в Европе. Ни один американец, в том числе и я сам, не сделал бы ничего подобного.

Ждать пришлось недолго. Вскоре раздался стук в дверь, и в мой номер вошел худой темноволосый мужчина с высоким лбом и впалыми щеками. На вид ему было немного за сорок. Ничего характерного в его внешности не было. С равным успехом его можно было принять за испанца, итальянца, француза или грека. Его кривым зубам явно требовались услуги дантиста. На нем был серый дешевый костюм и галстук из тех, что выставлены в витринах любого магазина Европы. Он пожал мне руку на европейский манер — совсем мягко. Узнав о моих проблемах, он сказал:

— Не беспокойтесь. В гостиницах Лиссабона наверняка полно свободных номеров. Если дело обстоит хуже, чем мне кажется, я отвезу вас к себе. А сейчас давайте-ка где-нибудь пообедаем.

— Я вас приглашаю.

— Вы меня приглашаете? В Лиссабоне вы мой гость. Вы пригласите меня в Нью-Йорке.

У гостиницы нас ждала маленькая обшарпанная машина, типичное средство передвижения большинства европейцев. На заднем сиденье между картонными коробками и стопкой выцветших газет стояла банка с краской. Я сел спереди, и сеньор де Албейра продемонстрировал недюжинное водительское мастерство, лавируя в потоке машин, беспорядочно снующих по узким горбатым улочкам мимо домов, построенных, вероятно, еще до землетрясения 1755 года. Положение усугублялось отсутствием светофоров. Другие водители не считали нужным уступать нам дорогу. Пешеходы тоже не спешили посторониться. То тут, то там прямо на проезжей части проводила сиесту собака или кошка. Сеньор де Албейра почти не сигналил, ни разу не выказал раздражения. По дороге он расспрашивал меня о поездке, о моих планах на будущее, о том, когда и почему я стал вегетарианцем, ем ли я яйца, употребляю ли молоко. Попутно он обращал мое внимание на памятники, старинные здания и соборы Альфамы. Вскоре мы въехали в переулок, где едва могла пройти одна машина. Перед открытыми дверями своих домов сидели простоволосые женщины и старики; рядом в сточных канавах возились дети; голуби клевали плесневелые хлебные крошки.

Сеньор де Албейра остановил машину, и мы вошли во двор. Я ожидал увидеть третьесортную закусочную, а оказался в просторном кафе со стеклянной крышей и изящно расставленными столиками. На полках стояли винные бутылки в соломенных оплетках самых невероятных форм. Сеньор де Албейра проявил необыкновенную, даже несколько чрезмерную заботу о моей диете. Люблю ли я сыр, грибы, цветную капусту, помидоры, какой бы я хотел заказать салат, какое предпочитаю вино — белое или красное? Я, как умел, старался убедить его, что все это совсем не так важно и не стоит таких душевных затрат. В Нью-Йорке я захожу в первый попавшийся кафетерий и трачу на ленч от силы десять минут. Но сеньор де Албейра не унимался. Это был настоящий банкет, а когда я попробовал расплатиться, выяснилось, что все уже оплачено.

В одиннадцать утра в пятницу сеньор де Албейра на своей маленькой машине подъехал к моей гостинице, помог вынести вещи и отвез меня в небольшой отель, окна которого выходили в парк. Мой новый номер с балконом стоил вдвое дешевле номера в «Аполлоне». Я долго не мог уснуть, теряясь в догадках, почему этот незнакомец из Лиссабона проявил такое расположение к еврейскому писателю из Нью-Йорка.

2

Нет, выгоды из моего визита сеньор де Албейра не мог извлечь никакой. Он действительно был связан с одной издательской фирмой, но мои произведения должны были появиться в переводе на португальский не в Лиссабоне, а в Рио-де-Жанейро. С редактором из моего издательства они познакомились случайно, деловых отношений у них не было. Из его рассказов я понял, что он далеко не богат. Чтобы прокормить семью, ему приходилось работать сразу на двух работах, дохода от издательской деятельности не хватало. Он жил в старом доме с женой и тремя детьми. Его жена преподавала в старших классах гимназии. Да, он читал одну из моих книг в английском переводе, но едва ли это могло явиться причиной такой щедрости. Он заметил, к слову, что ему часто приходится иметь дело с писателями и он о них не слишком высокого мнения.

В субботу я планировал отправиться на автобусную экскурсию, но сеньор де Албейра заявил, что роль моего гида он берет на себя. Утром он опять заехал за мной и много часов подряд возил меня по городу, показывая полуразрушенные замки, древние соборы и парки с многовековыми деревьями. Он знал названия экзотических цветов и птиц и обнаружил впечатляющую эрудицию, отвечая на мои вопросы по истории Португалии и Испании. Иногда вопросы задавал он: чем иврит отличается от идиша? Почему я не живу в Израиле? Его явно занимало мое еврейство. Хожу ли я в синагогу? Связано ли мое вегетарианство с иудаизмом? Удовлетворить любопытство сеньора де Албейры было нелегко. Едва я успевал ответить на один вопрос, он задавал следующий. Вдобавок я с трудом понимал его английский, несмотря на богатство его словаря. Он еще утром предупредил меня, что ужинать мы будем у него. Когда я попросил остановить машину, чтобы купить какой-нибудь подарок его семье, сеньор де Албейра принялся меня отговаривать. В Синтре я все-таки купил двух бронзовых петухов, и ровно в семь мы подъехали к его дому.

К квартире сеньора де Албейры вела узкая винтовая лестница. Возможно, когда-то это здание было роскошным палаццо, но с тех пор заметно обветшало. Тяжелую, украшенную лепниной дверь открыла смуглая женщина в черном. Ее волосы были собраны узлом. Наверное, в молодости она была необыкновенно хороша собой, но от былой красоты мало что осталось. Она была без косметики, с руками, натруженными домашней работой. От нее пахло луком и чесноком. На ней было платье ниже колен с длинными рукавами и высоким воротом. Когда я протянул ей подарок, она покраснела, как краснели женщины в моем детстве. Взгляд ее черных глаз выражал смущение и кротость, каких — я думал — вообще уже нет на свете. Она напомнила мне мою первую любовь — Эсфирь, которую я так и не осмелился поцеловать. В 43-м ее расстреляли нацисты.

Сеньор де Албейра представил остальных членов семьи: девушку восемнадцати лет, юношу на год моложе и их младшего брата — ему недавно исполнилось тринадцать. Все они были смуглые с карими глазами. Вскоре в гостиную вошла светловолосая девушка. Сеньор де Албейра объяснил, что это не их дочь. Просто каждый год жена берет в дом бедную девочку из провинции, чтобы та могла учиться в Лиссабоне, как в мое время брали бедных мальчиков, чтобы дать им возможность учиться в иешиве. Боже мой, время в самом деле остановилось в этом доме. Дети были невероятно тихи и почтительны к старшим. Именно в духе такой почтительности воспитывали меня самого. Авторитет сеньора де Албейры был непререкаем. Дети беспрекословно выполняли любое его распоряжение. Дочь принесла медный таз, чтобы я вымыл руки.

Специально для меня приготовили вегетарианский ужин. Очевидно, они решили, что мое вегетарианство каким-то образом связано с установлениями моей религии. На столе я увидел халлу, графин с вином и большой кубок — наподобие тех, что использовал для благословения мой отец. Шабат, который я нарушал многие годы, настиг меня в португальской семье в Лиссабоне.

Во время ужина дети не произнесли ни слова. Они сидели с прямыми спинами и почтительно слушали нашу беседу, хотя совсем не понимали английского. Мне вспомнилось наставление моей мамы: «Когда взрослые разговаривают, детям следует молчать». Девочки помогали сеньоре де Албейре подавать на стол. Мигел де Албейра продолжал расспрашивать меня о евреях и еврействе. Чем евреи-ашкенази отличаются от евреев-сефардов? Если еврей вернется в Германию, отлучают ли его от синагоги? Есть ли в Израиле евреи-христиане? У меня создалось впечатление, что, общаясь со мной, сеньор де Албейра пытается загладить грехи инквизиции, Торквемады и португальских религиозных фанатиков. Мои ответы он переводил жене. Я начал испытывать неловкость: получалось, будто я нарочно обманываю этих благородных людей, притворяясь правоверным иудеем. Вдруг сеньор де Албейра стукнул кулаком по столу и торжественно объявил:

— Я тоже еврей.

— Да что вы?

— Минуточку. Я сейчас…

Он встал и вышел из комнаты, а когда вернулся — в руках у него был старинный ящичек из темного дерева с двумя рельефными дверцами. Открыв дверцы, он вынул и положил передо мной книгу в деревянном переплете. Книга была написана на иврите в графике Раши[3]. Сеньор де Албейра сказал:

— Эту книгу составил один из моих предков. Шесть столетий назад.

Все еще больше притихли. Я начал осторожно переворачивать страницы. Они сильно выцвели, но разобрать текст было все-таки можно. Сеньор де Албейра принес мне лупу. Это был сборник респонсов. Я прочитал главку про некоего человека, который бросил жену и вскоре был найден в реке с отъеденным носом, и про служанку, которая отшвырнула монетку, прежде чем посватавшийся к ней господин успел произнести: «Стань моей по закону Моисея и Израиля».

Каждая фраза, каждое слово этой древней рукописи были мне знакомы со всеми своими тайными и явными смыслами. Я изучал то же самое по другим книгам. То тут, то там я замечал какую-нибудь ошибку, допущенную неизвестным переписчиком.

Семья сеньора де Албейры не сводила с меня глаз. Они явно ждали моих разъяснений и оценок, как если бы я разбирал иероглифы или глиняные таблички. Сеньор де Албейра спросил:

— Вы это понимаете?

— Боюсь, только это я и понимаю.

— Эту книгу написал один из моих прапрадедов. О чем она?

Я попытался объяснить. Он слушал, кивал, переводил своим домашним. Оказалось, что сеньор де Албейра продолжал утерянную уже традицию маранов — испанских и португальских евреев, номинально принявших христианство, но тайно остававшихся верными иудаизму. У него были свои глубоко личные отношения с еврейским Богом. И вот он пригласил в дом еврея, не забывшего священный язык и способного расшифровать писания его предков. Он приготовил гостю субботнюю трапезу. Я знал, что в прежние времена держать у себя дома такую книгу было совсем небезопасно. Это могло стоить жизни. И все-таки эту память о прошлом хранили столетиями.

— Мы не чистокровные евреи. В нашем роду много поколений католиков. Но еврейская искра в нас не погасла. Когда я женился, то рассказал о своем происхождении жене, а потом и детям, когда они выросли. Моя дочь мечтает увидеть Израиль. Я сам хотел бы поселиться в Израиле, но что я там буду делать? Я уже слишком стар, чтобы работать в этом — как его? — кибуце. Но моя дочь могла бы выйти замуж за еврея.

— Отнюдь не все евреи в Израиле религиозны.

— Почему? Ну да, понимаю.

— Современные люди склонны к скептицизму.

— Да-да. Но я ни на что не променял бы эту книгу. Смотрите, многие народы исчезли с лица земли, а евреи — нет, и вот теперь они снова возвращаются на свою родину. Разве это не доказывает истинность Библии?

— Для меня доказывает.

— Шестидневная война была чудом, настоящим чудом. Наше издательство выпустило книгу об этой войне, и она очень хорошо расходилась. В Лиссабоне тоже есть евреи, правда, немного: те, кто бежал от Гитлера и прочих. Недавно сюда приезжал представитель Израиля.

Старые часы с большим маятником пробили девять. Девочки встали и, стараясь не шуметь, начали убирать со стола. Один из мальчиков пожал мне руку и вышел из комнаты. Сеньор де Албейра положил книгу обратно в ящичек. Стемнело, но свет не зажигали. Я догадался, что это из-за меня. Наверное, они где-нибудь читали, что свет в шабат не зажигают до появления третьей звезды. Комната наполнилась тенями.

Я почувствовал забытое томление субботних сумерек. Вспомнилось, как молилась моя мама: «Бог Авраама…»

Мы долго молчали. В сумерках женщина как будто помолодела и стада еще больше похожа на Эсфирь. Ее черные глаза смотрели прямо в мои — вопросительно и чуть недоуменно, словно она тоже узнала меня. Господи, это же и вправду Эсфирь — та же фигура, те же волосы, лоб, нос, шея. Меня охватила дрожь. Моя первая любовь ожила! Эсфирь вернулась! Только сейчас я понял, почему мне захотелось побывать в Португалии и почему сеньор де Албейра оказал мне такой радушный прием. Эсфирь выбрала эту чету, чтобы мы снова встретились.

Меня объял благоговейный ужас, и я ощутил все ничтожество человека перед океаном милосердия Божия. Я едва сдерживался, чтобы не броситься перед ней на колени и не осыпать ее поцелуями. Я вдруг сообразил, что почти не слышал ее голоса. В эту минуту она заговорила — это был голос Эсфири. Вопрос был задан по-португальски, но в нем звучала музыка идиша. Я понял, о чем она спрашивает, до всякого перевода.

— Вы верите в воскресение мертвых?

Я услышал свой голос как бы со стороны:

— Смерти не существует.

ТОСКУЮЩАЯ ТЕЛКА