Помоги проекту - поделись книгой:
— Да все бывали, — кружковцы переглянулись.
— А Елкин?
— Был, был там. И его таскали.
— Был — с обеда до ужина.
— Ну и что?
— А то, что после этого зачастил в город. И скрывает, куда ездит…
На другой день сказали Елкину, что ячейку придется распустить. Он и глазом не моргнул, но все-таки спросил:
— Может, соберемся еще?..
Скоро он исчез из поселка. Но из-за него-то и арестовали Дунина.
Дунин лишь за месяц до ареста переехал в город. В Устьеве ему уже нельзя было оставаться. Решили, что оттуда он должен поддерживать связь с заводом. В столице Дунину долго не удавалось встать на работу. Его имя оказалось в черных списках. Держали Дунина по два, по три дня на заводе, по неделе, а как только находили его имя в списках, немедленно рассчитывали. Не в силах был помочь ему и знакомый инженер, который близко стоял к партии.
Зимой Дунин без цели бродил по столице. С ним была жена. Все было продано, они начинали недоедать. Зашли в чайную согреться и закусить. По прежним временам Дунин знал, что этот дом с проходным двором.
Дунин подержал окоченевшие пальцы над расписным чайником, помедлил, прежде чем налить чаю. В чайной было тепло, играл орган. От тепла и от музыки возвращалась бодрость. Соседний стол был свободен, за него погодя сели двое. И Дунин услышал знакомый голос. Это был голос Елкина.
Они одновременно обернулись и посмотрели друг на друга.
Дунин с первого взгляда понял, в какой теперь роли Елкин. Так часто бывало. Провокатор, которого уличали, открыто переходил на службу к жандармам. Он уже ни в чем не стеснял себя.
Елкин был пьян. Из-под форменной фуражки у него спустился клок напомаженных волос. Стало понятно, что Елкин хочет мстить ему, Дунину, за прежние свои страхи, за стыд, за бегство из поселка.
Елкин громко говорил приятелю:
— Ты в бане был?
— Был.
— А я вот так и не успел.
— Почему?
— Дела много. Вот с этими… — он глазами показал на Дунина. — Недавно вот на Волгу посылали. Ловили… этих самых, — опять знак в сторону соседнего стола, — целую ночь на дереве просидел. Поймали штук двадцать вот таких, как этот господин, что рядом сидит. Всю организацию поймали. Раньше гоняли туда, куда ворон костей не заносил. А теперь посерьезнее с ними будет. Время-то военное.
Жена Дунина забеспокоилась. Она удержала мужа за руку: Дунин схватил чайник, швырнул его в голову Елкину. Елкин, бледный, отскочил в сторону. Кипяток разлился по столу.
— Двадцать человек сдал? — говорил Дунин, подступив к Елкину. — Филер, продажная душа.
Чайник упал на пол, попадали чашки, блюдечки.
— Царя тебе не надо? Войны тебе не надо? — кричал белый как мел Елкин. — Всех вас перевешаем, как собак паршивых перевешаем.
Все в чайной повскакали с мест. Хозяин метался между столами, прижимал руки к груди. Елкин понял, что сочувствия ему здесь нет ни от кого. И все-таки он кричал:
— Я тебе покажу «долой царя»! С веревкой на шее покричишь!
Но в его голосе слышалась не только ненависть. Слышалось и другое — страх перед тем, что готовится в городе, отчаянный страх за себя самого.
Их разняли. Елкин и его приятель бросились к двери.
— А теперь и ты скорей уходи, — сказали Дунину. — Хозяин за посуду не спросит.
— Ладно, ладно, чего там, — махал руками хозяин. — Только уходи поскорее!
Дунин прошел через трактирную кухню во двор. Но второй выход оказался заколоченным. Дунину пришлось вернуться. Он шепнул жене: «Ну, Катя, теперь возьмут». У ворот стоял Елкин с городовым. Попрощаться Дунину с женой не дали. Когда его уводили, он нащупал в кармане пальто две сайки, которые они купили к чаю. Жена незаметно засунула их. Он обернулся, но уже не увидел ее, а Елкин ткнул его в спину.
А когда остановился завод, арестовали на митинге и Бурова.
Вечером того дня, когда царский поезд метался от станции к станции, в поселке еще ничего определенного не знали. Правда, собирались на Новгородской площади возле завода, но, собираясь, ловили считанные минуты — те минуты, когда с завода звонили в казачью сотню.
Слухи расползались по поселку, уже не такие, как прежде, а гораздо острее, от которых дух захватывало. Дома никому не сиделось, хотя и знали, что могут нагрянуть казаки. На площади оставались долго, а цокота подков не было слышно. Стояли небольшими группами устьевцы, знавшие друг друга по цеху или не знавшие вовсе, и вели негромкий разговор. Все были возбуждены ожиданием перемен, которые (не знали, а чувствовали) неминуемо должны были свершиться.
Федор Воробьев понимал, что Бурову и Дунину удалось бы сейчас объединить эти группы в одну силу. А он, что он сумеет сделать?
Федор Воробьев наскоро совещался с молодыми товарищами.
— Надо с народом говорить, — повторял он, — а какой я оратор! Надо говорить о самом важном. Что там Дружкин говорил?
Дружкина часто видели со студентом Козловским.
— Что генералы на фронте плохие:
— А к чему это он?
— Ну, понятно, дядя Федя. Раз плохие, так плохие. Слишком много народа кладут.
— Не до конца вы поняли, ребята. Выходит, что он против плохих генералов, но за войну. А мы? Надо отвечать Дружкину. Родион ответил бы, Филипп тоже.
Он припоминал все то, чему его с конца прошлого года учил Буров. Вспомнил он листовку, про которую Родион говорил, что она написана в Швейцарии замечательным человеком. Как били в сердце эти слова о войне! В сердце каждого простого человека откликнутся они.
— Дядя Федя, ты все-таки зря не рискуй, — советовал Волчок, — закутайся башлыком. Так и говори. Дай-ка я тебе помогу.
— Осторожный ты стал. — Шутить Воробьеву было непривычно. — Боишься один остаться. Так, что ли? Ты тогда держись, парень.
— Ну, не кутайся. — Волчок по-мальчишески обиделся.
— Нет, ты дело, дело сказал. Слушаю, молодой товарищ.
Волчок заботливо повязал ему башлык. Воробьев полез на бочку.
— Товарищи устьевцы, — начал он громким, резким голосом. — Есть ли здесь хоть один дом, который не страдал бы от войны? Есть ли по всей стране хоть одна такая хижина? Нет, Дружкин, мы враги твоей войне. Не за что нам воевать.
На площади темнело. Никогда на ней не было так много народу и никогда не было так тихо. Воробьев порывисто поворачивался в разные стороны. У него срывался голос. Руками он делал торопливые и резкие движения, словно опасался, что не успеет высказать все, что из проулка покажется казачья сотня и тогда надо будет спрыгнуть с бочки и нырнуть в толпу. Он передавал людям то, что вычитал в листовке, пришедшей тайно из Швейцарии. Слова были такие непривычные, что одобрение люди выражали вполголоса. Но Воробьев слышал эти возгласы, только не различал лиц потому, что на площади было почти темно.
— Верно, нет такого дома.
— Человека такого нет!
— Да кто это говорит?
Воробьев окончил.
Дружкин, который так и не стал близок ни Воробьеву, ни его друзьям, признавался потому, что и он был взволнован этой речью.
К бочке подошел кто-то другой, поднялся на нее и сделал рукой знак, что хочет говорить.
Люди, стоявшие возле бочки, обомлели.
— Ты? Никаноров?
Да, это был старший махальный Никаноров. И он почуял, что все меняется в стране. И ему не сиделось дома. Весь день он ходил по поселку, потом поспешил на станцию, чтобы что-нибудь разузнать. Из города проходил на Бологое запоздавший поезд. Останавливаться ему здесь не полагалось, но семафор держали закрытым. В окне паровозной будки Никаноров увидел лицо знакомого машиниста. Тот поманил его к себе. Никаноров ухватился за поручню, а машинист совершенно спокойно сказал сверху:
— Плохо с Николкой!
— Всамделишно? Убили? Когда? — сдавленным шепотом спросил Никаноров.
— Смешнее чем убили. Не пропускают в Питер царский поезд. Никуда его не принимают.
— Да ты верно? — Никаноров все еще говорил шепотом. — Это же, брат, такое…
— Чего вернее. Движенцы говорили. Заперли поезд, как в мышеловке. Мечется по дорогам. Пока ты у ворот шагал, Николку-то и скантовали.
Машинист увидел, что семафор открыли, дал протяжный гудок, повернулся к помощнику.
— Постой! — заорал Никаноров во всю глотку, повиснув на поручнях. — Досказывай!
— Только это и знаю. Сходи!
Никаноров спрыгнул, поднял упавшую шапку, поезд тронулся.
«Вот не удержали же, — с тяжелой злобой подумал Никаноров. — Давно понимать надо было, что так не удержат. Куда же смотрели. Вокруг все трещало, со всех сторон видать было, а они прохлаждались…»
В раздумье он постоял на станции.
Внешне все было в порядке — и дежурный расхаживал в красной фуражке, и телеграфист стучал свое за окном, и жандарм еще дежурил. Но ничему уже не верил старший махальный. Угрюмо побрел он на площадь. Человек от природы неглупый, он понимал, что теперь уже этих людей не загонишь назад, как бывало. И потому Никаноров с решительным видом полез на бочку, с которой после Воробьева говорили другие, но как-то нерешительно.
— Чего ж ты скажешь? — кричали ему. — То молчал, как статуй каменный, то вдруг в ораторы…
— А вот послушай.
И говорил Никаноров про царя — говорил так, что не уцелеть Никанорову в махальных, если уцелеет царь. Говорил, что теперь, в самый раз нужен такой царь, как Петр Первый, что без такого не обойтись России. Кто, к примеру, Устьевский завод поставил? Петр Первый.
— А в Галерной гавани евоные амбары стоят по сей день — кладка четыре с половиной кирпича, еще тыщу лет простоят. Вот мало теперь хлеба выдают. Это в России да хлеба не взять! Петр мог взять.
— Почему Петр? Зачем о Петре? — кричали Никанорову. — Ты яснее!
— Зачем я о Петре? А затем, что крепкий он был. Кулак у него был — во! Все мог сломить.
— А кулак на кого? На нас? Вот чего тебе хочется. Ну погоди, махальный…
Никаноров испугался.
— Брось! — кричали ему. — Не в царях спасение.
— Я не об том, постойте! Не на вас кулак. А министры плохие. На них кулак. У нынешнего он куда слабже. Всегда оно так — что у царей, что у купцов. Первый — полный хозяин, все видит, а наследники вниз да вниз, до самого дна. Петра-то, конечно, теперь нет… Так другого найти надо. Уж это обязательно!
И Никаноров соглашался поставить в цари двоюродного дядю нынешнего царя, великого князя Николая Николаевича.
— Без хозяина пропадете! — кричал он в ответ на возгласы.
Рассмешил Никаноров народ в тревожный этот вечер. Смеясь, его тащили с бочки.
— Тебя поставим в цари! Пойдешь? Медаль дадим оловянную во все твое седло. Шут гороховый.
Так и не зацокали в тот вечер подковы в соседней улице. Сотня оставалась в казармах. Командиру стало известно о том, что произошло с царским поездом.
Ранним утром Бурова вывели из решетчатого вагона на вокзале в столице. У боковых ворот ждала грязная, облезлая жандармская карета. Сколько в этих каретах, которые прохожие провожали долгим сочувственным взглядом, перевезли таких людей, как Родион!
В ней было темно и душно, как в тесном ящике, пахло лежалой сбруей. Родион приподнял занавеску, чтобы поглядеть, куда его везут. Жандарм недовольно засопел, но ничего не сказал. Буров удивился: прежде жандарм грубо отдернул бы его руку от занавески или прикрикнул бы. Буров снова приподнял занавеску. Он сразу повеселел. По опыту своих прошлых арестов Родион знал, как важно в тюрьме для человека настоять на своем, хотя бы в мелочи, как это прибавляет ему уверенности.
На улицах было пусто. Проходили наряды городовых. Неподвижно и молча стояли на снегу выгнанные спозаранку из казармы запасные солдаты пожилых годов. Догорали ночные костры. И возле каждой булочной жались к стене длиннейшие очереди, — в них почти сплошь женщины.
Карета повернула в сторону канала. Здесь стояли заводы. Родиону хотелось узнать, бастуют они еще или нет. Он наполовину отдернул занавеску — жандарм и сейчас ничего не сказал. Завод Сан-Галли, мельница, лесопильный завод. Ворота заперты наглухо, как по воскресеньям. У ворот черные шинели городовых. Все стало понятно.
— Арестованный, не полагается, ведь знаете, — жандарм подал наконец голос.
— Откуда же я знаю? — Родион тотчас начал разговор.
— Видно, что вы не впервой.
— Много теперь возите?
— Хватает… И разговаривать тоже не полагается.
Разговор прекратился. Но Родиону было достаточно этого. В голосе жандарма звучала неуверенность.
Поделиться книгой: