Помоги проекту - поделись книгой:
— На втором участке поют? — спрашивал отец.
— Поют, — отвечал сын.
— А в Зареченском бору?
— И там поют.
— На четвертом участке как?
— Штук пять есть. Там молчуны больше, должно, молодые.
— Куда же идти-то?
Михайла помолчал, обдумывая, потом наклонился к отцу и негромко, точно боясь, что его подслушает кто-то посторонний, сказал:
— Лучше всего за Мокрой балкой.
— А дорога как?
— У Пьяного брода плоха, а так ничего. — Михайла посмотрел на мои сапоги: — В его сапогах пройти можно… За Мокрой балкой лучше всего.
— Года два, нет, пожалуй, три я там не был. Не знаю, как сейчас, а раньше тока непомерные были… Ну, значит, туда и порешим… А сейчас, друг, ложись спать. Разбужу тебя ополночь. Отдыхай.
Уложили меня в сторожке на соломе, поверх которой разостлали овчинный тулуп. Я долго не мог заснуть, думал о предстоящей охоте. Закрыв глаза, видел корявую ветку сосны и на ней огромную лесную птицу — знакомую с детства картинку, навсегда врезавшуюся в память.
Незаметно явь перешла в сон, и показалось: только что я заснул — кто-то начал трясти меня за плечо. Открыв глаза, увидал Ивана Захаровича.
— Время… Вставай…
В небе за прозрачными облачками тускло светила мутно-желтая, с отбитым краем луна. Под луной темнели лохматые шапки сосен. Лес и небо были похожи на картину, нарисованную лилово-серыми, выцветшими от времени красками.
Иван Захарович неторопливо шагал по мягкой весенней земле. Я шел рядом с ним, возбужденный предстоящей охотой и счастливый тем, что нахожусь вблизи от лесной тайны, с детства пленившей меня. Еще не совсем прошла моя дрема, она туманила сознание, и все вокруг казалось необыкновенным: и тишина, и тусклые краски, и влажные лесные запахи.
— А приходилось ли тебе за глухарями ходить? — спросил Хомутов.
— Нет, не приходилось, — откровенно сознался я.
— Ну так слушай, что я тебе скажу. — Иван Захарович помолчал, точно профессор перед началом лекции. — Подходить к глухарю надо под песню. Это всем известно. А как подходить?.. Ага!.. Вот то-то и оно. Кто не слыхал, как глухарь поет, тот не подойдет, хоть и знает, что под песню подходить надо… Сначала он защелкает: щелк — и молчит, щелк — и молчит. В это время он ох как чуток! Смотрит зорко: нет ли опасности? Потом: щелк-щелк-щелк — и начнет дробь выбивать. А под конец заскрежещет: ччшшш, ччшшши, ровно ножом по сковороде. Когда начнет глухарь щелкать — замри. Когда начнет дробь выбивать — делай быстро шага два-три… И опять замри. Замри до конца песни… А подбирайся к нему не как попало, а с умом: сначала оглядись. Вот тут — кустик, тут — деревцо. Прячься за ними. Раз-раз — и за кустик, раз-раз — и за деревцо. Между песнями глухарь чутко слушает и зорко смотрит. Увидит тебя и подумает: «Что такое? Раньше тут этого не было». Ну, тут не шелохнись. В воду попадешь, на одной ноге стоишь, другую не успел приставить — все равно замри. Шелохнешься или прутик под ногой щелкнет — только ты глухаря и видел. Понял?
— Понял.
— Ну то-то… Я тебя сначала сам поведу, иди за мной след в след. А потом одного пущу… Вот сейчас Пьяный брод будет, а за ним до самого тока дорога сухая.
Под ногами зачавкала грязь, дорога спускалась вниз, в темень хвойного леса. Впереди деревья расступились, и между ними в бледном лунном свете заблестела вода. Иван Захарович поднял на берегу брода березовый кол и вошел в воду, ощупывая колом впереди себя дно. Он шел осторожно и медленно, иногда поворачивал вправо, влево, возвращался назад, будто шел по запутанной тропе. Я двигался за ним. Вода доходила до колен. Из воды вылезали большие кочки, кое-где поднимались тоненькие белые стволы березок. В одном месте Хомутов сорвался с кочки и с неожиданной быстротой и ловкостью ухватился за березку.
— Чуть было не ухнул!.. Ты вот здесь обходи, здесь мельче. — Он потыкал колом в воду. — Сейчас перейдем.
На противоположном берегу белели пласты снега. Скоро мы добрались до них. Снег захрустел под ногами, как мелко накрошенный сахар.
— Балку мы обойдем и сразу на место выйдем.
С километр шли узкой просекой, по влажным и мягким мхам, потом свернули с просеки и, пройдя шагов двести, остановились. Иван Захарович погрозил пальцем:
— Стой тихо. Здесь будем ждать.
Туман гуще накрыл землю, в тумане тонули стволы сосен. Луна тусклым пятном багровела в хвое.
Сзади кто-то громко захохотал и, как будто отбежав, спрятался в кустах и замолчал. Я изумленно посмотрел на Хомутова. Он чуть слышно произнес:
— Белая куропатка.
И опять тишина, и опять засмеялась куропатка.
Иван Захарович стоял, склонив набок голову и чутко слушал. Я так же напрягал слух, но, кроме смеха белой куропатки, не улавливал никаких звуков.
На востоке чуть заметно посветлело небо.
Неожиданно Хомутов схватил меня за руку и показал пальцем в лес. Я посмотрел, куда он указывал, послушал, но ничего не увидал и не услышал.
Вплотную пододвинувшись ко мне, лесник зашептал:
— Заиграл… Сейчас пойдем. Ты — за мной, след в след.
Руки крепче сжали ружье, торопливее застучало сердце.
Лесник стоял, слегка наклонившись вперед, и вдруг быстро сделал три шага и замер. Я так же три раза шагнул, стараясь наступать на то место, где наступал Иван Захарович. Он обернулся и одобрительно кивнул. Опять три шага, быстрых и ловких. Хомутов всегда казался мне неповоротливым, но сейчас он шагал с ловкостью и быстротой, изумлявшей меня.
Я не смотрел на лес, не ощущал его запахов и не слышал звуков — все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы одновременно с лесником быстро шагнуть и замереть в нужный момент. Было немного досадно: ведь я пошел на ток, чтобы видеть весенний лес, слушать его шорохи и голоса, почувствовать и разгадать его тайну.
В одном месте Хомутов задержался на несколько минут — вероятно, глухарь замолчал, — потом снова пошел.
— Чуешь?
— Нет.
Мой слух городского человека не мог уловить то, что слышал старик.
Иван Захарович укоризненно покачал головой.
Мы прошли еще шагов тридцать, и я поймал песню дремучей птицы. Она была едва слышна, эта песня, и напоминала скрип дерева под ветром.
Должно быть, по моему лицу Хомутов понял, что я услыхал глухаря, шевельнул губами:
— Теперь иди один.
И вот я один…
Тысячелетия отхлынули назад: я не городской человек, а первобытный охотник, подкрадывающийся к добыче. И в то же время между охотником каменного века и мною — огромная разница. В такие минуты у далекого моего пращура все чувства и стремления были направлены к одному: взять добычу. Для меня же добыча не самое главное, меня волнуют и мне бесконечно дороги темные шапки сосен, светлеющее небо, туман и упругое биение моего сердца. Глухаря я могу купить в городе, и это будет стоить во много раз дешевле поездки на охоту. Но вот этой красоты весеннего леса, пробуждающегося утра не купишь ни за какие деньги. Я счастлив: через несколько минут я перешагну порог, отделяющий меня от тайны, и разгадаю ее.
Глухарь поет страстно, сухо рассыпается дробь его песни, заканчиваясь скрежетанием.
Песня привела меня в болотнику. Сапоги тонут в воде. Я волнуюсь — не улетел бы глухарь, но сдерживаю себя, подхожу не торопясь, делая только по два шага.
Заметно светлеет. За соснами — желтое небо. Опоздал! Надо делать не два-три шага, а пять больших прыжков. И снова сдерживаюсь, убеждаю себя: «Спокойно… Спокойно… Не торопись…»
Глухарь где-то совсем близко. Его дробь падает на мое сердце, его скрежетание мешает мне дышать. Стою неподвижно. Под песню поворачиваю голову. Где он?
И вот я вижу его! Он ходит по суку невысокой сосенки. Он огромен и прекрасен. Мне вспомнились слова Хомутова, слышанные мною в детстве: «И вот откроется он тебе… Красота непомерная!..» И я с восторгом смотрю на эту непомерную красоту. В эти минуты мне кажется: действительно для этой красоты нет меры. И нет тайны. Все просто. Весна разогрела кровь птиц, пробудила в них жажду любви. Извечный закон земли: любовь, оплодотворение, рождение детенышей, смерть. Какая страсть в песне птицы!..
Я забываю стрелять в глухаря. Я делаю неловкое движение, щелкает под сапогом сухая веточка, и глухарь замолкает. Что делать: стрелять или дождаться новой песни?.. Все пропало. Глухарь с шумом срывается и пропадает за соснами.
Стиснув зубы, я прислоняюсь к стволу сосны. Как встретит меня Хомутов? Что он скажет? Может быть, ничего не скажет, только укоризненно посмотрит или усмехнется.
Но ведь ты видел весенний предутренний лес. Ты обонял его запахи и слушал его звуки. Ты видел серебряный туман, зеленое небо рассвета, тихие сосны и багровую луну. Ты видел глухаря, единственную птицу, оставшуюся от каменного века. Ты слышал его песню любви. Что же тебе нужно?
Постепенно успокаиваюсь и снова жадно смотрю вокруг. Палевая заря порозовела, потом начала наливаться золотом. На золотом этом фоне четко рисуются верхушки сосен. У их подножий серебряный туман превратился в сиреневый и медленно поднимается. Запахами смолы, хвои, влажной земли насыщен воздух. Глубокими вздохами пью его.
Пусть укоризненно посмотрит на меня Иван Захарович — увиданное и пережитое в эти часы для меня неизмеримо дороже убитой птицы.
Я долго стою у влажного, окрашенного заревым светом ствола. Вспомнилась открытка, в детстве пленившая меня. Сегодня, спустя много лет, исполнилась моя мечта: я любовался живой красотой глухаря, наблюдал тайну дремучего леса, видел, как ночь переливалась в утро, и вот уже всплывает солнце, разгорается день.
Как хороша весенняя земля!
Как радостно жить на этой земле!
НА МЕДВЕДЯ
Липы дышали медом, трава — полынью. Солнце горячо золотило шапку горы, полуразрушенный барак и темную стену пихт под косогором.
— Жарко, — сказал Фома, — быть дождю. — Оглядел небо. — Да, парит.
В чайнике закипела вода, брызнула из носика, зашипела на золотых углях. В жестяных кружках задымился чай. Фома отхлебнул глоток, обжегся и поставил кружку на липовый пенек.
— А я к тебе по делу пришел.
— Ну?
— Лабаз строить надо. Подглядел я — в Темном логу живет зверь.
— Большой?
— Зда-аровый… След — во, шапкой не покроешь. Нынче надо построить лабаз, а потом достану стерву и засядем. Наш будет, не уйдет. Я и топор прихватил. Попьем чайку и пойдем.
Я не выдал своей радости (это было бы не по-охотничьи), сказал равнодушно:
— Что ж, пойдем.
В медовых ветвях лип гудели пчелы. От жарко нагретой земли струились испарения; за ними колыхался косогор и темные башни пихт. Из-за зубчатой стены леса ленивой птицей выплывала туча. В ней или за ней где-то гудел гром, как будто вдалеке, сорвавшись с привязей, мчались бешеные кони, закусив удила, срывая мосты и преграды.
— Гроза идет. Не помешает?
— Ничего, в бараке укроемся, переждем.
В темной туче сверкнула молния — золотой бич, подхлестнувший коней, и еще бешенее затопал дикий небесный табун.
— Свят… свят… свят… — зашептал охотник и торопливо начал пить чай.
Туча-птица полнеба охватила своими крылами; вырастая, она менялась в цвете: из темно-свинцовой превращалась в синюю, лиловую, серую. От взмаха ее крыльев ветер зашумел по шапке горы. Низко нагнулись березы и липы. Грозно закачали своими пиками верхушки елей и пихт.
— Началось, — сказал лесник и нахлобучил на голову фуражку.
Громовой удар расколол небо, огромная трещина сверкнула на мгновение. Рухнул мост, по которому мчались кони, и полетели они в бездну, влача за собой обломки скал, бревна, железо…
— Свят… свят… свят… Вот так удар!
Крупные капли дождя защелкали по земле и крыше барака. Чаще, чаще и — вот уже стеклянной сеткой задернули небо и землю.
Мы побежали в барак.
Лес выл раненым зверем: корчились березки, наклоняясь и выпрямляясь, будто плясали, не сходя с места, дикий танец. Кони, вырвавшись из бездны, снова затопали над самой головой, и, не переставая, хлестал их сверкающий бич…
Гроза прошла быстро. Сквозь лохмотья туч выглянуло солнце, и сильнее смолой и медом запахла омытая земля.
Тропой меж серых, поросших мохом глыб песчаника спустились мы в Темный лог. Часто прыскали из-под наших ног выводки рябчиков, ныряли в густую хвою, таясь в широких рукавах елей и пихт.
По дну лога бежал ручей, звеня по камешкам и гальке; местами он скрывался в глубоких мхах, и тогда под сапогами хлюпала вода.
У ручья Фома нашел отпечатки медвежьих лап, повернулся ко мне, шепнув:
— Во, гляди… Зда-аровый…
С километр мы шли логом. Скоро лес загудел неумолчным ровным гудом, как будто вдали сыпали с горы камни и катились они, рождая смутный хаос звуков. Это шумел на Чусовой перебор.
Поделиться книгой: