Помоги проекту - поделись книгой:
Рыжая кобылка была обещана Атенаис как подарок к приближающемуся дню ее рождения. Большая лошадь для большой девочки. Давая это обещание, Конан и не подозревал, что надолго обеспечивает себе изрядную нервотрепку. Уж лучше бы было сразу подарить — на принадлежащие сестре вещи Лайне никогда не покушалась, демонстративно их не замечая. Но в том-то и дело, что Рыжая пока что Атенаис вроде как бы и не принадлежала…
— Я почти два сраных колокола каталась! По всему сраному двору! И рысью, и даже сраным галопом, вот!
Ну, это она, допустим, привирает — не настолько широк внутризамковый двор, чтобы скакать по нему галопом. Но проблема тут даже в другом…
— Иллайния?! Как можно?! Ваше величество, объясните ей, что воспитанной девочке её возраста не подобает…
Точно — проблема.
Отправлять её с прочими женщинами просто опасно — если уж даже Ингрис с ней не справляется, что говорить об остальных. Придется, похоже, брать с собой… Нергал, не к ночи будь помянут! Наверное, ее и вообще не стоило брать в эту поездку. Какой там «товар лицом» — такой товар умные купцы лицом никому заранее не показывают. Пока не связали будущего покупателя по рукам и ногам и полученные от него деньги не припрятали понадежней! Знакомить этого сорванца с потенциальными женихами и их родителями — значит, заранее похоронить любую надежду на выгодный брак.
Теперь вот — приглядывай, таскай с собой повсюду, как привязанную к седлу собачонку, на Аорха перед собой сажай — не на пони же ей весь день трястись?.. И как бы теперь так извернуться, чтобы не выглядело это капитуляцией?..
Стоп. Ей самой-то ведь наверняка такая идея очень даже понравится! Тогда почему бы не сделать это условием сделки? Она очень серьезно относится к данному слову, никогда его не нарушит, как бы ни подначивали, несмотря на то, что такая пигалица… Только что бы такое у нее попросить — не слишком обременительное, но в то же время и достаточно важное, чтобы она не заподозрила подвоха?
Внезапно у Конана перехватило дыхание — он понял,
— Хочешь поехать не в карете, вместе с остальными женщинами, а со мной? — спросил он деланно-нейтральным тоном. И вкрадчиво добавил — Верхом?..
— Ваш-ш-ше велисес-с-с-ство! — Баронесса Ользе, кажется, потеряла дар речи и только возмущенно забулькала.
Лайне же восторженно растопырила глазенки и быстро-быстро закивала, боясь неосторожным писком спугнуть нежданную удачу. Конан придал своему лицу достаточную степень задумчивого скепсиса, чтобы она не расслаблялась заранее.
— Ну, я полагаю, что мог бы тебе это позволить… С одним условием. С того момента, как мы прибудем в Шем, и до самого окончания праздников ты будешь вести себя прилично и одеваться так, как подобает дочери короля. Короче, во всем брать пример со старшей сестры. Договорились?
Личико Лайне страдальчески вытянулось — такого подвоха она не ожидала. Она моргнула, сморщилась, пошевелила губами. Конан запаниковал — похоже, упоминанием о старшей сестре он перегнул палку, надо что-то срочно…
— Никаких украденных кинжалов, никаких драк, никакой стрельбы — до самого конца первой осенней луны, — сказал он решительно и быстро добавил, пока она не успела разразиться возмущенным воплем. — А потом я подарю тебе свой арбалет. Идет?
Он так и знал, что арбалет подействует — при звуках этого волшебного слова личико Лайне самым чудесным образом разгладилось и просияло искренним восторгом и смирением.
— Да!!! — восторженно выдохнула она, — Тот, который с бронзовой отделкой! У него самая высокая кучность, мне Паллантид показывал…
У кузнецов есть хорошая поговорка — куй железо, не отходя от горна. Конан придал себе еще более грозный и неуступчивый вид:
— Но ты поняла? Вести себя прилично! Иначе — никаких арбалетов!
Лайне скривилась. Сказала уже куда менее восторженно:
— Поняла.
— Слово?
— Слово. — Она вздохнула печально, но тут же снова расплылась в довольной улыбке. — Зато — арбалет. И — целый день верхом. На Рыжей! Идет? — она мстительно сверкнула глазенками. Наступил черед Конана скривиться.
— Идёт.
