Помоги проекту - поделись книгой:
Если же мы опишем общество на языке ценностей, предпочтений, ожиданий и т. п., то получим вполне определенную картину: и качественную, и количественную, — позволяющую вырабатывать и осуществлять действенную политику. Нас любят «пугать» надвигающимся на всё и вся «постмодернизмом»: утратой ценностной шкалы, отличий «хорошо» от «плохо», «надо» от «не надо». Постмодернистский мир — это миф: такого мира в реальности нет и быть не может. «Make America Great Again!» — это всё, что угодно, только не постмодерн. Это предельно ясно, лапидарно сформулированная иерархия ценностей. Там, где есть осознанные интересы и целеполагание, — там нет и быть не может никакого политического постмодерна.
Постмодернистское общество существует лишь в интеллектуальных фантазиях, в действительности такое общество просто не может возникнуть. Потому что иерархия ценностей, как и сами ценности, существует всегда: от индивида до любого сообщества индивидов. Во все времена, во всех культурах, на любых стадиях развития. Осознание ценностей и их иерархии — неотменяемый закон жизни. И если кто-то кому-то (олигархи — народу, например) внушает идею постмодернистского равноправия всего и вся, то на самом деле идёт формирование жесточайшей иерархии ценностей, желанной этому манипулятору: ценности действительно размываются внутри объекта манипуляции, водворяемого в свою социальную нишу. Поэтому постмодерн существует и демонстрирует свою эффективность — но только в качестве инструмента для разрушения ценностных матриц общественного сознания.
Сперва цели, потом — идеологии
В мире не происходит борьбы идеологий, нет противоборства «систем», мифом является и столкновение цивилизаций. Есть схватка интересов, конкуренция целей, а это — противоборство ценностей. И ценности, и интересы лежат в экономической и духовной (в широком смысле) сферах. Обретая субъектность, они обзаводятся оружием: силовым и интеллектуальным. Последнее часто предстаёт в облике идеологий, вероучений, этических систем.
Существует ли акт выбора идеологии, осознанно осуществляемый индивидом? Думаю — крайне редко. Куда чаще выбирают не идеологию, а некоего лидера, которому «доверяют». В основном люди следуют своим житейским целям или подчиняются обстоятельствам, а о своей идеологической принадлежности просто не задумываются.
Нередко можно услышать: вот эта идеология — вредная, разрушительная, а вот та — правильная, созидательная. И вроде бы всё это верно говорится, да только практической пользы от такого говорения маловато. Потому что некий «господин N» хапнул в 90-е годы «Чеготоплавильный комбинат» и стал олигархом не потому, что следовал идеологическим установкам. Он хотел власти и богатства, получив их, стал заботиться о сохранении добытого. Для этого ему нужны соответствующие законы, определённым образом устроенное государство, и специально под охранение его благополучия «настроенное» население. А «настраивать» это население должным образом призваны специальные люди и институты в сфере СМИ, образования, культуры, политики. И то, что возникающее вследствие стремления к таким целям общество и государство какие-то там учёные головы назовут «либерально-демократическим» (или как-то там ещё) — дело десятое.
У населения при этом выбор невелик: то ли безропотно встраиваться в построенное олигархами общество, стараясь устроиться в нём получше, то ли бороться. Бороться можно либо за устранение «некоторых недостатков» сложившейся системы, либо за ликвидацию имеющегося и построение другого общества, в котором будут действовать другие правила.
Идеология (или её подобие) формируется вокруг какой-то вполне определённой, материальной цели. Если пришедшие к власти люди ставят своими целями личное обогащение и удержание власти, то выстраивается маскировочная дымовая завеса из лозунгов: «рыночная экономика», «конкуренция», «свобода личности»… Эта новая квази-идеология не предлагается взамен уничтожаемой коммунистической, её вообще не маркируют как идеологию. Это называют просто «нормальными», «естественными» принципами жизнеустройства, в котором есть место для любых идеологий и взглядов, — что аккуратно вписывают в Конституцию.
Такой подход — реализованный в России — оправдал себя (с точки зрения власти) полностью. Богатство перераспределено в пользу «реформаторов и их друзей», социальная активность общества надёжно регулируется, причем так, что само общество этого не чувствует и не замечает, пребывая в уверенности, что «борьба идей» и даже «проектов» продолжается… Продолжается использование весьма возвышенных слов и понятий: либерализм, консерватизм, социализм, национализм, гуманизм… Практически полезное осмысление этой словесной шелухи оказывается возможным только в рамках юмористической литературы: «В демократической России три типа реформ: экономические — когда чиновники грабят казну; социальные — когда они грабят народ; политические — когда они делят награбленное» (Михаил Задорнов.)
…И вот этот могучий корабль «Демократическая Россия» подплывает к зоне водоворота истории. Параллельными курсами туда же втягиваются ещё более могучие корабли: «Америка». «Европа» и «Китай». На каждом из них идёт подготовка к передрягам, к борьбе: к нападению и защите. Защите чего? Своих ценностей, своих «мечт».
Американская мечта
Американская мечта всколыхнула Америку, выпорхнув в разгар Великой Депрессии из трактата Джеймса Адамса «Эпос Америки»: «…американская мечта о стране, где жизнь каждого человека будет лучше, богаче и полнее, где у каждого будет возможность получить то, чего он заслуживает. Это мечта не просто об автомобиле и высокой зарплате, но о таком социальном порядке, при котором каждый мужчина и каждая женщина могут в полной мере достичь того, чего они способны достичь изначально, причём их достижения должны быть признаны другими вне зависимости от случайных обстоятельств рождения или положения в обществе».
Американская мечта выросла из глубоких корней. Поколения иммигрантов ехали в Америку за мечтой — мечтой о свободе от сословных и религиозных ограничений, мечтой о достатке как вознаграждении за собственный труд, мечтой о равенстве возможностей. Мечта — это сперва эмоция, а уж потом доктрина. Чтобы мечта заработала и стала действенной, она прошла через горнило культуры, причём культуры массовой, она вошла в лексикон политиков, она завоевала одну из самых великих вершин общественного сознания: она стала мифом! Интуитивно найденное словосочетание, вброшенное в контекст переживаний и чаяний, стало самодостаточным.
Существенной стороной мечты была и роль Америки в мире. Её важным компонентом стала доктрина Монро, возникшая на сто с лишним лет раньше самой мечты. И хотя её принципы (взаимного невмешательства стран) давно нарушены, Американская мечта продолжает нести в себе представления не только об исключительности Америки, её «незаменимости» для всего мира, но и уверенность в том, что Америка не «вмешивается в чужие дела», а несёт миру свет демократии и свободы, исправляет «плохие политические режимы», делая их «хорошими».
Американская мечта была — и всё еще остается — мощным стимулом, двигателем Америки. Её квинтэссенция: каждый может достичь успеха, если будет много и хорошо работать, развивая при этом свои личные качества, — продолжает определять настроения американского общества, несмотря на то, что уже более трети жителей США утратили веру в Американскую мечту. Её размывает видимое несоответствие реальному положению дел в стране, грубое искажение самой сути заложенных в ней идеалов, отход от традиционных американских ценностей…
И вот мы услышали: Make America Great Again!
Да — это апелляция к Американской мечте. И она вновь заработала.
Европейская мечта
У Европейской мечты нет такого письменного и эмоционального базиса, как у Американской мечты. Тем не менее, о ней можно говорить, отделяя собственно политико-экономический проект создания Европейского союза от идущего рядом с ним и даже впереди него образа целостной Европы, который несет в себе качества именно мечты. Призывам к объединению европейских государств более сотни лет. Понадобились две чудовищные войны — вдобавок к сотням бывших в Европе до того, — чтобы эту идею удалось реализовать. Понадобилось создать мощный блок социалистических стран, чтобы европейские политики обрели опору, антитезу, воспринимаемую как угрозу, против которой надо объединяться. Но все эти факторы — лишь дополнительные мотивации для политических решений. Мечта же обретала свой долгий путь в древней европейской истории, в том числе — в истории великих империй: рождавшихся, распадавшихся, вновь возникавших и опять гибнувших…
Достаточно взглянуть на карту Европы, чтобы понять: мира и взаимного уважения народов тут не было веками. Скроить столь пёстрое, разноцветное лоскутное одеяло можно было только в результате непрерывных войн друг с другом. По правде сказать, исходные условия в этом смысле Европе достались весьма сложные: десятки этносов, языков, сперва множество, а потом вроде бы одна религия, но начавшая дробиться внутри себя самой на смертельно враждующие группы. Казни, резня, войны, инквизиция и — грабежи, грабежи, грабежи… Самые влиятельные мировые идеологии, в том числе — и наиболее радикальные, человеконенавистнические, родились в Европе. Даже Американская мечта, в сущности, зародилась в Европе: иммигранты, ехавшие из Европы в Америку, мечтали о том, о чём они в Европе и мечтать не могли.
Нет ничего сложнее и трагичнее, чем европейская история. Именно поэтому Европейская мечта выстрадала стремление к единению и миру, а не к индивидуализму и конкуренции. Европейская мечта в этом смысле — антитеза Американской мечте. Если в Америке основу мечты составляют личные усилия, то в Европе приходится сперва позаботиться о создании благоприятной для этого среды обитания.
Для американцев свобода — это личная независимость. Для европейца — благоприятное взаимодействие с окружающими. Европа стремится выстроить некий мультикультурный мир, а национальный патриотизм, суверенитет — не в моде. Американцы же, напротив, демонстративно подчеркивают свою любовь к стране и патриотизм.
Трудно сказать, в какой мере нечто, называемое Европейской мечтой, пронизывает европейцев на эмоциональном уровне, придавая им силы и энтузиазм в процессе строительства «общеевропейского дома». Кажется, о таком уровне влияния мечты говорить рано. Пока можно говорить лишь о потенциальных возможностях формирования именно мечты из проекта «объединенной Европы». Если бы не порочное и саморазрушительное стремление оттяпать у бывшего Восточного блока как можно больше стран и народов ради его ослабления, а не ради собственной силы; если бы не растрата огромных ресурсов на воспитание ненависти к России, к её прошлому, настоящему и будущему, — Европейский союз мог бы стать намного более успешным проектом, где выкристаллизовалась бы и оптимистическая мечта, воодушевившая всех на движение к общей цели, а не на отторжение от «нежелательного» прошлого и «плохих» соседей.
Противоречия между Американской и Европейской мечтами очевидны. И они неизбежно приходят в столкновение. Если об экономических противоречиях, стремлении США подчинить своим интересам полумиллиардную Европу сказано и написано много, то о борьбе между такими эфемерными — по сравнению с военными базами и финансовой системой — сущностями, как «две мечты», сказано меньше. Но именно мечты придают силы, а их отсутствие — лишает сил.
Сможет ли корабль «Европа» сохранить свою целостность в грядущем водовороте, или же на поверхности реки времён останутся лишь его обломки, — покажет время. Оснований для еврооптимизма пока немного. В чём сила спасительного консерватизма, и в чём, собственно, состоит этот консерватизм, Европа — как политический субъект — не знает. Что касается европейских интеллектуалов, то они, разумеется, всё знают и всё понимают. Много их сгинуло в водоворотах истории… Остались идеи, имена, памятники — всё, что угодно, только не разумная политика. Российско-Европейский катамаран, несомненно, преодолел бы любые водовороты, вихри и штормы, но, похоже, сложиться ему — не судьба…
Китайская мечта
Как политический лозунг, Китайская мечта вошла в жизнь в 2012 году, когда Си Цзиньпин заявил, что «осуществление великого возрождения китайской нации — это величайшая мечта китайского нации начиная с Нового времени». И при этом сформулировал три её цели: превращение Китая в богатое и сильное государство, энергичное развитие китайской нации, создание счастливой жизни для народа. Распространение китайской мечты в обществе и её внедрение в сознание каждого китайца осуществляются при помощи механизмов общественного управления, отработанных Коммунистической партией Китая. Си Цзиньпин отметил три важные характеристики Китайской мечты: она принадлежит «прошлому, настоящему и будущему», «государству, нации и также каждому китайцу», «китайская мечта наша, но ещё более она принадлежит молодому поколению».
Нельзя не заметить и того, что все простые и понятные каждому китайцу лозунги воспринимаются им как свои — как то, о чём действительно все мечтают. Так что, несмотря на своеобразную форму, в которой Китайская мечта была явлена народу и миру, её содержание не слишком отличается от Американской или Европейской: те же стремления к хорошей жизни, что и у всех народов.
Непримиримых противоречий между мечтой Китайской, Европейской и Американской — нет. Это не значит, что противоречий: экономических, политических и прочих, — нет вообще. Но на уровне мечты Китайская содержит как коллективистские стремления, различимые в европейском видении, так и индивидуальный успех, мечты о богатстве — сродни американским идеалам. В основе всех трёх «мечт» отчётливо виден традиционализм — с индивидуальными, разумеется, особенностями.
Китайская мечта может претендовать и на некий если не синтез, то эмоциональный консенсус марксизма, конфуцианства и экономического либерализма. Отходя в сторону от прямой идеологической конфронтации, Китайская мечта сохраняет приверженность одновременно и социализму, и конфуцианской этике, и экономическим свободам, конкуренции, стремлению к богатству. Китайская мечта не является продуктом исключительно внутреннего потребления. Она обращена ко всему миру. Си Цзиньпин заявляет, что «Китай будет не только развиваться сам, но и нести ответственность за развитие всего мира и вносить вклад в это развитие, создавать блага не только для народа Китая, но и для народов всего мира. Осуществление Китайской мечты принесёт миру мир, а не потрясения, это шанс, а не угроза».
Практическая политика — это управление обществом для достижения каких-то целей. Какие бы политические и экономические цели ни ставились, у них есть этическое измерение: во благо или во зло. Только воздействуя на базис — а базисом является ценностно-этическое мироощущение народа, — можно добиться управленческого результата. Это общий принцип управления чем-либо. Базисом политики, осуществляемой в интересах конкретного народа, страны, должна быть его этическая система.
И если в Китае сложилась именно этическая система, пронизывающая всё мировоззрение, включая политические решения, то в России такой опоры у политиков нет. И в этом я вижу проблему выработки политики, стратегии развития России в интересах её народа. Практическая политика в России утратила связь с ценностно-этическим базисом народной жизни. Если эта связь не будет найдена как в своей глубинной сути, так и в форме, соответствующей «злобе дня», Россия может просто исчезнуть как государство.
Русская мечта
Разговор о Русской мечте можно начать с простого утверждения: её нет. А раз так, то, казалось бы, рассуждать и писать не о чем. Однако «блистательное отсутствие» Русской мечты столь многозначительно, что даёт серьёзный повод для размышлений.
Если бы Русская мечта существовала, то это означало бы существование некоей социально значимой и принимаемой большинством общества доминанты ожиданий, если говорить языком психологии, или образа будущего, если говорить языком политики. Доминанта и образ не являются простой суммой личных планов и целей каждого. Этот социальный продукт должен быть создан преднамеренно, он должен быть предложен народу и воспринят им — как это имело место в случае с Американской или Китайской мечтой.
Так что Русская мечта — это вовсе не то, чем народ всегда обладает. Бывают периоды, когда народ продолжает существовать, не имея объединяющей его мечты. Именно этот период сейчас переживает Россия. В современных условиях такое состояние государства есть его слабость.
Кто-то из читателей, быть может, уже вспомнил про Русскую идею? Кто-то, возможно, полагает, что эти концепты: Русская мечта и Русская идея, — близки настолько, что представляют собой если не синонимы, то модификации чего-то глубинно совпадающего. Но это не так. Это две совершенно разные, принципиально — в самих основаниях! — не совпадающие между собой концепции.
Русская идея не концептуализирована как политическое действие. Она представляет собой философско-религиозный, а не политический концепт, оперируя которым в политическом дискурсе, не следует об этом забывать. Русская мечта не есть только лишь комплекс неких таинственных мироощущений народа, идеалов, к которым он готов устремиться и которые надо как-то распознать.
В рассматриваемом контексте мечта — это, прежде всего, политическая программа, выраженная в эмоционально-чувственной образной форме и направленная на реализацию той части мироощущения народа, которую мы называем чаяниями. Русская мечта — как духовно-материальный комплексный идеал народа — может быть действенным инструментом практической политики. И подобное в нашей истории было.
Были периоды, когда народ охватывало некое общее стремление, которое мы — с оговорками, касающимися широты охвата народа, — можем называть Русской мечтой. Так, например, в первые полтора десятилетия XX века «прогрессивная» часть русского общества страстно желала Конституции, ограничения прав монарха. Для этой части общества такие изменения были, пожалуй, мечтой. Уже после свержения монархии, в горниле бушевавших тогда страстей и конкурировавших идей, удалось нащупать чаяния народа. Действительно массовый отклик обрели самые первые лозунги большевиков, бывших тогда в союзе с левыми эсерами: «Земля — крестьянам, мир — народам, хлеб — голодным!» Такие призывы, несомненно, оказывали эмоциональное воздействие сродни отклику на давнюю мечту, а поэтому и «четвертый член» большевистского призыва: «Власть — Советам!» — находил отклик.
Почему?
Фундаментальной, сакральной мечтой русского народа была и остаётся мечта о справедливом обществе. Стремление к справедливости несёт в себе признаки национальной мечты — и по степени устойчивости, и по уровню эмоционального накала, и по мифологичности самого образа справедливости. В каких конкретных формах может существовать такое общество, какой в нём должен быть установлен порядок, какими должны быть его социальная структура, уровень материального благосостояния и технического развития — вопросы, воспринимающиеся общественным подсознанием как вторичные. Рациональный ум вопиет: они не могут быть вторичными, это и есть либо справедливые, либо несправедливые компоненты, определяющие всю суть общества! Нельзя раскрыть понятие справедливости, не раскрыв, не сконструировав важнейшие аспекты организации жизни! Но иррациональная, метафизическая часть общественного (и личного) сознания тихим голосом, на бессловесном уровне несёт в себе устойчивое ощущение и даже понимание того что — «по справедливости», «по правде», «по совести», а что — нет. Однако при этом «естественный отбор в мире идей» движется методом проб и ошибок: не все идеи (доктрины), которые люди посчитали правильными и полезными для жизни в какой-то период, оказались таковыми — правильными и полезными — для выживания и развития человечества.
Мечта, став политическим конструктом, может быть полезной для выживания и развития, может быть индифферентной по отношению к этим процессам, а может быть и вредной, вести к депопуляции и вырождению. Причем критерия, позволяющего в режиме реального времени с необходимой точностью определить, «вредна» или «полезна» мечта-идея, охватившая народ, — нет. Для оценки влияния на такие медленные и длительные процессы, как «выживание» и «развитие», нужны порой столетия. Результат действия мечты-идеи, воспринимаемый как успех на каком-то отрезке истории, может обернуться трагедией в будущем, если мечта утрачивает гибкость и превращается в догму.
Советская мечта
Октябрьская революция 1917 года, оседлав стремление народа к справедливости, дала народу явственные, материально ощутимые результаты в виде земли и мира, в виде подлинного равенства — отказа от сословий. Мечта о справедливом обществе во многом принимала форму мечты о коммунизме: «коммунистическая мечта» стала русской мечтой в форме советской мечты! Эта советская мечта в виде мечты о коммунизме жила недолго, но ярко. Во времена, когда она являлась действенной силой, были достигнуты выдающиеся результаты в науке и технике, в образовании, здравоохранении, искусстве. «Советская мечта» отвечала требованиям, которые можно предъявить к политическому концепту, она действительно работала как инструмент реальной политики, и её идеалы воспринимало и разделяло большинство населения страны. Разумеется, не все поголовно — как не все поголовно граждане США разделяют идеалы Американской мечты. Никакого иного полноценного примера Русской мечты в нашей истории не было и нет.
Не следует считать Русской мечтой (как политическим концептом) ни архаичные представления о «лучшей жизни», закрепленные в фольклоре («молочные реки/кисельные берега»), ни спекулятивные построения, основанные на разного рода оценках потребностей населения, представленных в социологических исследованиях. Потребности — не мечта. Цели и способы их достижения — тоже не мечта. Подчеркнём ещё раз, что мы призываем воспринимать концепт Мечты как политический, как действенную программу — иначе его не следует рассматривать его как инструмент политики.
Русская коммунистическая мечта стала угасать в период наивысшего взлёта и развития своей материальной ипостаси, последовательность фундаментальных ошибок советского руководства привела к кризису 80-х, а потом — и к целенаправленной гибели государства со всеми «народными чаяниями», которые на него возлагались.
В 90-е годы произошло падение в бездну чудовищной несправедливости, принявшей, однако, и на этот раз облик борьбы за справедливость! Перестройка и последовавшие за ней катастрофы — путь бесконечной, каждодневной лжи, обмана, преступлений, грабежа, соглашательства и массового предательства народом идеалов — собственных и отеческих. Разрушение и разграбление не выдвинули ни одного лозунга, ни одного призыва, который хоть как-то напоминал бы Мечту, который нашёл бы отклик в том вечном стремлении к справедливости, которое всё еще живет в народе. «Социализм с человеческим лицом», «больше демократии, больше социализма», «ускорение и гласность», «альтернативы рынку нет», «борьба с привилегиями» и «партократами» и т. п. — не являлись ни мечтами, ни даже самыми примитивными целями. Это манипулятивный процесс насильственного воздействия на сознание, одурманивание народа мошенниками, а не «оседлание волны народных чаяний».
Русская мечта как желанная возможность
Есть ли прок от Русской мечты, кабы она была? Кто-то скажет: какая разница: сгинуть в водовороте истории, будучи охваченным мечтой, или как-то иначе?
Есть разница…
В основе Мечты как политического конструкта лежит комплекс духовно-материальных идеалов, разделяемых большинством населения, стремление к реализации которых в реальной жизни ощущается как надлежащая норма. Отдельные аспекты Мечты в процессе стремления к их достижению становятся целями, подкрепленными теми или иными путями их осуществления. Мечта, будучи комплексом идеалов, выражается в образно-эмоциональной форме и остается — в отличие от целей — расплывчатой, изменчивой, не поддающейся слишком точным определениям. Тем не менее, на эмоционально-образном уровне Мечта и объединяет, и увлекает огромные массы людей, с её помощью — как инструмента политики — люди оказываются способными к восприятию общих целей, вдохновляются, воодушевляются на совместные действия по их воплощению в жизнь. Мечта — это образ цели, которой ты сам можешь достигать, добиваться, это — действие и непременно оптимистическое ожидание. Пессимистическая мечта — оксюморон, нечто невозможное, это социальная патология. К сожалению, она не только существует, но и настойчиво себя предлагает, — но это тема отдельного разговора.
Общая позитивная мечта живёт и действует, если она адекватно отражает реалии, отвечает чаяниям людей, если её поддерживают в активном состоянии, а не превращают в примитивные догматические лозунги, если сама политическая власть не начинает эту мечту дискредитировать и уничтожать — как было в позднем «горбачёвском» СССР.
Фиксируемые социологическими исследованиями «просоветские» настроения, ностальгия по СССР, гордость за победы советского народа в войне и мирном труде — не являются современной Русской мечтой, хотя эти предпочтения выступают как доминантные. Этот факт может и должен быть базисом для формирования новой Русской мечты, но сам по себе он — не Мечта.
Современная Русская мечта вряд ли сможет стать эффективным инструментом, если она будет обращена только в прошлое — неважно, какое: коммунистическое или дореволюционное. Она не сможет стать им и в том случае, если будет оторвана от прошлого: и советского, и имперского, и ещё более древнего. Мечта должна органично вырастать из прошлого народа, причем — позитивного прошлого. Трагедия современного разрушенного общественного сознания, отказывающегося формировать Мечту, состоит в том, что политики и пропагандисты опрокинули его не в достижения прошлого, а в выгребную яму русской истории. А в выгребной яме Мечта не живёт.
Общенациональная мечта — психологический феномен. А в психологии: и в личностной, и в социальной, — хорошо известно, что невозможно «уйти из прошлого», отталкиваясь от него. Уйти из прошлого можно, лишь двигаясь к будущему, погружаясь в будущее. А из прошлого должен доноситься лишь свежий ветер собственной силы и гордости. Примеры и память о своих достижениях придадут силы, в то время как цепляние за свои слабости, несовершенства — ослабляет, лишает воли.
Вот почему политические силы, желающие сохранения своего статуса, с утра до ночи твердят про «преступления коммунистического режима», про «Сталин хуже Гитлера»… Их задача — не дать Русской мечте сформироваться, их цель — не выпускать нас из выгребной ямы. Их предшественники, большевистские пропагандисты, делали то же самое, формируя образ «царской России — тюрьмы народов», сводя все взаимоотношения людей к аспекту «эксплуататор/эксплуатируемый», а поиск ответов на метафизические вопросы — к «опиуму для народа». Но при этом рисовали образ «светлого будущего». Получалось: позади — черным-черно, сегодня — трудно, но зато завтра — светлым-светло. Однако, как показала практика, отбрасывание позитива из предшествующего прошлого, гипертрофия бывших в нём проблем ради формирования негативного образа сломанной системы общественного устройства — метод, лишающий общество способности к формированию действенной продуктивной мечты. Похожей болезнью страдает процесс вызревания Европейской мечты. В ней присутствует элемент того, что может её разрушить: у них едва ли не на первом месте тезис: «Прошлое не должно повториться!» И что же мы имеем по факту на сегодня? Мы имеем не «never again», а натуральное возрождение фашизма в бывшей Восточной Европе — фашизма, уже принявшего форму вооруженных действий, убийства людей.
Мечта, как эмоциональное ожидание справедливо устроенного и благополучного общества, — живёт и ждёт. Мечта, как мобилизующий инструмент, — в России пока не существует. Ужас 90-х сменился напряжением «нулевых», а ныне мы переживаем неопределённость «десятых». Политическая и культурная жизнь — та, в которой мечты рождаются, — отсутствует. Она даже не профанируется — как в приснопамятный период «перестройки».
За последние 30 лет мы пережили грандиозный погром ценностей. Говоря обобщенно и упрощенно, ломали базовую матрицу коллективизма, а вместо неё внедряли принципы индивидуализма. Алчный хапуга возведен в ранг успешного и уважаемого бизнесмена, а люди, продолжавшие соотносить свою жизнь с жизнью страны, объявлены недобитыми «совками» и жалкими неудачниками. В результате государство слабело на глазах всего мира по всем измеряемым параметрам: экономическим, культурным, военно-политическим. До его полного растворения в мировом пространстве оставались, возможно, считанные годы. Но в середине нулевых «что-то произошло». Природный — то есть присущий нашему народу на глубинном уровне — коллективизм стал себя проявлять. Об этом говорили различные социологические замеры, об этом свидетельствовал рост просоветских симпатий, это ярко проявилось в такой массовой акции, как рожденный в народе «Бессмертный полк». Политика власти и ценности власти оставались прежними: условно «либерально-демократическими», а по сути — ценностями алчных хапуг, спекулянтов и национал-предателей. Но «что-то» сдвинулось и внутри власти: инстинкт самосохранения потребовал внесения корректив в пропаганду (поддержка «Бессмертного полка» и других патриотических акций) и — главное: укрепления армии, приведения ее к состоянию, способному защитить. Защитить — что? Страну или награбленное?
Общество ощущает данную ценностную двусмысленность, и проявляется это в парадоксальных явлениях: одновременно наблюдается рост протестных настроений и рост рейтинга президента страны. Чтобы коллективный разум народа не свихнулся от этого шизоидального самоощущения, у одной части общества возникает спасительная дихотомия: президент — хороший, а правительство — плохое. У другой — та же дихотомия, но наоборот: президент — плохой, а правительство — хорошее. Еще одной психологически спасительной дихотомией является позитивная оценка внешней и негативная — внутренней политики президента (и/или правительства). И это неплохой выход — лучше хотя бы так спасти «коллективный разум», чем утратить его полностью.
Мечта мечту не познаша…
Что ждёт нас в грядущем водовороте истории? В экономическом измерении картина предсказуема, проста и понятна. Исход её неясен, но содержание самой борьбы — вполне предсказуемо. В ценностном измерении всё не так очевидно. Хочется описать картину как борьбу консервативных и неких «прогрессистских» ценностей, но заранее ясно: подобные термины сегодня непригодны. Даже такое расхожее понятие, как «консервативные ценности», — размывается в пределах России, не говоря о большем. Потому что для одних подобные ценности — это опора на коллективизм советского типа, для других «консерваторов» идеалом являются иные образцы и периоды истории и т. п. Кроме того, невозможно оперировать этими и подобными категориями в отрыве от важнейшего параметра менталитета: мировоззренческого базиса. А он оказался вообще вне наблюдений и измерений.
И еще одну озабоченность следует высказать. На наших глазах идёт процесс возникновения и становления «нового человека» — я имею в виду как формирование ещё не осознанной и не измеренной ценностной матрицы уже пришедшего поколения, так и наступление кибертехнологий, кардинально изменяющих представления о базисных вещах, о добре и зле. Важно не упустить из внимания этот процесс. Иначе мы окажемся в положении людей, отлично знающих, что такое чересседельник, шлея, супонь, гужи и подпруга. Только тягловых лошадей вокруг них уже нет, и эти сведения — бесполезны.
Несмотря на неясность языка описания пространства ценностей и их динамики, хочется хотя бы отметить, что рассмотренные здесь «мечты» и порождаемые ими политические курсы, соотносятся с так или иначе понимаемым консерватизмом или традиционализмом. Да, у каждой страны свой консерватизм и свои идеалы, но хочется задуматься: возможен ли некий консервативный если не альянс, то хотя бы компромисс, который позволит в этой схватке не погибнуть, не быть поглощенными сильным соперником, а продолжить свой собственный путь? Не пора ли начать диалог именно на этом языке и на этом базисе, а не на обветшалом и бессмысленном языке идеологий?
Реальная политика занимается вопросами ресурсов и власти — понимаемых в широком смысле.
Ресурсы включают в себя не только «полезные ископаемые и продукты производства», но и людей, призванных правильно производить и надлежащим образом потреблять. И то, и другое качество людей воспитывается и управляется ценностными рычагами. Власть также опирается на человеческие качества, поэтому и в этой сфере ценностные рычаги — на первом месте. Властные кланы: как в пределах одного государства, так и в глобальном мире, — борются друг с другом, управляя ценностными матрицами людей. Религиозные войны — это войны ценностей, а почившее в бозе пресловутое «сосуществование двух систем» — сосуществование разных систем ценностей. Ценностные матрицы пожираются другими ценностными матрицами.
В той борьбе, о которой мы говорим как о «водовороте истории», весьма эффективным оружием является именно разрушение остатков ценностного базиса европейского и американского обществ, восходящего к библейским и гуманистическим ценностям. Инструменты «поликорректности», «гендерного равенства», «равноправия секс-меньшинств» и т. п. — мощный инструмент «постмодернизаторов», действующих и в США, и в Евросоюзе, и в России. Во всех странах идет борьба иллюзорного равноправия ценностей (постмодерн) с ценностями традиционными. При этом постмодерн, как уже отмечалось выше, на самом деле внедряет не равенство, а собственную, предельно жесткую систему ценностей, призванную углубить и закрепить социальное неравенство, а также, вполне вероятно, создать общество, состоящее из людей и квази-людей (т. н. «человек служебный»).
В Европе традиционалисты эту борьбу проигрывают, в США борьба, в лучшем случае, идёт на равных, исход её не ясен. В России пока еще базис традиционных (со всем смысловыми оговорками) ценностей достаточно крепок и может породить влиятельную и действенную глобальную политическую доктрину. И не только выработать концепцию, но и стать мировым лидером в защите традиционных ценностей во всем мире, войдя в ценностные альянсы с близкими по духу силами во всем мире. Китай также естественным образом может присоединиться к подобному альянсу: его ценностная матрица достаточно традиционна, а собственной глобальной мессианской энергии в области духа Китай не имеет.
Россия и глобальная нестабильность
Александр НАГОРНЫЙ,
Уважаемые коллеги! Темой очередной нашей дискуссии является крах «однополярного мира» Pax Americana, его причины, его текущая динамика и его вероятные последствия, в том числе — те «окна возможностей» и те «окна угроз», которые в ходе данного процесса возникают для нашей страны. Мы видим, что Россия снова является «врагом номер один» для «коллективного Запада», снова находится на «линии атаки», с которой она ушла, с гигантскими потерями для себя в конце 80-х-начале 90-х годов прошлого века. За прошедшую треть века конфигурация мировой политики претерпела кардинальные изменения. Если раньше противостояние касалось, прежде всего, линии СССР — США и носило, хотя бы внешне, идеологический характер конфликта двух общественно-политических систем, социалистической и капиталистической, то сейчас мы видим совсем иную картину. США, с 1990 года ставшие безусловным глобальным лидером, сегодня это лидерство теряют, что вызывает и серьёзные внутренние трения, и растущие конфликты с их традиционными внешнеполитическими союзниками, и жёсткую конфронтационную политику в отношениях с Китаем и Россией. Всё это, на мой взгляд, у нас ещё недостаточно осмыслено и на государственном, и на общественном уровнях, что создаёт дополнительные риски и внутри России, и за её пределами. Надеюсь, что этот «круглый стол» позволит всем нам хотя бы ненамного лучше увидеть и понять суть происходящих процессов.
Шамиль СУЛТАНОВ,
На мой взгляд, мы сейчас вступаем в уникальный исторический период, когда в течение сравнительно короткого времени происходят очень глубокие, фундаментальные изменения. Политические процессы, наподобие краха «однополярного мира» во главе с США, — это всего лишь «рябь на воде». Опубликованный в конце прошлого года итоговый доклад Римского клуба, который некоторые считают одним из величайших интеллектуальных достижений XXI века, при всех его интересных частностях, повторяет тезисы Маркса и Энгельса 170-летней давности — о необходимости перехода к принципиально новым способам организации человеческих сообществ и человечества в целом.
Ровно сто лет назад закончилась Первая мировая война, которая была воспринята как итог и квинтэссенция развития индустриальной цивилизации. Шпенглер в 1921 году написал «Закат Европы» — своего рода «Капитал» ХХ века. По большому счёту, в период 1914–1945 гг. шла выработка и реализация различных путей преодоления кризиса системы классического капитализма и их столкновение между собой. Одним из путей был большевизм, вторым — различные вариации фашизма и национал-социализма, третьим — «новый курс» Рузвельта, с переходом, уже в 60-е годы, к неолиберальной глобализации.
Одной из главных причин, приведших к краху советского проекта, был как раз отказ — после смерти Сталина — от жёсткого разделения своего общества и всего мира на «своих» и «чужих» по идеологическому признаку. Вопрос уже не стоял — «или-или»; после принятия XXII съездом КПСС в 1961 году новой программы партии и Карибского кризиса 1962 года он уже трансформировался в «и-и». Была провозглашена цель «догнать и перегнать Америку», «мирного сосуществования двух разных общественно-политических систем» и так далее, что шло уже против самой логики исторического развития. То есть мы тогда признали одну важную вещь: что Советский Союз является частью мировой, то есть по факту — западной цивилизации. Что мы находимся с ней в одном измерении, в одной системе координат.
Отсюда — конвергенция, усиление экономических и прочих связей с Западом, создание своей «зоны влияния» во всём мире, на что расходовались громадные средства — в ущерб собственному развитию, отказ от самодостаточности нашей экономики. Процесс конвергенции завершился в 1991 году, когда и Советский Союз, и весь «лагерь социализма» привёл в соответствие социально-экономическую базу с общественно-политической и идеологической надстройкой. Это могло показаться неожиданным только для тех, кто был неспособен мыслить в категориях причинно-следственных отношений. На самом деле советско-партийные «элиты» успешно конвертировали свою власть в собственность, но не утратили и саму власть. Нам не повезло только с тем, что сама западная система давно вошла в нисходящую фазу развития, средний реальный доход в её рамках достиг своего максимума в далёком 1959 году и не растёт вот уже почти 60 лет. Даже если учесть появление качественно нового спектра товаров и услуг: персональных компьютеров, мобильной связи, транспорта, объёма доступной информации и т. п., — в других сферах нашей повседневной жизни потеряно не меньше — в качестве продовольствия и воды, образования, здравоохранения, в экологии, уровне социальных связей; этот список можно продолжать ещё долго.
После кризиса 2008–2009 годов вся эта система вступила в свою финальную стадию, мы наблюдаем её агонию. И трагедия, на мой взгляд, заключается в том, что никто не понимает, как эту агонию прекратить и что может быть дальше: нет ни идеологии, ни теории, ни даже сколько-нибудь приемлемого образа будущего, которое реализуется в условиях кризисного перехода к новому технологическому укладу. Мы на общецивилизационном уровне столкнулись с проявлением известной и основополагающей для математики теоремы Геделя, согласно которой ни одна система не может быть достаточно полно и точно описана, а её проблемы — решены в рамках самой этой системы, без выхода за её рамки. Но пределы экстенсивного расширения системы «глобального рынка» были достигнуты в 1992 году, потенциал их интенсивного использования был исчерпан уже через пятнадцать лет. Что дальше?
А дальше мы видим только безуспешные попытки удержаться на краю пропасти. На мой взгляд, что-то подобное можно было наблюдать в Римской империи полторы тысячи лет назад, когда там происходил переход от Древнего мира к Средним векам. Но тогда переходный период продолжался 250–300 лет, теперь же он, скорее всего, будет исчисляться считанными годами. Тем более налицо кризис целеполагания. Заработать как можно больше — зачем? Больше узнать о себе и окружающем мире — зачем? Жить как можно дольше — зачем? Религии давно отодвинуты на второй план, а роль глобальной религии всех времён и народов призвана исполнять наука, которая одновременно исполняет и магическую, и мифологическую функции.
При этом наука создаёт столько угроз такого характера, которые она неспособна не только устранить, но даже определить. Например, каждый год создаётся около тысячи новых химических веществ, которые попадают в пищу. Каждый год миллиарды людей съедают миллионы тонн генно-модифицированных организмов, хотя «горизонтальный перенос» генов ещё никто не отменял. К чему приведёт вал мутаций на протяжении хотя бы двух-трёх поколений, то есть 50–75 лет? А системы искусственного интеллекта? А создание систем оружия на новых физических принципах? Я хочу сказать, что наша «научная» цивилизация сегодня создаёт такую гигантскую неопределённость для самой себя, которую в принципе не может разрешить. И чем больше у нас дискретных знаний, тем меньше понимания того, как их увязать между собой. Это касается и теоретической физики, и биологии, и информатики, и политики, и чего угодно ещё.
Владимир ОВЧИНСКИЙ,
А произойдёт ли технологическая революция в масштабах всего человечества? Или всё это — миф? У меня такое впечатление, что наша цивилизация завязла в очередном витке непрерывных конфликтов. Похоже всё-таки, что большой войны не будет, а договорённости между государствами будут достигаться и без войны. При этом ни в Америке, ни в России никаких предпосылок для перехода к новому технологическому укладу нет. Такой переход возможен и уже виден в Китае, в Японии, в Сингапуре, в Южной Корее, возможно — на Тайване, то есть там, где вся экономика переведена на стратегическую плановую основу. Социалистическое планирование — это и есть нормальное планирование XXI века, без которого никакая технологическая революция нигде невозможна. У нас в стране такого уровня стратегического планирования не существует, о нём никто не думает, социально-экономическая сфера — это вообще зона либерального хаоса, в мутной воде которого идёт почти промышленный по своим масштабам и абсолютно бесконтрольный вылов «золотых рыбок».
Стратегическое планирование невозможно без понимания законов общественного развития и без использования новых технологий, таких как анализ больших данных, нейросети, квантовые эффекты. Но для них нужно место, нужно время, а самое главное — информационное «топливо» нужного качества. С тем, что сегодня даёт наше правительство в виде статистической и прочей информации, никуда доехать невозможно. Один из героев кинокомедии «Джентльмены удачи», если помните, был осуждён за то, что бензин разбавлял. Так вот, теперь то же самое на всех уровнях нашей «властной вертикали» происходит с информацией — везде фальшивые данные. Отсюда и пенсионная реформа, и рост цен, и невозможность нормальной работы. Какая у нас в стране на самом деле численность населения, какая на самом деле продолжительность жизни, какой на самом деле уровень преступности? Чего ни коснись — достоверных данных нет, опираться не на что.
В результате, если всё продолжать в таком же духе и без стратегического планирования, Россия очень быстро может стать маргинальным государством — даже независимо от того, какие у нас ракеты, какая идеология, какой величины госаппарат и кто является президентом.
Юрий ТАВРОВСКИЙ,
Сегодня единственная большая страна, которая имеет стратегическое планирование, — это Китайская Народная Республика, чьи действия определены до 2049 года и детализированы до 2035 года. В данной сфере у Пекина конкурентов на современной политической карте мира нет. И то, что происходит в его отношениях с Вашингтоном, — это не торговая война как таковая, а попытка США сдержать «красного дракона», пока у них, как им представляется, ещё есть такая возможность.
На мой взгляд, американцы рассматривают Китай не как экономического или политического конкурента, а как экзистенциального противника — почти такого же, как Россия. Что и было зафиксировано в их новой стратегии национальной безопасности. Потому что речь идёт не только о сотнях миллиардов долларов ежегодного торгового дефицита и более чем триллионном долге США перед КНР — речь идёт об альтернативной модели развития, о том самом «социализме с китайской спецификой», который является настолько эффективным инструментом в руках КПК и Председателя КНР Си Цзиньпина, что темпы роста китайской экономики каждый год оказываются минимум в 2–3 раза выше среднемировых.
Америка начала политику сдерживания Китая с 2009 года — после того, как тогдашний лидер КНР Ху Цзиньтао отверг предложение Барака Обамы создать Chimerica, или «G-2», то есть совместно доминировать в мире, но со старшинством США. Потом был провозглашённый Хиллари Клинтон «поворот к Азии» с попыткой создать Транстихоокеанское инвестиционное партнёрство без участия Пекина. Теперь вот, с приходом к власти Дональда Трампа, началась торговая война Америки против Китая. И введение ограничительных пошлин на китайский импорт — только начало. Возможны и удары в сфере финансов, и военные угрозы, и что угодно ещё.
В Пекине, видимо, поняли, что идти на уступки Вашингтону с целью сохранения доступа на американский рынок больше не стоит, и приняли соответствующее решение. Потому что Си Цзиньпин прилетал к Трампу во Флориду, все договоренности, достигнутые там, были разорваны; Трамп был с визитом в КНР, его встречали, как мессию, подписали контрактов на 200 млрд. долл. — ничего не помогло: пошлины, торговая война в полном масштабе. Ясно, что конфронтация между Пекином и Вашингтоном будет нарастать, поэтому Китай в ответ на враждебные действия США — сосредотачивается.
Одним из важнейших элементов такого сосредоточения является развитие социализма в Китае. Речь идёт не об идеологии, а прежде всего — об экономике. Поскольку американцы хотят отсечь китайские товары и услуги не только от своего, но и по максимуму — от мирового рынка, то китайцы активно расширяют внутренний рынок. Согласно расчётам американских экономистов, численность населения КНР, которое по своему уровню жизни будет относиться к «среднему классу» уже к 2030 году достигнет 800 миллионов человек, то есть больше половины населения страны. Параллельно происходит «отстройка» от зоны доллара и формирование зоны юаня, в том числе через проект «Зоны Шёлкового пути», откуда Китай намерен черпать ресурсы и куда продавать продукцию.
Впрочем, про идеологию тоже не забывают. Сейчас в КНР активно внедряют формулу, согласно которой любовь к КПК является неотъемлемой частью китайского патриотизма. Недавно даже монахи Шаолиня провели публичное шествие с государственным красным флагом, чего никогда раньше не было. А главное, повторюсь, это — стратегическое планирование, от которого китайские власти никогда не отказывались. Они имеют в этом деле уже 65-летний успешный опыт.
Россия для Китая важна с точки зрения стратегического взаимодействия — как союзник против США, а также как транзитная территория в Европу и на Ближний Восток, как источник сырья и некоторых технологий — отчасти (но только отчасти, потому что покупательная способность у нас низкая — как рынок сбыта).
Андрей ОСТРОВСКИЙ,
В 2017 году ВВП Китая достиг отметки 82,7 трлн. юаней, что по обменному курсу соответствует 13–14 трлн. долл., а по паритету покупательной способности — больше 23 трлн. долл. Не знаю, что будет в этом году, но, наверное, свои традиционные 7 % роста КНР возьмёт, ещё сильнее укрепившись в статусе «экономики номер один» и «мастерской мира». А как это сказывается на вооружённых силах? Наши данные показывают, что новые образцы китайской военной техники вполне сопоставимы с действующими американскими. То есть, если США не удастся сделать рывок в ближайшие 5–7 лет, то Китай достигнет паритета с американской армией. Тем более, что по темпам роста роботизации национальной экономики КНР сейчас занимает первое место в мире, учёные со всего мира, включая Америку и Европу, толпами уезжают работать и жить в Поднебесную, и если там финансирование научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ (НИОКР) поднимут с нынешних 1,1 % ВВП хотя бы до 1,5 %, как планируется, Народно-Освободительная Армия Китая (НОАК) в перспективе ближайших 10–15 лет может стать доминирующей глобальной силой. И это будет не «конец однополярного мира», о котором мы говорим, а новый «однополярный мир» — только не Pax Americana, а Pax Chinesa. И данную перспективу ни в коем случае нельзя упускать из виду. Тем более, что китайцы постоянно работают с опережением: например, 80 млрд. юаней ВВП были индикативным показателем для 2020 года. И он уже преодолён в 2017 году. Могут возразить, что всё это «приписки», только вся проблема в том, что КНР — не Советский Союз, там предприятия не получают премий за «вал», а, наоборот, заинтересованы снижать официальные показатели своих оборотов и прибыли, чтобы платить меньше налогов. При этом создаётся такое впечатление, что в российской «властной вертикали» Китай серьёзно недооценивают — не на словах, а на деле. И одной из наших задач я считаю преодоление такой недооценки.
Валентин ИГНАТЬЕВ,
Китай в научно-техническом отношении продолжает критически зависеть от США и Запада в целом.
В энергетике, например, всё, что делается в КНР, принадлежит американским корпорациям. США в рамках информационных технологий далеко впереди не только Китая, но и планеты всей. Китайский «управляющий класс» в целом не учится и не отдыхает на родине. Он действительно американизирован, англизирован. КПК для него — это параллельная — 197 — вселенная, с которой он пересекается разве что по коррупционным делам.
Что касается санкций… Реально никаких санкций до августа нынешнего года против России введено не было. И сейчас санкции касаются только продукции двойного назначения, если их поставляют в РФ из третьих стран. Всё импортозамещение — следствие российских контрсанкций, которые были введены под предлогом санкционного режима Запада. Если этот принцип будет распространён на нефтегазовую отрасль — мы очень сильно пострадаем, поскольку себестоимость добычи углеводородных энергоносителей в России резко вырастет, а для всех других производителей «чёрного» и «голубого золота» останется без изменений.
Алексей ПОДБЕРЁЗКИН,
Поделиться книгой: