Человечья магия

Я содрогнулся.

Что такое обиженный людь — это у нас все очень хорошо знают. Не зря же у Шенка стремянка висит.

Дед трет лоб, смотрит сочувственно:

— Как бы тебе объяснить попонятнее… Ну это вроде как если бы какая-то течная сучка предложила бы тебе стать временным отцом ее нового помета. Ну вот попал ты в странный мир, где такое — нормально…, а тут — она. Добрая такая. Ласковая… И — не принуждает, просит по-хорошему. И даже заплатить предлагает, вену сама подставляет, пользуйся…

С лестницы я скатился чуть ли не кубарем — а в спину мне все бил издевательский хохот деда. И даже хлопнувшая входная дверь не сумела его обрубить.

* * *

Осень вроде бы, а день теплый. Солнце давит на затылок и плечи, лучи по-летнему горячие и тяжелые. Ногам холодно — тень от холма покрывает их почти до колена, поднимаясь при каждом шаге ещё на чуть. Скоро я с головой уйду в эту тень, словно в сумрачную холодную воду. Листья шуршат под ногами, сотни оттенков золота и киновари с редкими вкраплениями темного изумруда.

Я и не заметил, как оказался на старом кладбище. Долго бродил среди обросших мхом камней, и все мне казалось, что продолжаю слышать дедовский смех. Отвратительный, громкий и неотвязный.

Уши горели.

Назад пошел дальней дорогой, огибающей холм и выводящей к дому со стороны чёрного хода. Напрямик гораздо быстрее, но мне некуда больше спешить. И незачем.

Солнце окончательно скрывается за холмом, больше на плечи ничто не давит. Если смотреть только под ноги, можно подумать, что сейчас раннее утро или поздний вечер. День — время тех, кем я никогда не стану и кого никогда не пойму, сколько бы ни пытался.

И пытаться не буду больше, хватит. Напытался уже.

Холодно.

В тени холма осень чувствуется яснее, тянет промозглой сыростью от влажной земли — здесь она не просохла после ночного ливня. И уже не просохнет. Осень. Будут новые ливни. Листья сгниют. Покроются тонким налетом лунного серебра, таким же красивым, как настоящее, и обжигающим не хуже. Но это случится еще не завтра.

Завтра…

Может быть, Король и не потребует показательной казни. Может быть, даже и вообще казни не потребует. Никакой, даже номинальной. Вполне может быть. Человек там или не человек, но я все-таки мастер серебряных дел, единственный в столице и лучший в Предгорье. Вряд ли Король захочет терять такого мастера.

Но доверять он мне перестанет.

А от королевского недоверия до королевской немилости…

К тому же он несдержан на язык, наш Король. Он совершенно не умеет хранить секреты, особенно чужие, а я за последние полсотни лет пользовался лицензионным правом пользовался хоть и не так уж часто, но все-таки пользовался.

Вынырнувшее из-за крыши дома солнце неожиданно бьет в глаза, заставляя жмуриться. Как быстро дорожка кончилась, а ведь вроде бы дальняя, обходная. Солнечные лучи ощутимо давят в лицо, оттесняют назад, словно пытаются столкнуть с вершины холма вниз, в холод и сумрак. Меня разбирает задавленный смех, колючими пузырьками царапает горло, мелкой дрожью дергает плечи. Солнце торопится. Не спеши! И без тебя найдется — кому.

На дверях у меня сроду не было замков, репутация хранит куда надежней. Только щеколда. Серебряная, правда, но это уже скорее дань традиции. Привычное легкое жжение в пальцах почему-то тоже кажется ужасно смешным. Давлю приступ на вдохе и плотно прижимаюсь щекой к фигурной серебряной обрешетке прежде чем войти. На пару ударов сердца, чтобы обожгло как следует. Зато смеяться больше не хочется. Остается только дрожь, легким отголоском, мелкая и противная.

Королевский эдикт висит невысоко, достаточно руку протянуть. Возиться с хитрыми защелками лень, поэтому просто разбиваю стекло об угол и выколупываю шелковую бумагу из серебряной (а как же иначе!) рамочки. Стряхиваю осколки и спускаюсь в подвал.

Дверь оставляю открытой.

И вторую — тоже.

Хорошо, что отпечаток решетки жжет кожу — боль отвлекает.

— Клан Фейри-Ке приносит гостю-пленнику официальные извинения за недостойные поступки, совершенные мысленно, словесно и деятельно представителем клана Фейри-Ке по отношению к гостю-пленнику. Клан Фейри-Ке намерен возместить причиненный ущерб в полном объеме и безо всяких оговорок…

Хорошо, что есть официальная формула, за которой можно спрятаться, и не надо ничего выдумывать самому. Хорошо, что формула эта предписывает смотреть в пол, а не разглядывать в упор того, к кому обращаешься. Жаль только, что формула эта короткая, и предки далеко не все сумели предусмотреть.

— Вот, — желтый листок с шелестом падает на пол. Надеюсь, ты не сочтешь это еще одним оскорблением, но уж тут выбирать не приходится. — Это пропуск. Вид на жизнь. И лицензия на… ну, сам разберешься. Только имя свое впиши, я бы и сам, если бы знал. Ты свободен. Можешь идти куда хочешь. Наверху… на столе — серебро. Твое. И еще раз. Извинения. От клана. И от меня. Лично.

Все.

Можно уходить.

Отворачиваюсь и делаю шаг. Нет, я не бегу — просто шаг, быстрый, но не оскорбительный. Я ведь не входил далеко, у самой двери встал, специально, чтобы…

— Что с твоим лицом? — спрашивает он вдруг.

Пожимаю плечом, не оборачиваясь. Не ответить — оскорбление.

— Обжегся.

А вот теперь я уже бегу.

В мастерскую нельзя — он может туда прийти и попросить… а, не важно, чего, главное, что придется с ним разговаривать и на него смотреть, зная, чего я от него хотел. И кем он меня из-за этого может — и должен! — считать.

На второй этаж тоже нельзя — там дед.

Какой же он, оказывается, маленький, наш клановый дом…

Выхожу на веранду и быстро пробегаю по ней за угол. Тут навалено всякого хлама, но если второй раз завернуть — будет маленький закуточек, старое кресло и какие-то ящики, кажется, чей-то старый гроб, была раньше мода… Здесь я прятался, когда был мелким, в кресле как раз хватает места усесться с ногами.

Пусть уходит.

Я и так уже натворил слишком много.

Но кто же мог знать, что такая мелочь… Дед мог. И я бы мог — если бы спросил. Не спросил. Значит — сам виноват. Самому и отвечать.

Странно. А ведь не страшно совсем. Становиться человеком я куда больше боялся. Во всем есть свои плюсы, если подумать и поискать хорошенько.

Только вот холодно…

Скрип досок. Ближе. Ещё ближе… совсем рядом. Сопение.

Ну что ему еще надо?!

— Тебя сегодня долго не было… ну я и подумал, что должен хотя бы что-то, ну раз уж… глянь вот!

Стоит, чуть высовываясь из-за угла, смотрит виновато. Улыбается. Так не улыбаются тем, кого ненавидят. Вытягивает из-за спины что-то, влажно поблескивающее:

— Вот… Я тут подумал… Ведь если там главное, чтобы именно человек, то какая разница — кто? Глянь, я правильно сплел?

А в руках у него — амагичка.

Самая что ни на есть настоящая. Я даже на расстоянии чувствую, как окружает ее плотным коконом полное отсутствие какой-либо магии. Настоящая амагичка. Выполненный королевский заказ. И мне больше не надо становиться человеком.

Странно. Я должен был бы испытать облегчение. Но его нет. Наоборот.

— И это… меня Алеком зовут, а то действительно как-то не по-людски…

Он улыбается кривовато. Симпатичная такая улыбка.

И именно в этот момент мне почему-то и становится по-настоящему страшно.

Моя бабушка терпеть не может оборотней. Просто на дух не переносит, это у нее чуть ли не с рождения, и даже смерть не сделала ее терпимей. Я не такой. Я — толерантен.

Но иногда…

Глава 5

Сила поцелуя. Часть 1

…

— Да, милый, да!

— М-м-р-р-р!

— Милый… ооох…

Звуки поцелуев. Жаркое прерывистое дыханье. Два силуэта на фоне уже почти совсем светлого утреннего окна сминаются воедино, словно пытаясь втиснуться друг в друга и друг в друге же найти спасение. Дыхания всё быстрее, ритмичные движения, короткий стон, уже непонятно чей. Вроде бы все совершенно искренне и естественно. Но я слишком хорошо знаю каждого из этих двоих, чтобы оставались хоть какие-то сомнения. Да и приборы не врут.

А значит, врет как раз сладкая парочка.

Вздыхаю и громко хлопаю в ладоши, прерывая насквозь фальшивую идиллию.

— Стоп, ребята. Так не пойдёт. Опять халтурите. Амплитуда эмо-колебаний меньше единицы, амурисы вообще на нуле, сила лютока ниже лепреконовой задницы. О чём вы думаете, а? Неужели так трудно постараться?

Животное с двумя головами распадается на составляющие со сдавленным «Какого хнера?!». Грубит, конечно же, Ррист. Иногда я думаю, что бабушка не так уж и неправа в своем расизме и непризнавании компромиссов, я бы и сам с удовольствием не имел ничего общего с теми, кого нынче принято деликатно именовать не иначе как «хвостатым народом», и ни в коем случае не грубее, но не ждать же до осени. А в беспокойное время душных белых ночей приличного ассистента из наших по крови не найти. Днем с огнем, как любит говорить мой дед, очень странное выражение, но мне нравятся подобные парадоксы., вот и запомнил.

Включаю в лаборатории свет, хотя мне он не особо и нужен, я и так отлично вижу своих незадачливых ассистентов и подопытных по совместительству. Вижу даже вжавшегося в косяк за приоткрытой дверью Алека, которому здесь совершенно нечего делать. Вижу, хотя он и всеми силами старается быть незаметным. Ну, а если Ррист чего и не видит — это исключительно его проблемы. Хотя о чем я, у кошачьих ночное зрение развито чуть ли не лучше, чем у моих сородичей.

Но Лия — не мы, и с нею надо быть вежливым. Потому что если того же Алека сюда никто не звал и видеть ему тут, собственно, нечего и незачем, то Лия — полноправный участник эксперимента. Даже более чем полноправный: без Лии никакой эксперимент вообще не был бы возможен.

Она молчит, пристыженно втягивает голову в плечи, смотрит тоскливо, даже не пытается отклеить уже не нужные датчики. А вот Ррист дышит тяжело и рвёт провода зло и резко, словно ловчую сеть, потом одним движением перетекает к моему креслу и шипит прямо в лицо, нависая:

— Мы-то стараемся, аж усираемся! — В его голосе повизгивает близкая истерика, пахнет от него полнолунием в разгаре, остро и мускусно. — А ты — мр-р-разь! Чтоб у тебя у самого все упало ниже жопы ужа! Чтобы тебе узлом завязали, твари! Кончить не дал, ур-р-род!

О, а вот это уже серьёзно. Не люблю оборотней, но ассистент нужен мне работоспособным и незлым, а он действительно на грани срыва, и, значит, медлить нельзя. Хорошо, что он так близко. Хорошо, что я — толерантен.

Ничего не говоря, подаюсь ему навстречу, обхватываю левой рукой за шею и пригибаю лобастую башку к себе, затыкая рот поцелуем. Мне даже не нужно использовать язык, достаточно прикусить ему нижнюю губу, припухшую и без того уже искусанную. Это последняя капля, он со стоном падает на меня всем телом, судорожно дергая бедрами, еле успеваю втиснуть колено между. Пробегаю пальцами правой руки по выгнутой спине, опускаясь к пояснице — самой чувствительной зоне, у большинства оборотней холка и поясница самое то. Ррист хрипит и ерзает, вгрызается в меня, словно пиявка, и почти теряет над собой контроль: увеличившиеся клыки чувствительно царапают мне десну. Кончиками пальцев чувствую, как покрывается шерстью его кожа, я же спокоен, как мартовская гадюка, вот только гордиться тут нечем. Да, я толерантен — но у любой толерантности есть границы. На оборотней у меня вряд ли когда-нибудь встанет, хотя Рристу знать об этом и не стоит. Пора кончать, во всех смыслах этого слова.

Я кусаю его за нижнюю губу, сильно, как можно глубже впечатывая коронки до самых нервов, чтобы прошибло. Они серебряные лишь на четверть, чувствительно, но не смертельно, даже у неадаптированных к серебру раны от такого заживают быстро и следов не оставляют. Но я не опровергаю слухов, которые утверждают, что коронки мои из чистого и чуть ли не лунного. Наоборот — сам же их и распространяю. Пусть. Так удобнее.

Про коронки Ррист знает — а кто в королевстве не знает? Только ленивый и слепоглухонемой. Но вот чего не знает никто, так это того, что клыки мои всё-таки могут слегка удлиняться, и коронки им в этом совсем не помеха. А потому укус производит куда более впечатляющий эффект, чем можно было бы ожидать. Ррист содрогается всем телом, взвизгивает и слетает с моих колен, как будто пружиной сброшенный. Приземляется на четвереньки, но лица не теряет и форму все же удерживает, хотя и шипит разъяренной кошкой и ругается грязно и неостановимо. Словно портовый грузчик, которому мотню придавило скобой крысоловки. Я фыркаю:

— Только не ври, что тебе не понравилось.

— Ха! — Ррист прекращает ругаться и медленно встаёт, прислушивается к себе, потягивается сыто, расплывается в довольной улыбке. — Ну дык! Все же знают. Ваша магия, человечья! В этом деле вы все мастера, никому не допрыгнуть. Ну, почти все. — При последних словах он презрительно косится в сторону Лии и чуть ли не сплевывает. Но удерживается.

В прошлый раз, когда Ррист плюнул на пол, Алек сказал ему, что когда или если такое случится снова, Рристу придется вылизывать весь дом. В прямом смысле этого слова «вылизывать». Негромко так сказал и спокойно. И даже почти без угрозы. Но кошак, похоже, проникся. Впору начать завидовать собственному подмастерью — мне никогда не удавалось призвать хвостатого мерзавца к порядку и совести даже в мелочах, а вот Алеку оказалось достаточно одной мимоходом брошенной фразы.

Машинально бросаю взгляд в сторону двери и с раздражением понимаю, что опоздал: за ней уже никого нет. И когда успел уйти? Причем так, что я даже и не заметил. То ли действительно научился за последние годы, то ли я слишком отвлекся. Так или иначе — досадно. Даже не отругаешь за его присутствие там, куда не звали: как ругать, если присутствия уже нет?

— Ты это… — Ррист облизывает толстые губы, неосознанно посасывая нижнюю. Ожог на ней уже почти зажил, остались лишь краснота и припухлость. Но ему, похоже, хватило воспоминания, чтобы снова начать возбуждаться. Полнолуние, чтоб его. Ррист сглатывает, смотрит на меня с интересом и надеждой. — Если захочешь того-этого… ну, не по работе, просто так… чур, я первый, лады?!

— Иди душ прими. Холодный.

У всякого терпения есть пределы, и была бы моя воля — сроду бы не связался с существом, у которого сносит чердак при каждом полнолунии. Особенно если это существо настолько человеколюбивое и принимающее на веру все эти глупые сказки о нашей (ну то есть их) сексуальной мощи. Забавно, что ни Алека, ни даже Лию он за полноценного человека в этом аспекте не считает. Возможно, в отношении Лии это даже смешно — если вспомнить, как сильно девочка хочет избавиться от собственной человечности и чем за это готова платить.

С сожалением обесточиваю приборы — поработать сегодня все равно больше не получится. И не только сегодня — еще как минимум двое суток, а то и трое. Гадство. Надежда на белые ночи не оправдалась, влияние полной луны они блокируют слабо. Рристу, правда, удается сохранять антропоморфность и даже временами думать о чем-то кроме поисков подходящего партнера для покувыркаться в густой траве. Во всяком случае, он действительно старается. Как может. Он очень даже неплох — для оборотня, конечно.

Все это время Лия смотрит на нас, не отрываясь. Только вздрагивает иногда. Глаза у нее несчастные, до краев переполненные болью и отчаяньем. Ревнует ли она? Еще как! Но, к сожалению, я ничем пока не могу ей помочь. Извини, малыш. Никак. Ничем. Пока мы не разобрались с поцелуями настоящей любви, ты все еще нужна мне, и нужна как человек. Как гарантия.

Алек, конечно, тоже человек. Но он мужчина, а значит, ненадежен по определению. И не подходит. Ты же подходишь, и ты надежна. С тобой у меня все получилось, как надо. Дед абсолютно прав, надо было с самого начала брать именно человечью самочку, они податливее и гибче, они надежнее. Полностью приручить Лию удалось буквально за три недели, самому не верится! Алек у меня не первый год, но о подобном послушании с его стороны глупо даже мечтать. Даже и думать не хочу, что бы он мне ответил, предложи я поучаствовать в моем эксперименте ему — много бы нового о себе узнал, это уж наверняка. И это еще полбеды — а то ведь он мог бы и промолчать, он умеет очень красноречиво и доходчиво молчать. Так, что иногда уже даже думаешь — лучше бы наорал.

Нет уж. Лия и только Лия. Добрая, послушная, любящая так, что даже немножко неудобно становится. Идеально подходящая мне пара. И человек. Пока еще. Я тебя обязательно укушу, моя малышка. Но потом, когда у нас все получится. Пока что ты мне нужна именно как человек, и человек надежный.

Потому что пока рядом со мной есть настоящие люди — мне самому вовсе не обязательно таковым становиться.

* * *

Я слишком зол сейчас, чтобы записывать в лабораторный журнал еще одну неудачу. В таком состоянии все в лаборатории меня раздражает, и я спускаюсь в сад по скрипучей внешней лестнице. Несмотря на довольно поздний утренний час, потревожить домашних не боюсь — моя лестница пристроена снаружи, у деда отдельный вход, а бабушка, похоже, опять ушла в астрал, ее с вечера видно не было. В саду одуряюще пахнет свежескошенной травой и жасмином, жасмин забивает ароматы всех прочих цветов, но запах пока еще кажется свежим. Удушающим он станет ближе к полудню.

Прохожу к своей любимой скамейке на северо-восточной стороне дома, сажусь. Откидываюсь на спинку. Закрываю глаза и пытаюсь расслабиться, а главное — ни о чем не думать.

Получается плохо.

Итак, что мы имеем?

Версию о том, что секс может оказаться адекватной заменой столь эфемерной субстанции, как любовь, придется, пожалуй, признать несостоятельной и окончательно опровергнутой опытным путем. Шесть недель почти ежедневных экспериментов — достаточный срок, чтобы убедиться: просто поцелуи, даже самые глубокие и умелые, не годятся, иначе Ррист давно бы очеловечился. И не только поцелуи, все остальное тоже. Сегодняшний день не в счет, обычно Лия старается на совесть.

Дед был прав, человечьи самочки действительно куда более приручаемы и послушны. Алек был досадной ошибкой, в первый раз мне просто не повезло. Окажись он тоже самочкой — возможно, я разобрался бы с этой хнеровой человечьей магией еще тогда, восемь лет назад. А может быть и нет — я тогда был молод, наивен и попросту глуп, торопился и даже не думал вести лабораторный журнал, без которого невозможно нормальное планирование и коррекция экспериментов. Теперь я умнее и опытнее. Теперь я знаю, чего хочу. И одну за одной проверяю возможности добиться желаемого. Проверяю, испытываю со всех сторон — и отбрасываю как неработающую. Пока.

Первое — конечно же, сам поцелуй.

Вид, форма, классификация. Глубина, продолжительность, наличие или отсутствие ответной реакции. Планомерно и последовательно нами были проверены все виды поцелуев, даже те, которые в народе стыдливо именуют «эльфийскими» — ох уж эти эльфы, они такие выдумщики!

Не сработало. Как и следовало ожидать. Нельзя надеяться на столь эфемерные и не поддающиеся точному анализу субстанции как так называемый любовный ток или уровень эмоциональных вибраций тонкого тела. Фиксация в пределах плюс-минус двести единиц. Какая уж тут точность! Что ж, было бы глупо сидеть у моря и ждать милости от природы, а тем более от людей. Дело просвещенного ума вырвать их силой — ну хотя бы силой той же науки.

К примеру, при помощи окситоцина…