На Рыжей весь день — это, допустим, вряд ли. Целый день верхом она и на Толстячке не продержится. Но пусть какое-то время повыделывается, воображая себя взрослой и самостоятельной, устанет как следует, а потом отоспится на Громе, его спина и не такую тяжесть выдерживала, в присутствии хозяина он против второго седока возражать не станет.
Странности начались еще на границе.
Гонец не обманул — эскорт прибыл к воротам Малого Форта точно в срок. Только вот вместе с десятком в пух и перья расфуфыренных стражников позёвывающий после почти бессонной ночи Конан обнаружил во дворе странное сооружение на колесах, запряженное парочкой лошадей в сбруе, изукрашенной сверх всякой меры. Золотые и серебряные пряжки, цветные ленты и живые цветы были не только густо вплетены в гривы, хвосты и упряжь несчастных животных, но и почти что сплошь покрывали невероятно вычурную карету, оказавшуюся личным презентом от короля Зиллаха великому королю Конану.
Не успел Конан фыркнуть и объяснить, что вообще-то карета у его свиты уже имеется — вот сейчас запрягают! — как два дюжих стражника из выделенного Зиллахом эскорта аккуратненько подхватили его под локоточки и помогли взобраться по высоким ступенькам, сопровождая каждое движение вежливым: «осторожно, ваше величество, здесь ступенечка… внимание, порожек… не соизволит ли ваше величество поставить свою ножку на эту приступочку? Не будет ли угодно вашему величеству с удобством расположиться на этих вот подушках? И не соблаговолит ли ваше величество вытянуть ножки сюда — так вашему величеству будет куда удобнее».
Величество настолько растерялось, что соизволило и даже соблаговолило. Хорошо еще, что с утра он, желая показать достойный подражания пример Лайне, и сам оделся подобающе. И даже так не любимый им берет с вышитой золотом пятизубой короной нахлобучил, и цепь с королевской печатью — на самом видном месте поперек живота. А то был бы он хорош на этих шелковых мягчайших подушках в своих любимых затрапезных кожаных штанах и давно не стираной рубахе! Позорище.
А подушек, кстати, что-то многовато накидали, словно в любовное гнездышко высокородной жрицы Дэркето попал. Они что в этой повозке перевозить намерены — монаршью особу или корзину тухлых яиц?!
Конан на какое-то время впал в несвойственную ему растерянность, не понимая толком, чего же ему больше хочется — злиться или смеяться. Правда, успел подозвать Стекса и распорядиться насчет Аорха — все равно ведь никого другого зверюга к себе не подпустит.
Жаль, конечно, что не удастся самолично присмотреть за Лайне, но от неё сегодня вроде бы сюрпризов ожидать рановато — умаявшаяся вчера, она, скорее всего, сегодня весь день будет необычайно тиха и послушна. Нет, никаких сюрпризов от младшенькой Конан не ждал. И оказался прав.
Сюрпризы поджидали в дороге.
Причем с той стороны, о которой Конан менее всего был склонен и думать.
Нет, он, конечно же, предполагал, что езда в карете несколько более медленна, чем верхом, к тому же на свежих застоявшихся лошадях, но чтобы настолько!..
Сначала он думал, что так медленно кавалькада передвигается из-за тесноты улочек окружившего Малый Форт городка. Но скорость не увеличилась и тогда, когда вместо дробного перестука мостовой под колесами кареты запылила просёлочная дорога. Столь неспешный аллюр, более подходящий похоронной процессии, задавали разряженные местные стражники, неторопливо ехавшие во главе. И, похоже, они вовсе не собирались понукать лошадей. Наоборот — придерживали, если те вдруг сами по себе слегка убыстряли шаг.
Какое-то время Конан разглядывал в окошко медленно уплывающие назад окрестности, а потом подозвал Стекса — благо тот ехал рядом с каретой. И попросил его узнать причину такой скорости, достойной разве что престарелых виноградных улиток. Обрадованный Стекс, которого и самого подобная медлительность раздражала, ускакал вперед, но очень быстро вернулся, крайне раздосадованный.
Стражники утверждали, что увеличить скорость передвижения никак не возможно, у них личный приказ начальника Асгалунской стражи — ограничиваться медленной рысью, чуть ли не шагом, для пущей сохранности в полном здравии особы великого короля аквилонского.
Конан с досады сплюнул в окно — не на шелковые же подушки плевать? Двадцать зим назад он послал бы всех куда подальше, вытряхнул бы возничего прямо в дорожную пыль и, заняв его место, показал бы этим изнеженным шемитским горе-стражникам настоящую скачку.
И, скорее всего, загнал бы непривычных к подобному обращению лошадей. Или карету разбил, что было бы вообще вопиющей неблагодарностью — она наверняка немалых денег стоит, вон, даже золотого аквилонского льва на дверцу приколотили, старались угодить великому королю.
Нет уж!
Не стоит лишний раз подтверждать свою и без того достаточно варварскую репутацию.
Конан поудобнее устроился в мягких подушках, закрыл глаза. И не заметил, как задремал. Что было вовсе не мудрено — всю ночь он пьянствовал с офицерами Малого Форта, среди которых у Конана неожиданно обнаружился старинный друг, знакомый по славным шадизарским временам, они вместе тогда по окрестностям безобразничали.
Надо же, как тесен мир! Не выпить за подобную встречу было бы крайне нехорошей приметой. А зачем нам плохие предзнаменования в самом начале пути? Вот они и выпили. А потом еще выпили — уже за будущие встречи. И еще. А потом пели песни. А уже совсем потом кто-то из молодых офицеров затеял состязание на мечах — тут уж и Конан не утерпел. Хорошо, короче, погуляли. Душевно. До сих пор в голове гудит и плечи ноют — еще бы! Помаши-ка почти что три колокола подряд огромным двуручником, сразу от пятерых отмахиваясь! Как после такого не заснуть на непривычно мягких шелковых подушках под мерное поскрипывание деревянных колес непривычно благоустроенной кареты?..
И вот там-то, на самой грани яви и сна, и посетила его впервые эта странная мысль.
«За кого они меня принимают?..»
Глава 3
Утомленный бессонной ночью и укачанный мерным неторопливым движением, он не видел, как в неплотно затянутое шторкой окошко королевской повозки заглянул один из стражников-шемитов, присланных в составе эскорта. Стражник довольно долго ехал рядом с каретой, посматривая на спящего короля. Конан спал на спине, закрыв лицо беретом с вышитой золотой короной. Только торчала из-под берета в затянутый шелком потолок коротко подстриженная седая борода да дергался кадык на морщинистой шее.
Стражника окликнул кто-то из сородичей — довольно громко окликнул. Стражник вздрогнул и бросил вороватый взгляд внутрь кареты, словно опасаясь быть застигнутым врасплох за не слишком достойным занятием. Но король не проснулся, всхрапнул только. Стражник улыбнулся довольно и успокоенно, отъехал к своим. Улыбочка у него была кривоватой и понимающей.
Он увидел все, что хотел увидеть.
— За кого они меня принимают?!
Пришедшую вчера в полусне мысль Конан огласил уже к вечеру следующего дня, увидев паланкин. Негромко, правда, огласил, но стоявший рядом Квентий услышал, сделал большие глаза и усмехнулся в рыжие усы. Понимать своего начальника малой стражи Конан давно уже научился без лишних слов. Вот и сейчас было ясно, что Квентий советует во всем подчиняться местному этикету — мало ли какие изменения у них тут произошли за последнее время?
Паланкин Конану подали для того, чтобы облегчить преодоление последней сотни шагов от кареты до зала аудиенций. Конан совсем было уже собирался вспылить и как следует отдубасить носильщиков тем, что останется от паланкина после столкновения его с одной из дворцовых стен, но под осуждающим взглядом начальника малой стражи делать этого не стал. «Ты не дома, — говорил ему этот взгляд, — здесь свои правила. И, если Зиллах желает оказать своему гостю подобную честь, — верхом самой черной неблагодарности будет от оной чести отказаться». Конан буркнул себе в бороду неразборчивое, зло сощурил глаза и полез в паланкин.
Его настроение испортилось окончательно, когда несколько позже он обнаружил, что из всех присутствующих на Малой аудиенции коронованных особ подобного рода честь оказана была лишь ему одному.
Он начал догадываться.
А во время последовавшего за аудиенцией торжественного обеда догадка его получила весьма неприятное подтверждение…
— Он стар. Шестьдесят четыре зимы — возраст более чем почтенный.
Два человека стояли на верхней галерее пиршественного зала, глядя вниз. Во время торжественных официальных пиров на этой галерее располагались лучники или музыканты — в зависимости от того, с кем именно пировали хозяева замка и в чьих услугах они в данную минуту нуждались больше. Один из наблюдателей, тот, что постройнее и помоложе, был в форме стражника. Второй, более крупный и представительный — в бархатном черном плаще с капюшоном. Оба они смотрели вниз, на освещенный неверным пляшущим светом факелов пиршественный стол и сидящих за ним людей. Вернее — на одного человека.
Этот человека действительно стоил того, чтобы на него посмотреть. Он был огромен — отсюда, сверху, казалось, что он раза в два шире любого другого из сидящих в зале людей. Плечи такой ширины встретишь разве что у гнома. Да и то — не у всякого. Но человек не был гномом — если бы он дал себе труд встать, то сразу бы стало видно, что и по росту он выше любого из присутствующих. Как минимум на голову. Он возвышался над своими соседями даже сейчас, когда сидел, ссутулившись. В отличие от остальных пирующих, он был неподвижен и, казалось, спал, опустив седую бороду на мощную грудь.
— Он выглядит достаточно крепким для своих… столь преклонных лет… — С долей сомнения в голосе возразил собеседнику человек в чёрном плаще. Слово преклонных он произнес с откровенной иронией. — Не ошибись, Айзи, выдавая желаемое за действительное. Все-таки перед нами живая легенда Закатных стран. Его и раньше, случалось, недооценивали…
— Он стар! — повторил стражник по имени Айзи нетерпеливо и раздраженно. — Да, когда-то он был легендой… Но не думаю, что сейчас его стоит принимать в расчет или всерьез опасаться.
— Он сумел захватить и удержать трон великой державы — а ты утверждаешь, что его не стоит принимать всерьез?
— Тогда он был молод и силен, а сейчас стар и слаб. Даже легенды стареют. Тем более — короли. Вчера он проспал весь день в карете, я сам видел! У него почти что над ухом кричали в полный голос — а он даже не перестал храпеть! Не шевельнулся! Он старик, Закарис. Просто никчемный старик.
Тот, кого назвали Закарисом, все еще сомневаясь, качнул головой:
— Посмотри на него — он не выглядит стариком.
— Он совершенно седой! Он даже меча не носит! Да что там меч — он и сам себя по лестнице поднять не может! Ему выделили четырех носильщиков — и это внутри дворца! Может, он и не выглядит стариком, но это просто оболочка, а ведет он себя как самый настоящий старик! Капризничал всю дорогу, едем не так, еда плохая, а вчера вечером так и вообще играл с дочками в куколки, представляешь?!
Закарис в глубокой задумчивости смотрел на дремлющего за столом человека. Смотрел, почти не мигая. Складка между его бровями стала глубже — Айзи, конечно, молод и горяч, но доводы его убедительны. Лицо закутанного в черный бархат человека было мало предрасположено к созданию улыбок, как удовлетворенных, так и всех прочих. А потому осталось неподвижным — лишь дрогнул слегка левый уголок твердого рта.
— А ведь это, пожалуй, все меняет. Пожилые люди — они как дети. Их даже не надо убивать… только следует поторопиться, пока нас не опередил этот хитрозадый шушанский молокосос…
Закарис поискал глазами юного соперника и конкурента из второй — теперь уже навсегда второй! — столицы Шема. Нашел — в неприятной близости от неподвижно застывшего старика. Их разделяло всего три человека. Оставалось надеяться, что три сидящих рядом человека на королевском пиру — это всё-таки достаточная преграда, и Селиг не окажется настолько наглым, чтобы попытаться в первый же вечер охмурить беспомощного и впавшего в детство короля Аквилонии…
— Посмотри на него, — сказал Селиг, молодой король Шушана, второй — пока еще второй, но это ненадолго! — столицы Шема своему соседу и соотечественнику Рахаму. — И это — знаменитый Конан-киммериец, великий герой-варвар, победитель всего и вся?! Эта старая развалина?! Вот уж действительно, правы древние филозофусы — так и проходит земная слава…
Он обгрыз хорошо прожаренную утиную ножку, бросил кость вертящимся под столом собакам. Засмеялся недобро.
— А я-то, дурак, планы хитроумные строил, все придумывал, как бы нам половчее перетащить его на свою сторону, пока этот жирный кабан не спохватился. А все получается так просто… Великий варвар и непревзойденный воин на деле оказался пустышкой. Он ведь приехал с дочерьми, с дочерьми, понимаешь, Рахам, что это значит?! Он уязвим! Он больше не та живая легенда и беспощадная неприступность, о которой нам всем твердили! Он постарел и стал уязвим. А если воин уязвим — он заранее проиграл, понимаешь? Нам проиграл!
— Мы его убьем? — спросил Рахам просто. Он вообще был человеком очень простым и зачастую не понимал длинных и запутанных речей своего короля. Селиг подавился выпитым вином, откашлялся, прошипел:
— Ты что болтаешь?! Совсем с ума сошел?! Мы же не самоубийцы! Ты видел его Черных Драконов? Пусть сам король и слаб, но его драконы сильны по-прежнему. Нет, мы не станем даже пытаться его убивать, особенно — здесь, это пусть дядюшка-Зак убивает всех налево и направо где ни попадя, мы же будем умнее… Мы с ним подружимся! — Он хихикнул и сделал непристойный жест. Глазки его стали маслеными. — О, ты даже не представляешь, Рахам, насколько же
Конан буквально закаменел, с огромным трудом удерживая рвущуюся наружу ярость. Так его не унижали давно, а безнаказанно — так и вообще никогда! Он даже глаза закрыл, чтобы не видеть творящегося вокруг безобразия. Носильщики с паланкином и заваленная шелковыми подушками карета — это было так, мелкой неприятностью и сущим пустяком по сравнению со всем остальным.
Во-первых, всю торжественную речь Зиллаха он прослушал сидя. Когда внесенные в зал аудиенций носилки поставили на пол, Конан попытался встать из низкого и неудобного кресла и размять затекшую спину. Но смотритель королевского замка Мордохий, как-то незаметно оказавшись рядом, шепнул ему:
— Сидите-сидите, Ваше величество, вставать совершенно необязательно!
Причем таким тоном шепнул, каким сержанты обычно рявкают «Смир-р-на!» наиболее нерасторопным и тугодумным новобранцам. Конан не стал спорить и остался сидеть. И только к концу благодарственно-приветственной зиллаховской речи обнаружил с некоторым смущением, что сидел он во всем зале один — остальные стояли. Все. Даже сам Зиллах.
А в обеденном зале на деревянной скамье его поджидала подушечка.
Мягонькая такая подушечка, с пятизубой короной и вышитым золотым аквилонским львом — и когда только успели? Расторопный слуга с должным почтением ловко подсунул ее под самое королевское седалище.
Конан стерпел. Хотя зубами скрипнул так, что, казалось, на том конце стола слышно было. Но когда вместо доброго куска баранины ему подали вареные в меду фрукты с какой-то распаренной кашкой, он схватился за кубок. Вообще-то он в подобных обстоятельствах предпочел бы схватиться за меч. Но Квентий, хитрая лиса, словно заранее это паскудство предвидел и уговорил его на все время торжественных церемоний оставить оружие на попечении доверенного слуги — иначе говоря, того же Квентия. Для подчеркивания, так сказать, мирных намерений и чистоты помыслов. И во избежание всяких искушений, праздничным регламентом непредусмотренных.
Хитрый змей! Наверняка предполагал, как его короля здесь унижать будут, вот и спрятал Конановский меч заранее, надежно упаковав в собственной седельной сумке. И теперь до него не так-то легко дотянуться, до услужливо пододвинутого к самому локтю серебряного кубка дотянуться гораздо проще.
Вот за этот самый серебряный кубок Конан и схватился, потому что без изрядной дозы офирского красного или хотя бы местного розового пережить подобное издевательство был просто не в состоянии.
И тут его ожидало последнее потрясение — вместо вина в его кубок оказалось налито молоко.
Подогретое.
Сладкое.
С мёдом и даже, кажется, какими-то специями…
Вот тут-то Конан и закрыл глаза. И засопел, почти реально ощущая, что из ушей у него валит дым. У всякого терпения есть границы и пределы, за которыми следует взрыв. Сколько можно издеваться, в конце-то концов?!.
— Ваше величество?
В дверь с осторожностью просунулась голова Квентия. Одна только голова и, можно сказать, с преувеличенной осторожностью.
— Ну?!
Конан в это скверное утро и после не менее скверной трапезы менее всего был расположен выслушивать пусть и ценные, но вряд ли приятные речи своего начальника малой стражи — он только что нечаянно сломал у серебряной вилки драгоценную рукоятку из кости зверя-элефанта. И теперь пытался решить, не будет ли проще выкинуть к песьим демонам эту злосчастную вилку и употребить содержимое мисок при помощи рук и твердой хлебной корки. Вчера вечером он был так зол, что на пиру почти ничего так и не съел, и потому живот сегодня подводило весьма ощутимо. А наваленная в драгоценных мисках бурда хоть и выглядела премерзейше, но пахла вполне приемлемо и даже аппетитно, может, она и на вкус не такое уж…
— Я вам покушать принес, ваше величество! Настоящей еды! Баранина с чесноком! Половина жареной утки! И пиво!
Поделиться книгой: