Пророк

Об этом они тоже говорили. Возможно, ему нужно было совсем другое, возможно, ему нужно было уехать. Хотя в конечном счете это тоже не выход. Его дом остался здесь, на Бич-стрит в городе Чамберс в штате Огайо. В том, чтобы уехать из города, были свои преимущества — в других местах его не преследовали бы любопытные взгляды, он не слышал бы перешептывания у себя за спиной, и никто ничего не вспоминал бы, потому что не знал. Иногда это казалось таким прекрасным, таким желанным, что Адам едва не поддался. Нет, он не сбежит, и в этом все дело. А взгляды, шепот, воспоминания? Он их заслужил. Это необходимые напоминания, словно иголки в сердце, которые не давали забыть, заставляли сосредоточиться. Он оставался здесь ради искупления. Да, это больно, но от этого невозможно убежать.

Он дал обещание — там, на чердаке, в окружении коробок со свидетельствами исчезнувшей жизни. Он намеревался сохранить их.

Когда дом перешел к нему и никто не мог возразить против небольшой перестановки, Адам вернул Мэри. Это был мучительный процесс. С большими предметами проблем не возникло — он помнил, где они стояли; но когда дело доходило до мелочей — расстановка книг на полках, плакаты на стенах, — ему приходилось останавливаться, думать, а иногда просто спрашивать ее согласия, извиняться и ставить вещи на те места, которые он считал подходящими. Адам не обращал особого внимания на детали, когда у него была такая возможность, но не сомневался, что Мэри поняла его и простила.

Когда все было готово, когда он повесил ее объявление на дверь — последний штрих, — то почувствовал себя лучше, чем когда-либо за все эти годы. Ее не спрячут в коробки, не забудут.

Кент не мог этого понять. Это была серьезная ссора, предпоследняя перед окончательным разрывом. Он пришел, увидел комнату и сказал, что это безумие, что Адаму нужна помощь, что он должен научиться жить дальше, а то, что он сделал, вовсе не дань памяти Мэри. Тут они были абсолютно не согласны друг с другом. Затем последовал визит Кента к Гидеону Пирсу. Адам узнал о нем из газет. Он явился к Кенту домой, о чем всегда будет жалеть. Этого не должно было произойти в присутствии Бет. Та ссора закончилась кровью. С тех пор они держались на тщательно выверенном расстоянии.

Адам знал, что Мэри это не нравилось, но не понимал, как все исправить. Может, со временем. А может, это нельзя исправить.

Адам вернулся с Шедоу-Вуд-лейн трезвый и сосредоточенный. Он выпил стакан воды из-под крана, прополоскал рот, пытаясь избавиться от привкуса сигарет, затем набрал полную грудь воздуха и поднялся по лестнице к комнате сестры. Два раза постучал. Выдержал паузу. Повернул ручку, открыл дверь и вошел, а затем захлопнул за собой дверь.

Двуспальная кровать в углу, накрытая белым пледом, недавно сменившим розовый, который был с сестрой почти все детство, — еще один шаг к зрелости, отказ от всего, что напоминало о маленькой девочке. Из комнаты исчезли плюшевые игрушки, а их место заняло цветное стекло и свечи. В коллекция фигурок из цветного стекла профессиональные работы соседствовали с ее собственными произведениями. Мэри влюбилась в цветное стекло в летнем лагере и начала ходить на занятия. Ее любимицей была гигантская черепаха с разноцветным панцирем; Мэри выплавляла и вырезала черепаху сама, но красивая фигурка была слишком велика, чтобы висеть в окне, и ее пришлось поставить на книжную полку под окном, где она точно так же сверкала в лучах света. Мэри назвала черепаху Тито. Никто не знал почему, и она была этим довольна.

Другим увлечением сестры в тот последний год были свечи — постоянная причина споров с отцом, что раньше случалось редко. Она была «папиной дочкой», старалась не сердить его, но он был убежден, что с этими свечами Мэри рано или поздно сожжет дом. На ее последнее Рождество Кент с Адамом подарили ей набор настенных свечей с зеркалами. Свечи освещали всю комнату и отражались в цветном стекле, отбрасывая причудливые блики. Мэри их очень любила.

Адам по очереди зажег все свечи. Всего в комнате их было тридцать три, от маленьких для чайной церемонии до массивной свечи в виде пня, которая трещала, как полено в камине. Поначалу он сомневался, стоит ли их зажигать, понимая, что рано или поздно они сгорят и их потребуется заменить, а ему не хотелось менять то, что было ей дорого. Но она любила, когда они горели, любила этот мерцающий свет и густую смесь запахов, и Адам решил, что так лучше.

Потом он сел на пол, прислонившись спиной к стене, лицом к кровати, как в те вечера, когда она звала его, чтобы поговорить, или когда он врывался без разрешения, чтобы позлить ее. Мэри этого не любила — отсюда записка на двери, — и это его еще больше развлекало. Услышав, что она говорит по телефону, он стремглав мчался к ее двери, распахивал ее и громко говорил первое, что приходило в голову, пытаясь смутить ее.

Мэри, звонил врач и просил передать, что грибок пальцев ног заразен.

Мэри, ты оставила в ванной свой спортивный бюстгальтер.

Мэри, папа сердится, что ты опять утащила его порножурнал.

Крик возмущения и ярости, потом в него летела туфля, книга или еще что-то, что попадалось под руку, потом на помощь призывался отец. Хэнк Остин поднимался по лестнице и выдворял сына — иногда с улыбкой, иногда с явным раздражением, в зависимости от настроения. Потом Мэри захлопывала дверь, но не запирала ее — в доме Остинов запираться было не принято, — а когда наконец выходила из своей спальни, Адам смотрел на нее и улыбался. Она старалась не поддаться его обаянию, старалась изо всех сил, но всегда таяла. Сестра не умела долго злиться.

Он сидел на полу и смотрел на кровать, вспоминая, как перебрасывался с ней футбольным мячом и дразнил, расспрашивая об отношениях с мальчиками, — в ответ она краснела и яростно отвергала любые предположения. Он шутил насчет того, чтобы сопровождать ее на танцы и сидеть позади нее в кино. Заботливый старший брат, такова была его роль, и он прекрасно справлялся с ней.

До того, самого главного вечера.

— Привет, — сказал Адам пустой комнате. Ответом ему была тишина. Среди цветного стекла горели свечи, отбрасывая разноцветные блики. — Мне нужно кое-что тебе рассказать. Неприятное. Дело плохо, Мэри, но я собираюсь все исправить. Обещаю. Я все исправлю.

Голос его стал хриплым, и ему это не понравилось. Пришлось сделать паузу. Ему хотелось выпить, но он никогда не пил в этой комнате. Ни разу. Немного успокоившись, Адам продолжил:

— Сначала хорошие новости, ладно? Кент выиграл. Они непобедимы. Они должны попытать счастья, Мэри, обязательно.

Он всегда рассказывал, как дела у Кента, сообщал счет каждого матча, и это возвращение к обычной жизни немного помогало. Ему становилось легче дышать, голос не срывался.

— Ну вот, — продолжил Адам. — Теперь я расскажу остальное. Что я сделал — и что собираюсь сделать, чтобы это исправить.

Он опустил голову и заговорил, обращаясь к освещенному свечами полу. Рассказал все, что знал, затем еще раз попросил прощения — так было и так будет всегда, — потом встал и по очереди задул свечи. Когда погасла последняя свеча и комната погрузилась в темноту, он вышел, закрыл за собой дверь и поехал к матери Рейчел Бонд.

12

Адам думал, что девушка с ярким лаком на ногтях росла в каком-нибудь красивом и безопасном месте. Когда он увидел обшарпанный многоквартирный дом, в котором обитали двое из его теперешних клиентов и бесчисленное количество прошлых, то поначалу удивился. Потом вспомнил, почему девушка пришла к нему — ее отец уже много лет сидел в тюрьме, и ничто не указывало, что она из обеспеченной семьи, — и понял, что снова делает то, что не должен. Превращает Рейчел Бонд в Мэри-Линн Остин.

Перед дверью дома стоял фургон одного из новостных каналов из Кливленда, но сотрудники, похоже, загружали в него свое оборудование. Адам приоткрыл окно и курил, пока они не уехали. Затем вышел из «Джипа» и направился к двери, твердо намеренный выполнить обещание.

Наверное, она уже слышала много обещаний. Но не таких, как его.

Первой реакцией на стук был крик:

— Сказала же, что нам больше не о чем говорить!

— Я не репортер, миссис Бонд.

После небольшой паузы из-за двери послышались шаги, потом лязг отодвигаемого засова. Дверь открылась, и маленькая собачка — дворняжка с черной блестящей шерстью — выскочила за порог и ткнулась носом в джинсы Адама. Над собачкой возвышалась Пенни Гути, худая изможденная блондинка с темными кругами вокруг глаз. На ней были джинсы и белый свитер, на который налипла собачья шерсть. Позади нее Адам заметил открытую бутылку пива на кофейном столике, дымящуюся сигарету в пепельнице рядом с бутылкой, а на диване — потертый плед и гигантского плюшевого пингвина.

Должно быть, плед и пингвин принадлежали Рейчел. Пенни сидела на диване, закутавшись в плед дочери и обняв ее плюшевую игрушку, пила пиво и курила. Адам почувствовал, как у него темнеет в глазах, и был вынужден опереться рукой о дверной косяк.

— Миссис Бонд, — сказал он, — меня зовут Адам Остин. Я пришел, чтобы…

— А, великий тренер…

— Я не тренер.

Она склонила голову набок, и Адам услышал, как хрустнула ее шея.

— Кто же вы тогда?

Он заставил себя посмотреть ей в глаза.

— Я тот, кто дал ей адрес. Я тот, кто сказал ей, где она может найти человека, который представлялся ее отцом.

— Чтоб ты сдох, — сказала мать Рейчел Бонд.

Адам кивнул.

Глаза Пенни наполнились слезами, но плакать у нее уже не было сил. Собака подпрыгивала, упиралась лапами в ноги Адама, лизала его руку, виляла хвостом.

— Она солгала мне насчет имени и возраста, — сказал он. — Лучше б она этого не делала. Но я все равно должен был проверить.

Пенни схватила ошейник собаки и оттащила ее от Адама.

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Понимаю. — Он с трудом справлялся с дрожью в голосе, и ему хотелось отвернуться от ее горя, как отворачиваются от зимнего ветра. — Мне просто нужно кое-что вам сказать.

— Что вам очень жаль, да? Отлично. Я рада это слышать. Чертовски рада, и это так важно для меня — вы просто не представляете, как это помогает.

— Да, мне жаль. И нет, это не помогает. Я пришел, чтобы дать обещание.

Пенни опустилась на колени, обняла собаку и уткнулась лицом в ее шерсть. Голос ее звучал глухо.

— Она теперь в раю? Это вы обещаете? Или намерены помочь им поймать сукина сына, который убил мою дочь? Таких обещаний я уже сегодня наслушалась. Толку от них не больше, чем от ваших извинений. Ни на грош, мистер Остин. Ни на грош.

— Я его убью, — сказал Адам.

Какое-то время Пенни просто обнимала собаку. Потом подняла голову и в первый раз пристально посмотрела ему в лицо. Казалось, она хотела что-то сказать, но, увидев выражение его глаз, передумала. Просто стояла на коленях на грязном ковре и сжимала в объятиях собаку.

— Я его найду, — сказал Адам, — и убью. Теперь это моя единственная цель. И я не отступлю. Он поплатится жизнью за то, что сделал. Это единственное, что я могу вам дать, и вы это получите. Обещаю.

Собака заскулила, потянулась к Адаму, и Пенни Гути крепче прижала ее к себе, удерживая на месте. Молча. Адам достал из кармана визитную карточку.

— Я и сам его найду, — сказал он. — Но с вашей помощью, возможно, быстрее.

Он протянул карточку, но женщина лишь переводила взгляд с карточки на его лицо и обратно.

— Я позвоню в полицию. Они должны знать о ваших словах. Приходите сюда, беспокоите меня, говорите такое… они должны знать.

— Звоните. Когда они придут, я скажу им то же самое. И всякому, кто спросит. Это не пустая болтовня. Я его найду и убью, и перед смертью он узнает, почему я за ним пришел.

Пенни протянула руку и взяла визитную карточку. Она держала ее в одной руке, а пальцы другой стискивали ошейник собаки; комната за ее спиной заполнялась сигаретным дымом, который поднимался над пледом ее дочери, лежавшим на краю дивана.

— Он еще здесь, — сказал Адам. — И он от меня не уйдет.

Он повернулся и ушел, а Пенни не окликнула его и не закрыла дверь. Когда Адам завел «Джип», она все еще стояла на коленях на пороге своей квартиры.

13

В том году, когда команда Адама выиграла чемпионат штата, защитников тренировал Эрик Скотт, который хотел, чтобы в мозгу его лайнбекеров отпечаталось только одно слово: движение.

Да, тренер Скотт ценил силу, но скорость он просто боготворил. Игроки, без устали гонявшиеся за мячом, удостаивались похвалы. Ты должен был не дожидаться контакта, а инициировать его. Победа принадлежала тем, кто ее добивался. Жизнь есть движение, говорил он им; ты должен двигаться, чтобы не умереть. Некоторые игроки закатывали глаза, когда слышали эти слова, но потом понимали, что из-за своей тупости сидят на скамейке запасных. Завершив спортивную карьеру, они смотрели на это другими глазами.

Воскресным утром Адам проснулся, готовый к движению.

Кое-что следовало признать с самого начала. Он не детектив. Он не служил в полиции, не работал частным детективом, хотя имел лицензию, не вел расследование каких-либо преступлений, не говоря уже о таком сложном, как убийство. Но он был охотником и посвятил этому занятию всю взрослую жизнь. А это настоящая охота. Задача не только в том, чтобы сделать работу, для которой полиция подготовлена и оснащена гораздо лучше, но также сделать ее быстрее.

Скорость и натиск. Нужно найти способ применить их.

Адам не хуже других искал людей, которые пытались спрятаться. Проблема в том, что он всегда знал свои цели. Не только их имена, но также подробности их жизни и характер. Это помогало охотиться. Теперь же всего этого у Адама не было, что угрожало обездвижить его — как будто ищейке приказывали начать поиск, не дав понюхать запах добычи. С чего, черт возьми, ему начинать?

Он привык знать, кого преследует, и отсутствие этого знания тревожило его; поэтому он решил дать своей цели имя. Пусть будет Гидеон — это имя показалось ему самым подходящим. Гидеон Пирс мертв, но Адам не имел возможности приложить к этому руку. Поэтому новую цель следует назвать Гидеоном. Адам не мог позволить себе путать Рейчел Бонд с Мэри Остин, но соединить их убийц?.. Это казалось правильным.

Он прочел подробности, которые появились в прессе, и после размышлений решил начать с удаленного поселка на Шедоу-Вуд-лейн, того самого, который так ловко подвесили перед лицом девушки, словно приманку со спрятанным крючком. Место было выбрано совсем не случайно.

Элеонор Рузич жила на северо-западе города в двухэтажном кирпичном доме с отдельным гаражом; яблони вдоль одной из сторон участка наполняли воздух сладким ароматом. Ее муж был врачом, но он уже умер, и в этом просторном доме она жила одна. Женщина лет шестидесяти пяти с модной короткой стрижкой седых волос, изящной фигурой, внимательными глазами и интеллигентным лицом. Вопреки его опасениям, она с готовностью поверила его лицензии частного детектива, и вскоре он понял почему: она была напугана и ждала помощи.

— Я даже представить не могу, что когда-нибудь приеду туда, — сказала Элеонор Рузич, когда они устроились за кухонным столом — Адам с блокнотом и ручкой, а она с чашкой кофе. — Дом уже давно пустовал, но с ним связаны приятные воспоминания. Время от времени, когда летом приезжают дети, мы заскакиваем туда на день или на выходные. Там все так изменилось… это совсем не то место, каким было в их детстве, когда мы купили коттедж. Другие люди. Много алкоголя, много… секса. Дети хотят, чтобы я его продала, но что я могу за него выручить? При теперешнем состоянии экономики и рынка, да еще с учетом того, во что превратилось озеро? Не вижу смысла. Поэтому я говорю, что дом мне дорог, что налоги не так велики, а когда-нибудь кто-нибудь очистит озеро, и оно станет таким, как прежде. Я поддерживала там порядок: этим летом починила крышу, а прошлым покрасила стены. Дом по-прежнему в отличном состоянии, но он такой там один. Очень печально.

— Вы никогда не слышали о Рейчел Бонд?

— Нет, пока ко мне не пришла полиция.

— Вы когда-нибудь сдавали дом? Или им пользовалась только семья?

— Семья и друзья. Но, как я сказала, он уже давно пустует.

— Друзья, которые о нем знали…

— Чудесные люди, все. Теперь уже пожилые. В основном коллеги мужа, а он был на восемь лет старше меня. Так что, если вы думаете, что старики совершили это гнусное…

— А как насчет детей?

Элеонор нахмурилась.

— Прошу прощения?

— Друзья, которые туда приезжали. Они были с детьми?

— Иногда. Но это были замечательные семьи.

— Не сомневаюсь. Тем не менее их имена могут мне помочь. Возможно, кто-то из детей рассказал о коттедже не тому человеку. Маловероятно, миссис Рузич, но проверить надо. Нельзя упускать ни одной зацепки.

Она сделала глубокий вдох, затем кивнула.

— Хотите список?

— Да, если это возможно. Всех, кто к вам приезжал, за все годы.

Она указала на блокнот, и Адам подвинул его к ней.

— Идея мне понятна, — сказала она. — Но я не верю, что это поможет. Они выбрали это место потому, что оно пустое. Пустое и удаленное. Поэтому гораздо вероятнее, что кто-то недавно забрел туда и подумал, что в дом можно влезть, а может, на самом деле влез. Конечно, они ничего не взяли. Все осталось на своих местах, они просто использовали дом для… для этого. Чтобы убить ту бедную девушку.

Адам молчал, позволяя ей говорить и писать. Это было хорошо. Она сообщала неизвестные ему факты, о которых могла узнать от полиции.

— В конце дороги, — сказал он, — установлены почтовые ящики, все вместе. Правильно? В сами коттеджи почту не носят?

— Правильно. Все ящики в одном месте. Мы ими пользовались редко, время от времени отправляли почтовые открытки или письма. Туда мы ездили с детьми, чтобы загорать, купаться и ловить рыбу. Отдыхать. Мы там не жили. А теперь…

Да. Теперь.

— Никто не проверяет почту?

— Нет. Даже когда я туда приезжаю. Это просто почтовый ящик с адресом, и всё.

По таким проселочным дорогам должен ездить местный почтальон, и скорее всего, один и тот же. Из той редкой породы людей, которые могут запомнить несколько писем, особенно когда кладут их в старый почтовый ящик, которым никогда не пользовались.

Элеонор Рузич подвинула к Адаму блокнот, в котором аккуратным почерком в столбик были написаны пятнадцать имен.

— Думаю, тут все, — сказала она. — И еще я думаю, что вы впустую тратите на это время. Да, я понимаю необходимость… как вы сказали… не упускать ни одной зацепки. Просто считаю, что должно быть что-то более продуктивное.

— Согласен. Но неплохо иметь и это — вдруг понадобится… Я благодарен вам за помощь.

Она кивнула.