Где живут все остальные люди.
Где живет Михаил.
Елена Евгеньевна посмотрела на часы. Без двух четыре. Но все равно. Сделавшись Еленой-второй, она решительно взяла трубку и ткнула в кнопку повтора вызова.
Она уже звонила ему. Весь вечер, как только машина привезла ее с аэродрома. Елене Евгеньевне-второй стало наплевать на любые запреты, и теперь уже Елена-первая, робко сжавшись в уголке, канючила свое «а может, не надо?».
«Надо, — сказала ей Елена Евгеньевна-вторая. — Тебе тоже надо, голуба моя, не прикидывайся. И что это за синяя страна, где он шел и искал меня? Ведь это я тоже помню».
Номер Михаила длинно гудел. Один раз за сегодняшний наполненный волнениями и смутой в душе вечер ей показалось, что там ответят. Гудок оборвался на середине, и трубка цокнула, но когда она, сдерживая сердцебиение, первой произнесла: «Миша. Миша, это я», — длинные гудки продолжились, далекие. Она угодила не туда, и в этом «не туда» просто стоял номероопределитель. Кому она оставила память по себе? Поняв это, она в сердцах бросила трубку и вновь принялась смотреть все информационные программы подряд.
Елена Евгеньевна потихоньку приходила в ярость. Где его носит? Бабник. Кобель. Дон Жуан чертов. Кобель, кобель, кобель! Все они такие. Скотина.
«Что ты бесишься? — услыхала она в себе голос Елены Евгеньевны-первой, которая, когда хотела, могла быть на редкость рассудительной. — Кто он тебе? Случайный мужик. Ты ему? Случайная, на ночь, бабенка. Убежала в третьем часу, до утра побыть не соизволила. Он тебе ничем не обязан. И ведь тебе сейчас даже не секса хочется, а просто чтобы он был рядом. У ноги. Ведь так?»
«Да, так, — ответила Елена-вторая. — Он мой и больше ничей. И если я захочу, мне его доставят, как миленького, никуда не денется. Стоит только сказать Андрею. Теперь они обязаны со мной считаться совсем не так, как раньше. А он — мой. Я так хочу».
Елена Евгеньевна резким движением загнала штору в угол. Ярость переполняла ее, теснила грудь, прерывала дыхание.
На ночной проезд вывернул из-под моста одинокий автомобиль, и Елена Евгеньевна позволила себе такое, чего не позволяла никогда. Она нарушила дисциплину.
«Это Андрей виноват, — подумала она вторым планом, — нечего было давать мне отпускать себя. Вообще ничего не надо было начинать. Теперь — смотрите сами».
Тонким лучиком она пощекотала проходящую под окнами «Волгу», и двигатель машины заглох, потому что прервалась цепь зажигания. Елена Евгеньевна не отпускала лучик, и теперь двигатель заведется, только если она захочет.
Следом она послала тончайший намек на энергию, самые слабые, какие только смогла выпустить из себя колебания. Они скользнули по лучику, как кольца серсо по деревянной рапире.
Сидящим в машине сейчас должно показаться, что они попали в финскую баню. Четвертый вариант. Активная органика.
Елена Евгеньевна испытывала удовольствие сродни сексуальному. Сейчас она чуть-чуть пошире раскроет поток…
Елена Евгеньевна-первая ахнула, хлестнула по щекам Елену-вторую и едва-едва успела, заметив, как изо всех четырех дверей вставшей «Волги», выпрыгнули по сторонам четверо мужчин, — еле успела перевести взгляд со всем, что он нес, на светофор на углу. И даже зажмурилась от страха.
Бахнуло, прозвенели осколки. Сквозь щелочку Елена Евгеньевна увидела фонтан искр, как из фильмов про металлургов. Раздался шум, будто бы от опрокинутого на асфальт бака с водой.
Это обрушились вниз сто литров расплавленного металла.
— Что же я наделала! Что наделала! — сжимая щеки, твердила Елена Евгеньевна, не находя себе места в темной квартире.
За окном постепенно гасло зарево. Через несколько минут послышались пожарные сирены.
— Ох, что я наделала!
Глава 25
«У-у, с-су!..»
Михаил дернулся, боднул головой стойку «Чероки».
— Вы стонали во сне, шеф, но я не решился будить. Снилось что-нибудь?
— Да уж снилось. — Михаил всухую сглотнул, полез за сиденье, где была бутыль с водой.
Они ехали берегом озера, которое стояло тихо, как в миске, и было розовое от рассвета. Одна за другой гасли звезды, а за лесом на востоке небо золотилось по синеве. Там вставало солнце. — Денек сегодня будет… — мечтательно завел тезка-Мишка.
— …только вешаться, — закончил за него Михаил. -
Что наши приятели?
— Минут двадцать не вижу, а так все время за нами шли. Оберегали или как уж.
Михаил еще отпил из бутыли, прикрыл глаза. Текст был тут, и схема подъезда была тут. «ОНА назвала меня молодцом, — подумал он. — Сегодня впервые».
Это было невыразимо приятно. Сладкая истома пробежала от загривка до крестца.
Тем сильнее он насупился внешне. Хорошо бы искупаться, если душа нет. Хотел уж дать команду, но передумал. Надо скорее закончить здесь и домой.
Вдруг остро захотелось увидеть лицо Елены Евгеньевны, Безотносительно к последним событиям. Ведь он ее искал в синей долине, где от предметов падает по две тени. Искал среди других теней.
И не нашел.
— Как примерно на эту самую стрелку выезжать, я знаю, а дальше…
— А дальше знаю я, — отрезал Михаил. Ему стало не до разговоров. — Сколько нам еще?
— Километров тридцать, по-моему. Я тут останавливался, карту смотрел. Как раз, когда эти отстали. — Тезка-Мишка понял настроение Михаила и тоже примолк.
Сообразуясь с указаниями плана, который читал, то и дело прижмуривая веки, Михаил заставил тезку-Мишку проехать еще несколько деревень и довольно крупный поселок.
Всюду жизнь просыпалась. Хозяйки выпускали птицу, шли к колодцам за водой. Мужики, выйдя с задних сторон примыкающих к озеру усадеб, возились с лодками, выносили к ним подвесные моторы, припрятанные на ночь в домах и сараюшках.
Взошло солнце, и небо стало быстро терять все цвета, кроме белого.
Михаил еще раз сверился с огненной картой.
— Вот здесь должен быть поворот. Вот, видишь? Приученный не удивляться, тезка-Мишка послушно свернул с шоссе на грунтовку, уходящую в лес. «Чероки» начало покачивать и раз-другой кинуло на рытвине.
— На бэтээрах они тут ездят…
— Они тут и не ездят вовсе, — ответил Михаил, упираясь в панель перед собой. — Автобус привозит партию отдыхающих к тому асфальтовому пятачку, видел? А оттуда они шлепают пешочком, а вещи идут водой, катером. Он же их и везет. — Михаил сказал и осекся.
«Откуда я знаю, что происходит именно так? Откуда я знаю, что вещи идут водой и везет их именно он, тот, ради которого Сила послала меня сюда? Ведь ничего этого не было ни в той «рассказке», ни в «информашке», которая пришла только что. Выходит, я начинаю угадывать сам, без подсказки? Я учусь».
Он ни минуты не сомневался, что его догадки верны. Волна приятной теплоты опять обволокла его, щекотно прошлась по затылку. «Личное: молодец». Ему с новым нетерпением захотелось увидеть Елену. Руки и губы вспомнили плотное гладкое тело.
«Не просто увидеть», — подумал он, чувствуя напрягшуюся горячую плоть. Он даже стянул через голову ветровку, оставшись в белой сорочке, и положил куртку на колени, чтобы прикрыться. Брюки вспухли, стало неудобно перед тезкой-Мишкой.
— Неплохо было бы и нам двинуть водой, — тем временем недовольно бурчал тот, уводя «Чероки» от следующих дорожных ям. — Встали бы на том берегу, нашли моторку… Да и быстрее насколько.
— Нет. Петька на том и прокололся. Рванул через озеро, а на воде, сам понимаешь, все и видно и слышно.
Михаил чувствовал, что полоса озарений продолжается.
— Он Петьку встретил и убрал. Без шума, как он это умеет. Он это очень хорошо умеет.
— Про Петьку — точно, шеф?
Михаил подумал, спросил себя, свое новое знание.
— Точно.
— Ладно. — Мишка приспустил стекло пониже, сплюнул в окошко. — Ладно, шеф, учтем.
— Ты не забывай, что я тебе сказал. О том, что делаем и как.
— Я помню. Делайте свое дело, шеф. Вы сделаете свое, а я уж потом — свое.
— Что-то разошелся ты в последнее время.
— А дела-то какие пошли, шеф? Дела пошли какие? «Вот это точно, — подумал Михаил, — дела пошли невиданные».
«Чероки» перевалил корявую бровку, скатился к двум черным от времени елям, от которых начинались совсем уж разбитые колеи.
— Здесь встанешь. Будешь ждать. Если через два часа не приду — пойдешь следом.
— Так вы ж по-другому намечали.
— План поменялся. Ты разве не привык еще, что мои планы меняются постоянно и в любой момент?
— Э, шеф, так не делается. Хотя, конечно, воля ваша. В каком вы направлении? И мне куда, в случае чего?
— Вот дорога. Прямо в ворота этого самого «Наутилуса» и упирается через три километра. — Михаил поколебался, но сказал: — Цель — рабочий на этой базе, он же сторож зимой. Но ты идешь, только если я не являюсь к половине девятого, понял?
— Слушаюсь. — Тезка-Мишка не скрывал своего недовольства. — Возьмите хоть оружие нормальное, если он такой обученный.
— Мне оружие вообще не понадобится, — сказал Михаил, но «ПМ» все-таки взял. — И ты своей гаубицей не размахивай. Займись лучше ремонтом, стекло поставь, запасливый хозяин.
— Соображу уж, — проворчал Мишка.
— А насчет делается-не делается, так ведь мы с тобой еще живы пока, верно? Вот и дальше будем, если, как Петька, не зарываться.
Уходя по желтой от окаменевшей глины дороге, Михаил обернулся. Тезка-Мишка все глядел ему вслед, неодобрительно покачивая головой.
Решение не ломиться до самой базы на «Чероки» пришло действительно внезапно. Просто здравая мысль — с одной стороны, а с другой — ему подсказала так, а не иначе его вдруг прорезавшаяся обостренная интуиция. Ощущение не опасности даже, но какой-то непонятной, принципиально новой ситуации, куда он вот-вот готов попасть, новые отношения, в которые предстоит вступить.
Это требовало обдумывания. Это исключало спешку и нахрап.
Сильно разбитые по весне и теперь затвердевшие колеи вывели его сперва к глубокому оврагу, заваленному упавшими деревьями, чьи тела догнивали в его болотистом ложе. Затем прорезанная в лесу дорога взяла резко вверх, Михаил вышел на четырехугольник клеверного поля. Дорога вопреки здравому смыслу пересекала его грубо наискось.
Еще не настала дневная жара, но поднявшееся солнце уже пекло. Жаворонки перезванивали друг друга в вышине. Михаил перекинул ветровку через плечо, нимало не заботясь, что сзади из-за пояса торчит рукоятка пистолета.
«Я словно перерождаюсь с уходом каждого, которого ОНА называет мне, а я отыскиваю здесь. Куда они уходят? Просто в ничто? И кто же — ОНА? Откуда идут эти невероятные сбывающиеся сны? Зачем нужно то, что я делаю? Кому я так верно служу, что, наказывая за нерадение, меня готово и поощрить? Откроется ли это когда-нибудь? Ведь когда все начиналось, я был совершенно другой. Я был весь от этого мира, от мира людей
Глава 26
Сны. Все действительно началось с них. С первого, который так врезался ему в память, так дразнил, мучил непонятностью и невозможностью расшифровки, не давал думать о повседневном, жизненном, что его пришлось записать, чего Михаил никогда в жизни не делал, и только после этого впившиеся в мозг события не-яви отвязались.
«Это могло быть только одним из двух, — записал Михаил в какой-то подвернувшейся случайной тетради, которую потом потерял. — Самое удобное считать, что это действительно был лишь сон. Мой дурацкий, яркий, ни с чем ранее не сравнимый, утомительно-интересный сон. Он пришел после суматошного дня, из тех, от каких и ночью не отключаешься, изменяется только фокус и глубина. Вновь, вновь круговерть без отдыха, немая, но с угадывающимися звуками и красками.
Или это был знак.
…Лето. Конец лета или даже сентябрь. Полусельская местность, широкое довольно-таки пространство между строениями — подобие поселковой площади или большого выгона. Бурьян вокруг редких деревцев, рябинок, кажется. Люди. Группами и поодиночке. Дальние смутно, ближние отчетливей. Неприятная атмосфера мрачности, глухой злобы.
Миг — движение. Трое с приглушенным рычанием бросаются на меня. Среднего вижу наиболее отчетливо: темно-рыжий ежик, квадрат лица, нечистая рубаха под кургузым пиджачком, приземистый, но крупный. Страшным ударом открытой твердой ладони валит меня навзничь. Больно лицу и затылку, хотя земля, в общем, мягкая.
Не добивая, исчезли. Встаю. Передышка.
Следующее движение, интервал от первого невелик. Смутные группки задвигались, в ближайшей, ясной, происходит вот что: один чиркает себя по животу остро отточенной лопаткой, сквозь одежду проступает кровь. На этом — желтая клетчатая рубаха и затертые до черного мокрого блеска штаны.
Он взвизгивает и гогочет. Гогочут и остальные. Я бросаюсь, чтобы выбить лопатку из рук идиота. Отчего-то я боюсь коснуться кого-либо из них. Такие лопатки, маленькие, вроде саперных, но на длинных белых рукоятях — и у меня, и у всех них. Они начинают отбиваться от меня, звонкие удары штыком о штык словно вялые, но вот уже мне приходится уходить в оборону.
Рядом появляется друг. Пока не вижу его, но знаю — Друг. Говорит что-то: «Разве так делают?» или: «Ты не по делу, а дешевый». На его лопатке ручка подлиннее. «Вот как делают», — говорит он и начинает наносить быстрые чиркающие удары, но совсем легкие — едва режет тела нападающих.
Стоящий в центре группки постепенно заваливается, и я вижу, что это мой обидчик. Он на спине, руки раскинуты, колени задраны. «А еще у нас делают так», — и Друг с хрустом втыкает лезвие лопатки упавшему в пах с правой стороны. «Вспомни, ты тоже так умеешь».
Я тащу Друга в сторону. Мы оборачиваемся и видим ожидаемое; из разрубленной паховой артерии тела в бурьяне вырвался фонтан крови, заливая зрителей, склонившихся к лежащему. Отдельный теплый чвак попадает на меня. Говорю: «Может, все обойдется?» На что Друг молча указывает вниз.
Поделиться книгой: