Помоги проекту - поделись книгой:
«ХIII. Если из-за человекоугодия или любостяжательства (кто-либо) не проклинает того, кто Халкидонский собор и его последователей признает врагами и противоборниками установленного апостольского и пророческого предания или завета трех святых соборов, таковой да будет проклят!
XIV. Если, (напротив), дерзает, согласно с Несторием, проклинать или бесславить мерзким того, кто Халкидонский собор и следующие за ним соборы — пятый, шестой и седьмой — признает последователями и единомышленниками преданий апостолов, пророков и трех (первых) святых соборов, то таковой проклинает себя, ибо написано: «Кто незаслуженно проклинает, проклятия его падут на его же душу и голову», и да будет проклят!»[468].
Тяжелый стиль этих формулировок, их нарочитая усложненность были обусловлены, возможно, стремлением подать идею не в лоб. Тем не менее содержание двух приведенных статей из постановления Шираванского собора подлежит совершенно однозначному истолкованию. Армяне отказываются от критики IV Вселенского собора, на тех, кто отказывает ему в святости, падет проклятие. Нет сомнения, что среди армян — современников Фотия было немало истинных халкидонитов не только в пределах империи, но и в самой Армении. В послании армянскому князю Фотий сообщает, что благодаря его призыву, подобному настоящей грамоте, и благодаря действиям архиепископа Иоанна недавно часть армян «вернулась» к православной вере, т. е. вошла в лоно имперской церкви[469]. Следует думать, что формулы Ширакаванского собора были приняты при активном участии давних и новообращенных халкидонитов. Но были ли эти формулы поддержаны всеми участниками собора или хотя бы их большинством? Приобрели ли они общеармянское значение или остались лозунгами для тех лишь, кто и без этих формул считал себя приверженцем имперской церкви? Иначе говоря, приняла ли армянская церковь халкидонитство хотя бы в период, близкий к собору? Ответ на этот вопрос весьма затруднителен. Можно лишь сказать, что если даже в 862 г. армянская церковь согласилась принять халкидонитство, то продолжалось это недолго. Единение в догматической сфере было вскоре нарушено, традиционный для армян взгляд на Халкидонский собор возобладал. Широко задуманный демарш Фотия, стремившегося обратить армян в «православие» и тем самым подчинить их имперской церкви, оказался безуспешным.
Тем не менее общеимперское влияние в Армении, безусловно, возросло. Константинопольский патриарх констатирует, что его знатный адресат возлюбил общее для всех христиан царство, т. е. Византийскую империю, с глубокой страстью и с намерением чистосердечно ей подчиниться (ειλικρινούς ύποταγης διαθεσει)[470]. В заключительной же части ответного послания Фотию князь князей Великой Армении Ашот Багратуни заявляет: «О честный глава и святой отец, я с превеликим удовольствием получил твою грамоту, чтобы нерушимо пребывать нам во служении и подчинении (
Переписка Фотия с Ашотом Багратуни падает, вероятно, не на первое, а на второе правление патриарха, т. е. на 877–886 гг. Политические идеи послания Ашота предвосхищают ситуацию, когда князь князей, чтобы возложить себе на голову царский венец, должен будет заручиться благосклонностью не только халифата, но в равной мере и Византийской империи.
С армянскими планами Византии в доцарский период связаны, наконец, и легенды о происхождении императора Василия Македонянина, основателя новой династии. Василий I (867–886) происходил из армян, в настоящее время это можно считать доказанным[472]. Но, используя это случайное обстоятельство, пропаганда объявляла нового императора потомком армянских Аршакидов. Биограф патриарха Игнатия Никита Пафлагонянин, ярый противник Фотия, рассказывает, что, стремясь подольстить сместившему его Василию Македонянину, Фотий сочинил ложную генеалогию последнего. Согласно этой родословной, Василий вел происхождение от армянского царя Трдата Великого. Родословная доходила до отца будущего императора, у него должен был родиться сын Веклас. Это имя составлено из начальных букв имен самого императора, его супруги и четырех сыновей, соответственно: В(асилий), Е(вдокия), К(онстантин), Л(ев), А(лександр), С(тефан). Фальшивку подбросили императору и внушили якобы, что раскрыть загадку имени может только Фотий. Патриарха вызвали ко двору, он истолковал документ, раскрыл смысл имени Веклас, к вящему удовольствию Василия Македонянина[473]. Симеон Магистр также сообщает, что родословную императора Фотий умышленно возводил к Трдату, царю Великой Армении. После этой проделки отношения между Василием и Фотием значительно улучшились[474].
Об аршакидском происхождении Василия вспоминает его сын и преемник Лев VI[475]. Биограф же Василия, его внук Константин Порфирородный посвящает генеалогии основателя македонской династии значительный раздел своего сочинения. И здесь Василий I выступает как потомок царя Великой Армении Трдата Аршакида. Но Константин Порфирородный не ограничивается констатацией царского происхождения Василия. Он отмечает провиденциальный характер прихода к власти последнего. Говоря о начале царствования своего деда, он отмечает: «Тогда исполнилось реченное за 350 лет предсказание и пророчество прозорливейшего из иереев и монахов Исаака, который, будучи сам из Аршакидов, узнал через видение, что по истечении этого времени один из потомков Аршака должен овладеть скипетром ромейского царства»[476].
Приведенные выше выдержки давно вошли в научный оборот, их критике посвящена немалая литература[477]. Рассказ о загадочном документе с именем Веклас исходит из окружения отстраненного патриарха Игнатия и имеет целью лишний раз опорочить Фотия в период, когда намечалось его сближение с Василием I. Известно и литературное клише, в соответствии с которым создавался этот рассказ. Участие Фотия в этой проделке (в том виде, как это изложено Никитой Пафлагонянином) отвергается всеми исследователями. Следует думать, однако, что именно Фотий, который в это время принимал активное участие в сношениях с армянами, был автором фантастической родословной Василия Македонянина — не только самой идеи о его аршакидском происхождении, но и подробного рассказа, который мог быть переложен Константином Порфирородным. Что касается видения, то здесь необходимы некоторые уточнения. Названный здесь «Исаак» — армянский католикос Сахак. Выше уже говорилось (гл. 1, разд. 4), что, согласно Лазару Парпеци, Сахаку было видение. Сахак понял, что Аршакиды вскоре утратят царскую власть, а потомки Григория Просветителя — священническую, но, что близ того времени, как объявится мерзость запустения, царский престол вернется к отпрыскам Аршакидов, а патриарший — к потомкам Григоридов. Время до появления мерзости запустения определяется в 350 лет[478].
Видение Сахака известно не только в составе труда Лазара Парпеци, оно сохранилось в рукописях и в качестве отдельного сочинения. Оно упомянуто в анонимном греческом списке армянских католикосов (ок. 700 г.)[479], а Ж. Гаритт обнаружил и опубликовал его греческий перевод[480]. Известен также грузинский извод «Видения»[481]. Было предпринято несколько попыток показать, что «Видение» — по крайней мере в той редакции, которая дошла до нас, — появилось в связи с приходом к власти Василия Македонянина и что в нем содержатся намеки на конкретных лиц, императора и его окружение[482]. Отвлекаясь в данном случае от вопроса, когда «Видение» вошло в состав исторического сочинения Лазара Парпеци, отметим, что оно бытовало уже по крайней мере в VII в. Исследование Н. Акиняна, проведенное в этом направлении, отвечает на этот вопрос весьма убедительно[483]. Отметим также, что «Видение» появилось на армянской, а не на византийской почве и содержащиеся в нем чаяния на восстановление царского и патриаршего престола касаются Армении, а не Византии. Таким образом, армянский оригинал «Видения» появился вне всякой связи с «аршакидской» родословной Василия Македонянина и задолго до прихода к власти императора. Более того, время перевода греческой версии нам неизвестно[484], а потому нет оснований каким бы то ни было образом связывать его появление с Василием I.
Итак, мы видим, что после прихода к власти Василия Македонянина в обращение была пущена идея о его царском происхождении, а правление его приобретало провиденциальный характер. Следует подчеркнуть, что эта идея появилась при жизни Василия Македонянина, следовательно, носила сугубо актуальный характер. Пропаганда стремилась успокоить общественное мнение, и для безвестного выходца из окрестностей Адрианополя, пришедшего к власти через цареубийство, был выработан новый, весьма облагороженный образ. Но при этом достигался и специфический эффект. Отныне власть Василия I ассоциировалась не только с византийским, но и с армянским — к тому времени еще не восстановленным — царским престолом. Ведь в «Видении» речь шла о будущем именно армянского, именно аршакидского престола. Нет сомнения, что все это было обусловлено возрождением в Византии интереса к Армении. Но идти дальше этих — самых общих — выводов было бы рискованно.
Идея об аршакидском происхождении Василия Македонянина нашла своеобразное преломление во «Всемирной истории» Вардана. Здесь говорится: «От того же императора Василия в 325/876 гг. пришел с большими дарами евнух Никита просить у Ашота корону на том основании, что епископ таронский Вахан уверил Василия в том, что он, Василий, происходит из рода Аршакуни, ибо мать его была армянка. Казалось, совершается видение св. Сахака, то есть что (снова) взойдет на престол царь из рода Аршакуни»[485]. Василий желал, чтобы Багратуни возложил на него корону, что Ашот и исполнил[486]. Прежде всего на основании этого отрывка можно прийти к выводу, что автором своеобразного истолкования «Видения» был епископ из Тарона Вахан. Н. Г. Адонц уверенно отождествлял этого Вахана с «Ваханом», посланцем Фотия на Ширакаванский собор 862 г.[487] Единственным основанием для подобного отождествления могла бы служить омонимия, но теперь, когда мы доподлинно знаем, что на собор прибыл не Вахан, а архиепископ Ники Иоанн[488], это допущение следует отвергнуть. Приведенный выше отрывок из Вардана вообще вызывает сомнения. Сведения о том, что византийский император (пусть даже армянин и Аршакид) принимает корону из рук Ашота Багратуни, еще не царя, у Ашота, который позднее наденет венец с согласия этого самого императора, следует признать фантастичными. Вардан знал, что Василий I по происхождению — Аршакид, знал, что Багратиды испокон веков были венценалагателями при Аршакидах, остальное же он домысливал. Его идеи были вполне согласны с представлениями армян о роли Багратидов, но на фоне византийской действительности они должны были утратить всякий смысл. В связи со сказанным сведения о деятельности безвестного епископа Вахана кажутся лишенными основания. Во всяком случае, распространенное мнение о том, что интерпретатором «Видения» был все тот же патриарх Фотий, кажется более правдоподобным.
Вслед за приведенным выше отрывком во «Всемирной истории» говорится, что Ашот послал 10 тыс. серебреников в дар новопостроенной церкви, подобно тому как Мамиконеаны купили у Юстиниана в память об армянах западную дверь храма св. Софии за пять четвериков серебра. И далее: «Никита рассказывает, что греки открыли часть мощей св. Григория Просветителя в субботу на пятой неделе великого поста и что у них принято отмечать этот день»[489].
Говоря о вкладе, сделанном Ашотом, Вардан напоминает о символической покупке двери в храме св. Софии в Константинополе с явным намерением подчеркнуть, что Багратуни в щедрости превосходят своих давних соперников Мамиконеанов[490]. Что касается открытия мощей Григория Просветителя, то Вардан в своем сочинении приводит различные версии этого события[491]. Та, которая изложена в рассказе о прибытии Никиты, согласуется с пространным известием Киракоса Гандзакеци[492].
По более ранним преданиям получается, что мощи Григория Просветителя были припрятаны в Тордане при императоре Зеноне (474–475), затем доставлены в Центральную Армению, и католикос Нерсэс III (641–661) заложил их в основание колонн храма св. Григория близ Эчмиадзина (Звартноц). Появление новой легенды связано, по всей вероятности, с учреждением праздника Григория Просветителя. В этот период культ святого в Византии принимает широкие размеры. Житие Григория, приписанное Агафангелу, переводится на греческий язык в VIII в., включается в менологии под 30 сентября. Имя Григория Просветителя вносится в греческий православный календарь. В конце IX в. его изображение наряду с другими святыми появляется на южном тимпане храма св. Софии. Популярность Григория в Византии связывают с легендарной генеалогией Василия Македонянина, но фон этого явления был, по-видимому, шире. Это связано с ростом интереса к Армении вообще[493].
Итак, мы видим, что в рассказе о прибытии Никиты в Армению вымысел, оправдывающий коронацию Василия I, соседствует с легендой об открытии мощей Григория Просветителя и достоверным известием об учреждении праздника Григория Просветителя. Аутентичным следует признать также известие о вкладе Ашота Багратуни. Следует думать, что миссия Никиты действительно имела место, но касалась вопросов не политических, а церковных. Никита, вероятно, был участником очередной попытки осуществления церковной унии с армянами.
Совершенно очевидно, что в IX в., еще в доцарский период, Армения стала предметом пристального внимания со стороны Византии. Ярким доказательством тому является оживленная переписка между сторонами, в которой конфессиональные моменты тесно переплетены с политическими. Активизируя свои действия в Армении, империя стремится вовлечь в свою политику и местные силы. Особенно важную роль эти силы начали играть в условиях возрожденной в стране собственной государственности, т. е. с 80-х годов IX в.
Как уже говорилось в Предисловии, восстановление государственности было обусловлено в первую очередь внутренними причинами: ростом производительных сил Армении, возрастанием политической и экономической мощи местной знати[494]. Тем не менее армянская государственность возрождалась под эгидой арабов. Притом что в IX в. появились явные признаки ослабления халифата, арабское присутствие в Армении оставалось реальной силой. С другой стороны, государственная власть восстанавливалась в условиях, при которых арабо-византийское соперничество влияло самым непосредственным образом на ее формирование и дальнейшее функционирование. Это обстоятельство ярко сказалось на развитии политических отношений между Арменией и Византией в IX–X вв.
Поначалу Византийская империя взаимодействовала лишь с Великой Арменией — первым самостоятельным государственным образованием, возникшим в стране. Но после этого политическая карта Армении многократно перекраивалась, появлялись новые государства, которые оказывались в весьма сложных отношениях друг с другом. В IX–X вв. международные отношения связывали империю с рядом армянских государств — царств и княжеств. Для этого периода характерен относительно мирный ход событий. Свою наступательную мощь Византийская империя обращала против утвердившихся в Армении арабских правителей, и только княжество Тарон стало объектом византийской экспансии: в 966 или 967 г. Тарон был присоединен к империи. Но притом что византийское завоевание Армении падает преимущественно на XI в., предпосылки его были заложены много ранее, в период, обозначенный в заголовке настоящей главы.
В 886 г. наиболее авторитетный в глазах и халифата и империи политик, князь князей Армении Ашот Багратуни был провозглашен царем[495]. Ашот был признан общеармянским царем (хотя, конечно, пределы его власти были значительно уже границ исторической Армении). И Йовханнэс Драсханакертци, и следующий ему Асолик утверждают, что Ашот стал царем при императоре Василии I. Йовханнэс подчеркивает, что император заключил с царем дружественное соглашение, объявил его своим «любимым сыном» и приобщил к собственной власти[496]. Асолик трактует это событие как «восстановление» царской власти в Армении, что произошло согласно воле Василия I[497]. Перед Ашотом I стояла сложная задача — сохранить добрые отношения с двумя соперниками — с империей и халифатом, и с этой задачей он справился вполне.
Союз Армянского царства и Византии не нарушился и при преемнике Ашота — его сыне Смбате I. Смбат пользовался благорасположением Льва VI (886–912), отмечает Йовханнэс Драсханакертци[498], он стал царем по воле императора, утверждает Асолик[499]. Между империей и Арменией был заключен договор. Когда недовольный этим актом арабский правитель Афшин выступил против Смбата, тот пояснил, что договор на пользу также и мусульманам, которые получат непосредственный доступ в империю, и тем самым способствует обогащению казны[500].
Смбат I правил в период, отмеченный сложностями как в отношениях с соседями, так и внутри государства. Тем не менее в начальные годы своего царствования он успешно справлялся с трудностями, подавил мятеж нахараров. И современник царя Йовханнэс Драсханакертци, и Асолик отмечают, что Армения переживала пору экономического процветания. Союз с империей способствовал могуществу Армянского государства. Но в 908 г. Великой Армении был нанесен чувствительный удар — от царства Багратидов отделился Васпуракан, где утвердилась собственная царская династия Арцрунидов. Это произошло, вероятно, не без участия арабов; во всяком случае, новый царь, Гагик I Арцруни (908–943), был сразу же признан халифатом в своем новом царском достоинстве. Тогда же конфликт с арабской администрацией, в который оказался втянутым Смбат, превратился в настоящую войну. Арабский правитель Йусуф выступил против Смбата I, вверив военное командование Гагику I. Смбат вынужден был отступить в Кларджию, а католикос Йовханнэс Драсханакертци нашел пристанище в кавказской Албании у царя Атрнерсеха; отсюда он перебрался в Гугарк. Спарапет (верховный военачальник) Армении, племянник Смбата Ашот перешел на сторону Йусуфа. Смбат впоследствии попал в руки арабов и около 913 г. кончил дни свои мученической смертью.
Армения была охвачена смутой, законный наследник престола — сын Смбата I Ашот пришел к власти лишь с помощью грузинского царя Адарнасе[501]. Но тогда же Гагик I Арцруни, игравший в этот период особенно активную роль, короновал на царство двоюродного брата Ашота II — его тезку, сына историка Шапуха Багратуни, спарапета. Борьба за власть, разгоревшаяся на фоне всеобщей междоусобицы, приняла ожесточенный характер.
В Византии с тревогой следили за событиями в Армении, справедливо считая, по-видимому, что сложившаяся там обстановка ослабляет позиции империи в ее соперничестве с арабами. Многие детали армяно-византийских отношений в этот период отражены в сочинении католикоса Йовханнэса Драсханакертци. Религиозный глава, крупный политический деятель, историк сам сыграл немалую роль в сношениях с империей, чем и объясняется его широкая осведомленность в этих вопросах.
«Когда император Лев VI прослышал о бедствиях, постигших Армению, — повествует наш автор, — он отдал приказ, чтобы на помощь Смбату было выслано большое войско. Но император неожиданно скончался, власть перешла к его брату Александру. Александр оказался вовлеченным в смуту, исходящую от мятежников, и также не смог прийти на помощь Смбату[502]. Лев VI умер 12 мая 912 г., его брат Александр правил около года и умер 6 июня 913 г. Таким образом, армянский историк имеет в виду события 912–913 гг.
Йовханнэс Драсханакертци находился в изгнании, он нашел пристанище у грузинского царя Адарнасе IV, когда получил послание константинопольского патриарха Николая Мистика. Патриарх напоминал, что католикос осведомлен, какую боль причинило автору послания известие о бедствиях, постигших его (католикоса) паству в Армении, Грузии и Албании. Эти бедствия принесены мусульманами-сарацинами. В этих условиях следует уповать на милость божью, помнить о всеобщей пользе и прекратить наконец опасное противоборство между Арменией, Грузией и Албанией. Пора положить конец царящим у вас дикостям и кровопролитиям, наставляет патриарх. Он уже пытался призывать к любви, в этой связи направил послания и куропалату, и главе «апхазов», побуждая их забыть о взаимной вражде, установить добрые отношения между собой и ишханами Армении и Албании, объединить усилия в борьбе против сыновей Апусича. Католикос должен добиться, чтобы вражде был положен конец, и, когда это удастся, заверяет патриарх, император в подходящее время пришлет вас на помощь многочисленное войско. Тогда куропалат, глава апхазов, армянские ишханы и знать объединятся «с нашим войском и нанесут поражение врагам. Тогда прекратится вражда между вами»[503].
Нет оснований сомневаться в том, что армянский перевод выполнен по аутентичному посланию Николая Мистика. В. Грюмель полагает, что оно было направлено в период регенства патриарха, т. е. между 7 июня 913 и февралем 914 г. После того, как в сентябре 913 г. Византия освободилась от болгарской угрозы, Николай Мистик начал строить планы согласованных действий на Востоке[504].
Призывая к борьбе против «сыновей Апусича», патриарх имел в виду правителей Азербайджана из рода Саджидов, собственно, одного из них, Йусуфа ибн Дивдада Абу ас-Саджа[505], который в 901 г., после непродолжительной внутренней борьбы, твердо занял место своего умершего брата Мухаммада (Афшина). Йусуф умело сеял вражду между правителями соседних Армении и Грузии, он сыграл решающую роль в отложении Васпуракана от царства армянских Багратидов. Многолетняя война между Йусуфом и Смбатом I кончилась поражением последнего. Йусуф активно поддерживал политических противников преемника Смбата — Ашота II[506].
«Куропалат» послания — грузинский царь Адарнасе IV (881–923)[507]. Его отношения с армянскими Багратидами были неровны, но в данный период Адарнасе принял сторону Ашота II и короновал его.
У Адарнасе IV нашел пристанище католикос. «Правитель апхазов» также не назван по имени, но имеется в виду, конечно, царь Западной Грузии Константин. За несколько лет до этого Константин воевал с Смбатом I, попал в плен, но через четыре месяца с почетом отпущен[508]. Отношения между Константином и Адарнасе IV (на дочери которого Константин был женат) были весьма враждебны.
Направляя послание Йовханнэсу Драсханакертци, Адарнасе IV и Константину, Николай Мистик стремился противопоставить арабской мощи коалицию провизантийски настроенных христианских правителей Кавказа. Католикос с готовностью откликнулся на эту идею. Получив послание, он обратился с увещеваниями к Адарнасе IV. Тот обещал действовать в согласии с армянскими и грузинскими князьями и дал соответствующую клятву[509].
В изучаемое время Йовханнэс Драсханакертци оказался, по-видимому, наиболее активным приверженцем альянса с Византией. По получении послания Николая Мистика он перебрался в Тарой, который уже в это время был тесно связан с империей (см. гл. III, IV, разд. 1). Отсюда католикос направил грамоту на имя императора Константина Порфирородного. Константин VII был провозглашен на царство 7 июня 913 г., так что грамота была послана после этой даты. В послании рисуется бедственное положение, в котором пребывала Армения. Грамота проникнута лояльностью по отношению к империи. Католикос молит о помощи. Он издавна мечтает о том, чтобы предстать перед императором, более того — он хотел бы обосноваться в пределах власти императора, тогда и паства его подчинится ромейскому владычеству, «как Италия и вся Азия»[510]. Согласно нашему автору, эта грамота была оглашена перед императором, после чего последовало приглашение католикосу и царю Ашоту II прибыть в Константинополь. Приглашение доставил в Тарон василик Феодор[511], оттуда он направился к Ашоту II. Йовханнэс Драсханакертци рассказывает о пышном приеме, которого удостоился армянский царь. Император принял его почти как равного, утверждает историк. Константин Порфирородный (которому тогда было около восьми лет) провозгласил Ашота своим любимым сыном[512]. Сведения о визите Ашота II в Константинополь сохранились и у византийских авторов. Здесь отмечается огромная физическая сила армянского царя, он, оказывается, свивал кольцом железный прут. Напомним в связи с этим, что у себя на родине Ашот носил прозвище Еркат (железо). Императрица приняла его с великим почетом и затем отправила Ашота в его собственную страну[513]. Непосредственно за этим отрывком говорится о том, как в сентябре, в индикт III, армянин Панкратук-Баграт сдал Адрианополь болгарскому царю Симеону. Следует думать, что Ашот II прибыл в столицу во второй индикт, т. е. до сентября 914 г. Его принимала императрица Зоя, мать Константина Порфирородного[514].
Ашот II вернулся на родину в 915 г. Согласно Йовханнэсу Драсханакертци, император при расставании щедро одарил армянского царя и придал ему многих военачальников и воинов[515]. На родине Ашоту II пришлось вести упорную борьбу за утверждение своих царских прав. Византийские отряды сыграли при этом весьма действенную роль. Особо опасной была позиция арабского наместника Йусуфа, который поддерживал соперника Ашота II, мятежного Ашота, сына Шапуха. Но политический вес законного царя неуклонно возрастал, и Йусуф признал наконец его права, выслал ему корону и прочие инсигнии власти[516]. В 919 г. Йусуф восстал против халифата, потерпел поражение и попал в плен. Его сменил наместник Субук, который сразу же пожаловал Ашоту титул шаханшаха. Таким образом, халифат признал первенство Ашота II над васпураканским царем ГагикомI Арцруни и мятежника Ашота, сына Шапуха. Но борьба с удельными князьями, не желавшими подчиняться царю, продолжалась.
По отношению к Византийской империи Ашот II занимал, по-видимому, в целом лояльную позицию. Асолик, правда, утверждает, что, когда отряды «демесликоса», т. е. доместика схол, Иоанна Куркуаса направлялись к Двину, эмир Субук призвал на помощь Ашота II[517]. Отметим, однако, что даже в том случае, если поход Куркуаса происходил в 922-м, а не в 927 г., он был направлен против арабов, а не против Ашота. Йовханнэс Драсханакертци рассказывает, как отложившийся от Ашота II князь Утика Цлик Амрам задумал перейти в услужение к каппадокийскому князю князей Гургэну[518] — в последнем усматривают того же Куркуаса. Но и этот факт нельзя рассматривать как свидетельство о напряженности отношений между армянским царем и Византией[519].
В византийских источниках лояльность Ашота II по отношению к империи не подвергается сомнениям. Для Константина Порфирородного Ашот II такой же верный вассал, как и его предшественники — Ашот I и Смбат II[520]. Таким же армянский царь выступает и в посланиях патриарха Николая Мистика. Р. Дженкинз привлек внимание к письму № 101. По его мнению, в нем объединены послания к двум лицам. Первый раздел[521] обращен к адресату, которого патриарх именует «сын наш». Облагодетельствованные, начинает автор, спешат отблагодарить благодетелей, т. е. готовы исполнить желание последних. Император оказал благодеяние адресату, так что тот должен быть готов оказать требуемую услугу. Тогда он будет достоин оказанного благодеяния, автор же письма получит удовлетворение от того, что он оказался между ними посредником. Император рад, что адресат выполняет его повеления. Автор заявляет, что он выслал адресату гиматий. Во второй части (стб. 309) автор именует адресата «ваше совершенство». Патриарх напоминает, что тот, «кому вверена власть над вами», получил от императора почесть, о которой мечтал. Почитание благодетеля состоит в том, чтобы заботиться о его славе. Сказанного достаточно, чтобы и «ваше совершенство», и тот, «кому выпала власть над вами», стали единомышленниками и истинными друзьями.
Р. Дженкинз считает, что грамота адресована Ашоту II и Йовханнэсу Драсханакертци, и датирует ее приблизительно 922 г. Он полагает, что в ней содержится намек на получение Ашотом II титула архонта архонтов, что, по мнению исследователя, имело место в 921 г.[522]. Гипотезу Р. Дженкинза в ее общем виде поддержал и Р. М. Бартикян, с оговоркой, однако, что грамота адресована только католикосу, которому и предназначался гиматий. По мнению Р. М. Бартикяна, в 922 г. отношения между Арменией и Византией были «крайне напряженны», так что нет возможности датировать грамоту этим временем. Послание относится к 914–915 гг., точнее, к 915 г., когда Ашот II вернулся на родину в сопровождении византийских отрядов[523].
Выше было сказано, что в первой части послания (адресованной, по мнению Р. Дженкинза, Ашоту II) патриарх пользуется обращением «сын наш». В то же время в послании, направленном, бесспорно, Йовханнэсу Драсханакертци, патриарх именует его «любимый брат наш»[524]. Таким образом, первая часть послания не могла быть адресована католикосу. Гиматий предназначен был светскому лицу и был связан с инвеститурой. Полную аналогию можно найти в практике того же Николая Мистика, который от своего имени выслал гиматий правителю Авасгии[525]. Утверждая, что грамота Николая Мистика адресована двум лицам — Ашоту II и Йовханнэсу Драсханакертци, — Р. Дженкинз прав. Значительно сложнее проблема датировки. Начнем с того, что мы не знаем, когда Ашот II стал архонтом архонтов. Вполне вероятно, что он вернулся в Армению носителем этого титула. С другой стороны, мы не знаем, к чему относятся указания на получение почестей от императора. Послание могло быть направлено уже в 915 г., оно, безусловно, предшествует посланию № 139 (см. ниже), более точная же датировка представляется рискованной[526].
В эпистолографическом наследии Николая Мистика под № 139 значится грамота, адресованная архонту архонтов[527]. Титул адресата, упоминание об армянах и их конфессиональных разногласиях с имперской церковью, притом что их духовный глава — католикос, напоминание о переписке патриарха Фотия не оставляют сомнения в том, что это послание было направлено армянскому царю. В грамоте говорится, что она является ответной на послание архонта архонтов, доставленное его послами. Патриарх писал, что послы принесли весть о кончине католикоса и в настоящее время «вы, как друзья и единомышленники императора, стремитесь к тому, чтобы новый церковный глава был рукоположен в здешней» (т. е. имперской) церкви. В связи с этим кандидату надлежит прибыть сюда, тщательнее ознакомиться с благочестивым учением, побыть здесь сколько он пожелает, ознакомиться с состоянием церковных дел и, приняв рукоположение, вернуться к адресату «…ибо точно так, как, выказывая верность дружбе, ты оказываешься приближенным к христолюбивому нашему императору и нашей святейшей божьей церкви, так же следует приобщиться к исповеданию истины и к здравому суждению о правильном учении. Следует кончить с положением, когда в дружбе вы привязаны к нам, а в приобщении к истине находитесь вдали». Многое в этом направлении сделал патриарх Фотий, увещеваниями ли, через послов ли, но обстоятельства помешали довести дело до конца. Ныне адресат, как избранник божий, должен устранить прошлые грехи. Не следует медлить с высылкой кандидата, этот акт обеспечит единение с императором — благодаря как уже наличествующему подчинению (τρ ύποταγρ) и утвердившемуся статусу (τω σχέσει), так и согласию касательно догматов благочестия.
Таким образом, мы видим, что в области политических отношений между византийским императором и армянским царем установлена «дружба», которая реализуется через «подчинение» царя императору. В области же церковных отношений Армения, судя по письму, пребывает накануне важного события — унии армянской и имперской церквей. К какому времени относится это письмо?
Й. Гергенрётер[528] и Ф. Турнебиз[529] полагали, что грамота адресована Смбату I и речь идет в ней о рукоположении Йовханнэса Драсханакертци.
Но Йовханнэс занял свой престол сразу после смерти католикоса Маштоца, последовавшей в 897/98 г., тогда как автор послания стал патриархом лишь 1 марта 901 г. Тем самым предложенная датировка теряет основу. Анализируя это послание, В. Грюмель специально занялся хронологией правления армянских католикосов в конце IX и в X в. пришел к выводу, что Йовханнэс Драсханакертци умер в 924/25 г. Николай Мистик, утверждает исследователь, отправил письмо Ашоту II Багратуни незадолго до своей кончины; говоря о смерти католикоса, он имел в виду именно Йовханнэса[530]. Р. Дженкинз в упомянутой выше статье согласился с подсчетами В. Грюмеля и в то же самое время датировал это послание так же, как и послание № 101, — 922 г. По мнению же Р. М. Бартикяна, послание было направлено, вероятно, в 912/13 г., причем адресовано Смбату I Багратуни. Католикос долгое время пребывал в плену, царь, считает исследователь, утратил, по-видимому, надежду на его возвращение, в связи с этим и встал вопрос о рукоположении нового главы. — Р. М. Бартикян категорически отвергает датировку 922 или 924/25 г. Он считает, что к этому времени отношения с арабами наладились и армянский царь вряд ли «унизился» бы до того, чтобы ценой принятия халкидонитства просить помощи у императора. С другой стороны, полагает он, отношения с империей напряженны, в борьбе против Византии армяне рассчитывают на помощь арабов. Не касаясь аргументации В. Грюмеля, Р. М. Бартикян продолжает исходить из того, что католикос Йовханнэс скончался не ранее 926 г., т. е. после Николая Мистика[531].
Думается, однако, что, подсчитав годы пастырства Йовханнэса Драсханакертци (с нашей точки зрения, вполне корректно) и показав тем самым, что католикос скончался до Николая Мистика, В. Грюмель заложил достаточно прочную основу для датировки послания 924 или 925 г. Предположение, что Смбат I мог начать переговоры о преемнике Йовханнэса Драсханакертци, не дождавшись его возвращения, кажется надуманным. Ведь, сообщая патриарху о смерти католикоса в то время, когда тот был еще жив, армяне пошли бы на невероятное кощунство.
О намерениях Ашота II в связи с избранием нового католикоса мы можем судить только на основании письма Николая Мистика. Мы не знаем, кого именно собирались послать в Константинополь — действительного ли преемника Йовханнэса Драсханакертци, т. е. Степанноса II, или другое лицо. Местные источники не сохранили сведений о конфессиональных отклонениях армянской церкви этого периода. По всей вероятности, планы, связанные с рукоположением католикоса в Константинополе и соответственно приобщением армянской церкви к халкидонитству, не были осуществлены. Но что подобные намерения существовали, в этом вряд ли можно сомневаться. Характерная деталь: в своем послании Константину Порфирородному Йовханнэс Драсханакертци сообщал о своей давней мечте предстать перед византийским императором. Но когда он оказался в Дерджане (в имперских пределах) и начал получать приглашения явиться ко двору, то отказался от прежнего намерения: его визит в столицу мог быть истолкован как единение с халкидонитами[532]. Известно послание Арефы Кесарийского, являющееся ответом на послание армян. Архиепископ Кесарии опровергает некоторые положения вероучения армянской церкви и стремится приобщить ее к принципам халкидонитства[533]. А. Пападопуло-Керамевс датировал это письмо 920 г., временем (как он считал), когда Николай Мистик пробовал соединить армянскую церковь с православной[534]. В своей датировке Л. Г. Вестеринк основывается на мнении А. Пападопуло-Керамевса, но называет при этом 918–920 гг.[535]. Выше было показано, что переговоры об унии происходили в 924 или 925 г., с другой стороны, в письме нет фактов, которые следовало бы связать именно с этими переговорами. Но совершенно очевидно, что проблема обращения армян в халкидонитство продолжала оставаться злободневной и Арефа Кесарийский (ум. в 932 г.) не стоял от нее в стороне.
Сведения о дальнейшем развитии отношений между Великой Арменией и Византией крайне скудны. Мы располагаем лишь некоторыми данными, относящимися к международно-правовому статусу этого царства. Преемники Ашота II уже не носили титула архонта архонтов, т. е. перестали признаваться первенствующими среди прочих армянских царей и князей. В официальных документах они именуются протами. Абас I Багратуни (929–953) был возведен в сан магистра. Цари Великой Армении, по крайней мере до Ашота III включительно (953–977), считались духовными сыновьями византийского императора (гл. 11).
Цари Великой Армении и соседние правители признавали себя вассалами империи, но в то же время не теряли бдительности и были готовы к отражению возможной экспансии Византии. Этот момент ярко отразился в событиях последних лет властвования императора Иоанна Цимисхия (969–976).
Известно, что, одержав громкие победы в Болгарии, Цимисхий активизировал политику и на Востоке. В 972 г. император совершил свой первый поход в Месопотамию. Византийские войска одержали ряд крупных побед, но оставленный там доместик схол армянин Млех в следующем году был разбит в сражении и, попав в плен, затем скончался. Цимисхий готовился к ответным действиям, когда его армянские и кавказско-албанские вассалы устроили необычную демонстрацию. Уникальные сведения об этом сохранил Матфей Эдесский. Историк рассказывает, что, узнав о бедствиях, которые приходилось терпеть Млеху и его товарищам, император начал войну против арабов и в связи с этим пожелал прибыть в Армению. И тогда вся знать «восточной стороны» собралась вокруг армянского царя Ашота Багратуни. То были: царь Капана (Сюника) Пилиппэ, царь Алуанка Гургэн, владетель Карса Абас, владетель Васпуракана Сенекерим, владетель Андзевацика (т. е. брат Сенекерима Гургэн Арцруни) и «весь род Сасуна» (в печатном тексте — Сасана). В области Харк собралось 80 тыс. войска. К ним явились посланцы императора, нашли, что «вся Армения» пребывает в готовности и собралась в одном месте, и доложили об этом Цимисхию. Вместе с ними прибыло также большое посольство от армян, которое «утвердило любовь и мир» между императором ромеев и Ашотом, царем армянским.
Цимисхий, продолжает автор, с огромным войском прибыл в Тарон и остановился в главном городе Муше, перед крепостью Айцеац. В первую же ночь ромеи подверглись нападению пеших воинов из Сасуна. В связи с этим инцидентом к императору явились представители армянской знати и духовенства, вручили ему послание католикоса Вахана. Удовлетворенный всем этим, Цимисхий заключил с Арменией «договор о любви» и просил у Ашота помощи. Ашот III выделил ему 10 тыс. воинов, снабдил продовольствием[536].
Сбор армянских войск в Харке произошел, по подсчету А. Грегуара, в 973 г. Всего за несколько лет до этого Византия захватила Тарон и превратила его в фему с соответствующей администрацией. Опасаясь, по-видимому, что Цимисхий, по примеру своего предшественника Никифора Фоки, предпримет попытку приумножить имперские владения за счет Армении, армянские и албанские правители сочли необходимым продемонстрировать свою силу и сплоченность. Они явились сюда отнюдь не по зову императора. Прибыло, согласно Матфею Одесскому, 80 тыс., а Цимисхий просил об отряде в 10 тыс. воинов. В дальнейшем, чтобы разрядить обстановку, дважды велись переговоры[537].
Известно, что в 974 и 975 гг. Иоанн Цимисхий совершил две успешные кампании против арабов, о чем он подробно рассказывает в своем послании Ашоту III[538]. В заключительной части этого послания текст несколько подпорчен. Н. Г. Адонц вносит ряд коррективов, используя при этом также сочинение Смбата Спарапета (который в данном. месте перелагает Матфея Эдесского). С учетом этих исправлений текст реконструируется в следующем виде: «Из донесения протоспафария Дерджана Льва и зоравара Тарона мы узнали, что вопреки своему обязательству ты не вернул Айцеац Берд. И ныне мы написали нашему зоравару, пребывающему у вас, чтобы он не отбирал ни крепости, ни зерна, которые ты обещал, ибо ныне мы не испытываем в том нужды. Но мы распорядились, чтобы хрисовул (и 30 тыс. дахеканов и 2 тыс. рабов, 10 тыс. коней и 1 тыс. мулов), что мы отправили, были доставлены нашему зоравару, дабы тот отправил вашей царственности». Текстологические коррективы Н. Г. Адонца заставляют пересмотреть смысл отрывка в целом. Император цитирует донесение, аналога (греч. αναφορά), своих стратигов, упоминает о хрисовуле (а не о 40 тыс. оболов, как можно было заключить на основании опубликованного чтения). С помощью данных Смбата Спарапета можно прийти к выводу, что переговоры касаются не только хрисовула, но также суммы денег в 30 тыс. дахеканов (номисм?), 2 тыс. рабов, 10 тыс. коней и 1 тыс. мулов (слова в квадратных скобках содержатся в тексте Смбата). И наконец, как хрисовул, так и все остальное должно было быть доставлено армянскому царю, а не византийскому императору, тогда как на основании опубликованного текста можно было заключить, что получателем выступал именно император[539].
Из этого отрывка явствует, что Ашот III вторгся в пределы ставшего фемой Тарона и занял там крепость Айцеац Берд. Император мирится с этим, более того, он одаривает Ашота деньгами, рабами, верховыми и вьючными животными. Хрисовул, упомянутый в послании, касался, вероятно, права владения крепостью. Терпимость и щедрость, проявленные императором, говорят о том, насколько он был заинтересован в поддержке собственного вассала.
Во второй половине X в. Великая Армения непрерывно наращивала свою политическую мощь. Выделение из ее состава Ванандского царства с центром в Карсе не отразилось на ее авторитете в глазах соседних правителей[540].
При Гагике I Багратуни (989 — ок. 1017) Великая Армения — наиболее могущественное Армянское государство. Это отразилось в событиях 973–975 гг. А когда в 1000 г. Василий II прибыл на Восток, Гагик I вообще отказался явиться на зов императора, сочтя это унижением для себя. Но за этим подъемом последовал быстрый спад, завершившийся присоединением Великой Армении к Византийской империи.
Этот процесс подробно рассматривается в следующей главе.
О характере связей Васпураканского царства с Византией в X в. приходится судить на основании весьма скудных сведений. Известно, что царь Васпуракана Гагик I Арцруни (908–943) считался вассалом императора, в DAI он фигурирует в качестве архонта. Наступил период (по всей видимости, после смерти Ашота II Багратуни в 929 г.), когда он стал архонтом архонтов. На основании письма Романа Лакапина (см. Приложение II) можно сделать вывод, что сношения императора с васпураканским царем носили регулярный характер. Царь Васпуракана значится в списке постоянных корреспондентов византийского императора.
В состав «Книги посланий» включена грамота Гагика I, адресованная, как значится в инскрипции, императору Роману Лакапину[541]. Из текста же следует, что адресатом был константинопольский патриарх (имя его не названо), хотя в какой-то мере автор обращается и к императору. Стиль письма — самый почтительный. Гагик именует себя «рабом» патриарха и императора, вспоминает о приеме, устроенном для него адресатом. Автор заявляет, что Армения искони повиновалась императорскому престолу и патриаршей власти, о чем свидетельствуют сочинения историков, и армяне не только с охотой выплачивали императору подати, но и были причастны и оказались равны в святой вере. Так было до Халкидонского собора, когда наступил разрыв. Далее автор излагает характерные особенности вероучения армян, отличные от учения имперской церкви.
Послание направлено после 920 г., когда Роман Лакапин стал императором, и до 943 г., когда умер Гагик I, — точнее датировать его не удается. Нет возможности, следовательно, определить, какому именно патриарху адресована грамота. Наиболее важное здесь — признание политического верховенства империи. В этом смысле послание Гагика I сходно с грамотой Ашота Багратуни, направленной патриарху Фотию. В обоих случаях армянский правитель признает себя подвластным Византии, но не желает уступать в конфессиональных вопросах. Эти примеры показывают, что споры вокруг Халкидонского собора происходили не на политической почве; во всяком случае, антихалкидонитство не отражало адекватным образом политическую позицию по отношению к империи.
В 973–974 гг. среди правителей, которые ожидали в Харке встречи с Иоанном Цимисхием, были цари Васпуракана Сенекерим Арцруни и его брат Гургэн. В 1000 г. оба они явились на зов Василия II, прибывшего в Армению, чтобы распорядиться наследством Давида Куропалата. При всей скудости наших данных можно не сомневаться, что Васпуракан был связан с империей не менее тесно, чем Великая Армения.
Непосредственные политические отношения были установлены империей и с рядом армянских княжеств. Подробнее эти вопросы рассмотрены во II и IV главах.
Глава IV
Присоединение армянских государств к Византии
Византийское завоевание Армении — сложный процесс, в котором дипломатия играла такую же значительную роль, как и военные операции. Объектами византийской экспансии становились последовательно отдельные государственные образования. Империя стремилась к поглощению не только армянских царств и княжеств, но и владений мусульманских эмиров на территории Армении, владений грузинских правителей на северо-западе исторической Армении и вне ее пределов.
В настоящей главе рассмотрены отдельно все те регионы, которые на протяжении приблизительно полутораста лет были объектами византийской завоевательной политики.
1. Тарон
Византийское завоевание Армении началось с Тарона. В 830 г. эта область отошла к Багарату Багратуни, положившему начало таронской ветви Багратидов. В 851 г. Багарат был уведен арабами в Самарру, где и скончался. Туда же были доставлены его сыновья Ашот и Давит[542]. В 858 г. сыновья Багарата оказались на воле, с 858 по 878 г. Тароном правил Ашот, получивший от византийского императора титул куропалата. К этому периоду относится послание патриарха Фотия, адресованное католикосу Захарии и армянам-ортодоксам — таронитам, проживающим в Четвертой Армении. В 878 г. васпураканский правитель Григор-Дереник сослал Ашота на о-в Севан, а власть передал его брату Давиту по прозвищу Аркайик (878–895). В 895 г. власть на короткое время переходит к Гургэну, сыну куропалата Ашота, но вскоре Тарон захватывает Ахмад ибн Иса Шайбани, арабский эмир Амиды[543]. В 898 г. права местной династии оказываются восстановленными — Тарон переходит во владение Григория, по-видимому сына третьего сына Багарата Багратуни — Торника (?)[544]. Дальнейшая история Тарона восстанавливается преимущественно по данным Константина Порфирородного[545].
В 43-й главе Константин Порфирородный рассказывает своему сыну о тех областях на Востоке, которые поначалу вышли из-под власти империи, но затем вновь стали подданными Византии[546]. Первым из признавших власть императора был архонт Тарона патрикий Крикорикий (Григорий), который поначалу пытался лавировать между империей и арабами.
Григорий Таронит взял под стражу сыновей Давита-Аркайика, своих двоюродных братьев[547], и царю Смбату I пришлось предпринять дипломатический демарш, чтобы добиться их освобождения. Григорий был приглашен в Константинополь, где получил звание магистра и должность стратига Тарона[548]. При Романе I (920–944) Константинополь посетил старший сын Григория — Панкратий (Багарат). Багарату был пожалован титул патрикия, он, как и его отец, стал стратигом Тарона[549]. Стратигом стал, по всей вероятности, побочный сын Григория Ашот, который еще при жизни отца посетил Константинополь и вернулся на родину с титулом протоспафария, а впоследствии стал патрикием[550]. Ашот сменил своего брата Багарата и правил Тароном до захвата этой области Византией.
В 24-й главе «De cerimoniis» описывается прием в Магнаврском дворце, устроенном по случаю праздника Василия Кесарийского, который отмечался 1 января. В III индикте на этом приеме вместе со своей свитой находился также «магистр и архонт Тарона»[551]. В тексте упомянуты «императоры», поэтому Н. Адонц посчитал, что речь идет о Льве VI Мудром (886–912) и Александре, и датировал прием 1 января 900 г., а «архонта Тарона» уверенно отождествил с Григорием Таронитом[552]. Но в той же статье он допускал, что в текст «De cerimoniis» вкралась ошибка и вместо III индикта следует читать XIII индикт, соответственно и прием датировать 1 января 910 г.[553]. Разбирая это известие, А. Фогт обращает внимание на два обстоятельства. Прежде всего, замечает он, индикт указан только в глоссе, которая лишь впоследствии оказалась включенной в текст главы, поэтому события, изложенные здесь (в том числе и пребывание Григория Таронита в Магнавре), с содержанием глоссы не связаны[554]. По его мнению, III индикт глоссы указывает на 929/30 или 944/45 г.[555]. С другой стороны, одновременно с Григорием в приеме участвовали φίλοι Βούλγαροι[556], а такое могло случиться лишь после смерти царя Симеона в 927 г., когда при Петре между Византией и Болгарией вновь установились дружеские отношения. В Константинополе могла появиться болгарская колония, а болгарские аристократы — быть принятыми при дворе. Григорий Таронит умер в 930 г. (!), следовательно, его визит в Константинополь падает на 927–930 гг.[557]. С. Рэнсимен датирует это событие 929/30 г., но считает, что в «De cerimoniis» речь идет не о Григории, а о его сыне Багарате[558]. Придавая большое значение установлению верной даты прибытия Григория Таронита в Константинополь (ибо этот визит должен был означать перемену в ориентации таронского правителя), Р. М. Бартикян ограничивается лишь некоторыми негативными замечаниями по поводу точек зрения Н. Адонца, А. Фогта и С. Рэнсимена[559].
Касаясь этого действительно важного вопроса, отметим прежде всего, что прием в Магнавре был дан в честь «магистра и архонта Тарона», а этот титул носил только Григорий (Багарат был патрикием, Ашот — протоспафарием). Исследователи не раз обращали внимание на это обстоятельство, и оно действительно является решающим — в 24-й главе «De cerimoniis» говорится именно о Григории Тароните. Анализируя эту главу, Н. Адонц убедительно доказал, что она носит целостный характер и тот отрывок, который А. Фогт считал вставкой, в действительности является органической частью главы. Таким образом, указанный здесь индикт — дата приема, устроенного одновременно Григорию Тарониту и болгарским φίλοι[560].
Как было сказано выше, Н. Адонц сомневался в написании ίνδικτιώνι γ' (III индикт) и полагал, что должно быть ιγ' (XIII индикт, т. е. 909–910 гг.). В таком случае Григорий, прибывая в Константинополь, был владетелем Тарона на протяжении уже 12 (а не 2) лет. За это время особенности его политики действительно могли выявиться и дать повод византийским наблюдателям вынести суждение о двуличности поведения Григория[561].
Мы видим, что, колеблясь между двумя индиктами — III и XIII, Н. Адонц ищет дату посещения Константинополя Григорием в пределах одного пятнадцатилетнего цикла (1 сентября 897 — 31 августа 912 г.), и в этом он, по-видимому, прав. 43-я глава написана с привлечением весьма достоверных источников, и нет оснований сомневаться в той синхронизации событий, которую намечает Константин Порфирородный. Действительно, обмен дарами происходит между Григорием и Львом VI Мудрым (стк. 19); за сыновей Давита-Аркайика просит царь Смбат I (стк. 30), который мог это сделать до 909 г. (с этого времени он был всецело поглощен отчаянной борьбой против азербайджанского эмира Йусуфа Саджида); византийский чиновник Синут направлен в Тарон Львом VI (стк. 36); тот же император направляет в Тарон Константина Липса (стк. 42); он же жалует внебрачному сыну Григория Ашоту титул протоспафария (стк. 52); он же жалует титул протоспафария брату Григория Апоганему (стк. 56–57, 58). Далее говорится о том, как Григорий прибыл в Константинополь, где ему пожаловали титул магистра и ругу (стк. 61–71), после чего в столицу к «блаженному императору» (т. е. к тому же Льву) вновь явился Апоганем, получил титул патрикия и другие блага, но вскоре умер (стк. 72–79). Григорий ведет переписку по поводу своего прибытия в Константинополь с тем же Львом — «святым» и «блаженным» императором (стк. 80–88). Только по истечении нескольких лет Григорий начинает переговоры с «блаженным императором» Романом Лакапином (стк. 89 и сл.). Таким образом, Григорий Таронит прибыл в Константинополь и был принят в Магнавре ЛьвомVI Мудрым и его соправителем Александром (в De cerim. говорится об «императорах»), а это обстоятельство определяет
Визит Григория совпал с пребыванием в столице болгарских φίλοι. А. Фогт считал, что присутствие дружественных болгар в Константинополе стало возможным лишь после заключения мира в 927 г., хотя он и допускал, что речь идет о послах болгарского царя[562]. Р. М. Бартикян возражает А. Фогту, утверждая, что φίλοι Βούλγαροι относятся к той части болгарской знати, которая придерживалась провизантийской ориентации и, покинув царя Симеона, искала прибежища в империи. По его мнению, эти «друзья», как правило, участвовали в императорских приемах, находясь во второй очереди после магистров. При этом Р. М. Бартикян опирается на данные той же, 24-й главы «De cerimoniis»[563]. Но ведь здесь, как отлично показал Н. Адонц, описан частный случай!
Специальное значение слова φίλος («посол») подтвердить примерами нетрудно. В «Клеторологии Филофея» (899 г.) имеется раздел, посвященный прибывающим в Константинополь посольствам (οι δε έ£ εθνών εισερχόμενοι πρέσβεις), среди них имеются и «болгарские друзья» (οι δέ duo των Νούνων ήτοι Βουλγάρων εισερχόμενοι φίλοι)[564]. В
Таким образом, комбинация привлеченных данных приводит к убеждению, что визит Григория Таронита в Константинополь имел место при Льве VI и, как бы ни исправлять цифру, обозначающую индикт, дату следует искать в пределах 897–912 гг. Подстановка ιγг вместо γ' представляется весьма вероятной, но это все же гипотеза, которая может быть подкреплена лишь косвенными данными.
Притом что Григорий Таронит был одним из наиболее значительных политических деятелей Армении в первые десятилетия X в., в армянских источниках о нем говорится весьма скупо. Йовханнэс Драсханакертци именует его «великим, благоразумным и мудрым» или ишханом. В период резкого ухудшения отношений между Смбатом I Багратуни и местными арабскими правителями Григорий предпринял дипломатический демарш перед халифом, просил мира для всех христиан, просил, чтобы тот сдержал пыл «нечестивого» эмира. Но халиф в это время был занят смутой в Египте и ничем не облегчил положение Смбата. Речь идет, по всей видимости, о халифе ал-Муктадире (908–932)[567].
Уже во времена патриарха Фотия в Тароне широко распространилось халкидонитство (см. Приложение I). По мере византинизации этой области при Григории и его преемниках позиции имперской церкви укреплялись все более и более. Молчание армянских источников о Григории Тароните следует объяснить, вероятно, его отступничеством по отношению к национальной церкви. Тем не менее католикос Йовханнэс Драсханакертци, спасаясь от преследований арабского наместника, счел возможным искать пристанища именно в Тароне. Здесь он нашел самый радушный прием. Из Тарона же он направил известную грамоту Константину Порфирородному (о чем говорилось в гл. III).
Григорий умер, по-видимому, при Романе Лакапине[568]. Упоминания о нем у Йовханнэса Драсханакертци и Псевдо-Смбата не могут помочь установлению хронологии его жизни[569]. Известно, что в 936 г. арабский эмир Али ибн Джафар, отложившись от Хамданидов, просил помощи у правителя Тарона Ибн Торника. Он потерпел поражение, а Тарон подвергся разорению[570]. Весной 940 г. Сейф ад-Даула Хамдани предпринял поход в юго-западные области Армении. Согласно Ибн Зафиру, Сейф ад-Даула захватил столицу Ибн Торника, разрушил г. Муш и одно весьма почитаемое святилище (по-видимому, прославленный Мушский монастырь Иоанна Предтечи). Ибн ал-Азрак же, говоря об этих событиях, утверждает, что Сейф ад-Даула призвал к себе в числе прочих Ашута ибн Джарджура, армянского батрик ал-батарика. Хамданидский эмир захватил страну ал-Санасуна, овладел крепостью Кулб и замком Сулеймана[571]. Разбирая эти известия, Й. Маркварт полагает, что речь идет об Ашоте, сыне Григория, а «Ибн Торник» он толкует как династическое имя, подобное ادددراذى Н. Адонц[572] приходит к осторожному выводу: в 936–940 гг. в Тароне правил «Ибн Торник», а в 940–966 гг. его место занял Ашот[573]. Мне кажется, что в обоих случаях речь идет о сыновьях Григория, вероятнее же — о сыне Ашоте. Имя «Ибн Торник» фигурирует у одного и того же автора, Ибн Зафира, в то время как Ибн ал-Азрак говорит об Ашоте, «сыне Григория». Гипотеза Й. Маркварта о родовом имени, в общем, правомерна, но вполне возможно, что мы имеем дело просто с ошибкой Ибн Зафира, каким-то образом связанной с наличием двоюродного брата Ашота — Торника[574].
Покровительствуя стратигам-Таронитам, византийское правительство в то же время стремилось ограничить их власть. В Тароне проживал брат Григория Апоганем, который получил в Константинополе сан сначала протоспафария, а затем и патрикия[575]. Патрикием стал и его сын Торник[576]. Между братьями и между их потомками происходила многолетняя тяжба по поводу пожалованных империей земельных владений. Визит Григория в Константинополь завершился тем, что он, став магистром и стратигом, получил в Константинополе имение Варвара[577]. То же имение до этого было пожаловано и Апоганему[578], без подтверждения владельческих прав хрисовулом. Через несколько дней после пожалования имения Апоганем скончался, а Григорий просил императора пожаловать ему то же имение Его просьба была выполнена, но и на этот раз владельческие права не были подтверждены хрисовулом[579].
Уже при Романе Лакапине Григорий Таронит отказался от имения Варвара и получил взамен проастий Григоры в Кельзене-Екелеаце. Император оказал эту милость, полагая что права на имение подтверждены хрисовулом; новое владение Григория также не сопровождалось выдачей хрисовула[580]. В результате всех этих мен пострадал племянник Григория, сын его брата Торник, который лишился обещанного ему имения Варвара. После смерти Григория Таронита император распорядился конфисковать имение Григоры, не вернул и городского имения, поскольку его передача не была подтверждена хрисовулом[581]. Но когда Багарат стал стратигом и патрикием, он сумел вернуть и имение Григоры. И он, и его брат Ашот сильно притесняли Торника, тот не выдержал и просил императора прислать доверенное лицо, которое примет его владения, а его самого с женой и ребенком доставит в Константинополь. Когда посланец императора прибыл в Тарой, Торника уже не было в живых, а подвластные ему земли оказались отказаны Византии. Византийский император готов был принять эти земли, но сыновья Григория Таронита сумели их отстоять. В результате всех этих споров за империей остался лишь г. Улнутис (арм. Елнут, или Олнут) с округой, который ранее принадлежал Торнику, а основная территория Тарона была поделена между сыновьями Григория Таронита и сыновьями его брата Апоганема[582].
Назначенный стратигом Тарона, магистр Григорий Таронит получал ежегодную ругу — 10 литров золотом и 10 литров в (медных) милиарисиях[583]. Уже при Романе Лакапине правитель Васпуракана Гагик и куропалат Адранасе протестовали против привилегий, которыми пользовался Григорий Таронит. Император ответил, что руга назначена Львом VI и он не вправе отменить это решение. Это же обстоятельство было использовано с целью оказать давление на Григория. «Он же ответил, что не в силах доставлять золото или серебро, но обязался помимо установленных даров высылать также одеяния и медные сосуды стоимостью до 10 литров. И это он делал в течение трех или четырех лет. Но затем он заявил, что не в силах выполнять договор, просил, чтобы руга либо поступала безвозмездно (как это и было при блаженном императоре Льве), либо была упразднена». Роман Лакапин упразднил эту ругу[584].
Для решения спорных вопросов в Тарон прибыли византийские чиновники — посланцы императора. Сюда должен был явиться евнух Синут, хартуларий του οξέως δρόμου, но его оклеветал армянский переводчик Феодор. Синут был послан в Иверию, а в Тарон направился протоспафарий Константин Липе. В его сопровождении и прибыл в столицу Григорий Таронит. Раздел Тарона между сыновьями Григория и Апоганема был произведен протоспафарием Кринитом, переводчиком. Как показал Адонц, все эти лица — армянского происхождения[585].
Сведения, сообщаемые Константином Порфирородным, позволяют составить известное представление о внешнеполитическом положении Тарона при стратигах-Таронитах. Тарой, разумеется, был настолько втянут в орбиту имперской политики, что говорить о его независимости не приходится. Здесь вынуждены были считаться с волей императора, которую осуществляют имперские чиновники, отправляемые со специальными заданиями, — василики[586]. Империя вмешивается во внутренние дела Тарона, по распоряжению Романа Лакапина осуществляется раздел страны, при этом Елнут остается за Византией. Тарон был вассальным государством, по словам Константина Порфирородного, Григорий Таронит εαυτόν ύτιέκλινεν και ύτιέταξεν (стк. 8), а Тарон принадлежит к тем странам Востока, которые обратились, в ύπήκοα (стк. 5). Как подданный империи, Григорий получает κελεύσις — «повеление». Но, с другой стороны, Григорий обменивается с императором дарами и посланиями (διά γραμμάτων) — как до визита в Константинополь, так и спустя годы[587], а это обстоятельство является признаком суверенных прав архонта Тарона. Тарониты (по всей вероятности, не только Григорий и Багарат, но и Ашот) были византийскими стратигами — термин, прилагаемый к правителю фемы. Но как отличаются Тарониты от обычных стратигов! Права стратига здесь передаются по наследству. Тарониты выполняют эти функции пожизненно — черта, не свойственная обычным правителям фем, которые постоянно смещались и перемещались. За свою службу Григорий Таронит долгое время получал ругу, но он и его сыновья были стратигами не столько в должностном, сколько в титулярном смысле. Поэтому, как ни расценивать степень зависимости Тарона от империи, нет оснований считать, что при Григории и его сыновьях эта область была превращена в фему и включена в состав империи[588]. В «De cerimoniis»[589] эта область упомянута в числе княжеств, которые наверняка не входили в состав империи, — Коговит, Мокк, Андзавацик, Сюник, Вайоц Дзор, Хачен, Севордик. Тарон обладал еще суверенитетом (хотя и ограниченным), в противном случае вряд ли завидовали бы Григорию куропалат Адарнасе, Гагик I Арцруни и Ашот II Багратуни.
Тарон был приобщен к империи после смерти Ашота Таронита. Скилица рассказывает, что к Никифору II Фоке явились Григорий и Панкратий (Багарат) и передали ему свою страну. За это их сделали патрикиями и щедро одарили[590]. Григорий и Багарат — сыновья Ашота, внуки Григория Таронита. Это событие Скилица датирует XII индиктом, в этот год 22 декабря произошло солнечное затмение, добавляет наш автор. Асолик, как и Скилица, приурочивает это событие к солнечному затмению и называет дату по армянскому летосчислению. В изданиях Асолика значится цифра 415, что соответствует 30 марта 966 — 29 марта 967 г., в связи с чем в научной литературе принята датировка переселения — 966 г.[591]. Н. Г. Адонц, приводя свидетельства армянского и греческого авторов, датировал смерть Ашота и переселения 968 г.[592]. Однако в разночтениях петербургского издания Асолика значится цифра 416, а не 415, эту же дату мы находим и в других, не использованных в издании рукописях, в том числе и в древнейшей.
Г. Григорян полагает, что предпочтительна датировка 416 г. армянского летосчисления (март 967 — март 968 г.) — в этом году также было солнечное затмение[593]. В свете изложенного выше в дальнейшем изложении мы условно датируем смерть Ашота и переселение 967/68 г.
Итак, Тарон был занят Византией и превращен в фему. Произошло, конечно, насильственное присоединение, и не случайно, по-видимому, через 10 лет сыновья Ашота Таронита Григорий и Багарат, так же как и их родственник Роман Таронит, одними из первых поддержали восстание Варды Склира.
2. Мусульман стиле эмираты Армении
Одновременно с Тароном Византия предпринимает настойчивые попытки утвердиться в тех областях Армении, которые продолжали оставаться под владычеством арабских эмиров и в пограничных армяно-грузинских княжествах Тао и Кларджии, составлявших уделы представителей боковой линии (по отношению к армянской) Багратидов. С этим процессом связана и акция, предпринятая в одном из княжеств Армении и засвидетельствованная в послании Романа Лакапина (см. Приложение II).
44-я глава DAI представляет собой не что иное, как военно-политическую программу Византийской империи в ее устремлении на Восток, в центральные области Армении.
Эта глава называется «О стране Апахуни и о городах Манцикиерт, Перкри, Хлиат, он же Халиат[594], Арцес, Тиви, Херт, Саламас, Тцерматцу». Области, к которым относится географическая номенклатура этой главы (некоторые названия опущены в заголовке, но встречаются в тексте), имели различный политический статус. Τιβί — арм. Двин. В самой главе этот город упомянут лишь один раз в числе владений Ашота I Багратуни[595]. Двин был главным опорным пунктом арабов в Армении, долгое время (до 80-х годов Х в.) он служил резиденцией наместника «Арминии». При Ашоте I остан («Царская область») с Двином действительно находился под властью армянского царя, хотя, по-видимому, эта власть осуществлялась «явочным порядком», без официального признания. Некоторое время Двин зависел от Смбата I, но в 894 г. здесь на долгое время утвердились азербайджанские Саджиды. Во втором году царствования Романа Лакапина, утверждает Асолик, ромейские отряды под командованием
Χερτ, Σαλαμοίς — арм. Хер и Саламас(т). Эти территории севернее оз. Резайе (Урмия) соответствовали девятому и седьмому гаварам области Парскахайк — Херу и Зарэхавану[601]. О зависимости этих территорий от Ашота I говорится только в DAI, армянские источники по этому поводу молчат. Хер (араб. Хой) и Саламас принадлежали местным эмирам, поэтому речь может идти лишь о вассальной зависимости последних от армянского царя.
Άπαχουνης — арм. Апахуник — четырнадцатый гавар области Тавруберан с центром в Маназкерте (Μανξικίερτ)[602]. В тексте главы рядом с Апахуником упоминается χάρκα, арм. Харк, девятый гавар той же области[603]. Здесь же» говорится о Кори — του Κόρη. С. Рэнсимен полагает, что это Хорхоруник[604]. В действительности это находящийся северо-западнее Хорхоруника — Кори, пятнадцатый гавар Тавруберана[605].
Χλιάτ, Άρζές, Περκρί — арм. Хлат, Арчэш, Беркри. Первые два города расположены на берегу оз. Ван, Беркри — в 20–25 км к северо-востоку от него[606].
Один раз (кроме заглавия) упомянута и местность Τζερματζοϋ[607]. Й. Маркварт полагал, что это название следует отождествить с о του Σερμάντζου, о του Σερμάτζου,— арм. Серманц, находившимся к северо-западу от Харка (ныне Бингель-Даг). Эта точка зрения получила широкое распространение[608]. По мнению же Э. Хонигмана, Константин Порфирородный называет местность Джермадзор в Мокке[609]. Хотя, греческий вариант названия весьма близок к армянскому, по географическим соображениям это предположение маловероятно. Действительно, Τζερματζου определенно входит в число тех городов, которые располагались поблизости от Маназкерта, севернее оз. Ван. Но в тексте DAI нет описки или иного, необычного написания Серманца. По-видимому, автор перенес на Серманц название, которое могло быть ему известно из донесений о Мокке. Эта область входила в число княжеств, с которыми империя поддерживала дружеские отношения и считала их своими вассалами. В известии о Τζερματζου нашла ошибочное преломление информация, относящаяся к Джермадзору в Мокке.
В тексте главы трижды упоминается город Άλτξι,κή[610]. Это, конечно, арм. Арцкэ (Арцак) на берегу оз. Ван, нынешний Адил-Дживаз[611].
Все эти области и города, находившиеся на берегу оз. Ван или севернее, принадлежали эмирам из племени Кайс (арм. Кайсикк). Беркри со своей округой составлял владение Утманидов, но и этот город в начале X в. (не ранее 902 г.) оказался под властью кайситов Маназкерта[612]. История кайситов изучена в подробностях[613], поэтому в нашем изложении мы можем отвлечься от частностей и сосредоточиться лишь на тех обстоятельствах, которые непосредственно связаны с военно-политической доктриной Константина Порфирородного, с византийскими притязаниями на Армению.
В основу рассуждений Константина Порфирородного положена следующая идея: те города и области, которые находились или находятся под верховной властью вассалов империи, тем самым становятся подвластными Византии. До Ашота I Беркри, Хлат и Арчэш подчинялись «Персиде», т. е. эмирам Азербайджана. Став царем Великой Армении, Ашот I подчинил эти три города, а также Двин и Хер с Саламасом. Маназкерт принадлежал Абу-л-Варду I, вассалу Ашота I (стк. 17). Армянский царь передал ему Хлат, Арчэш и Беркри, поскольку он владел всеми странами на востоке, Абу-л-Варду наследовал его младший сын Абдал-Хамид, а после него старший — Абу-Савада. После смерти царя Смбата I Абу-Савада, утратив «сюзерена», стал полновластным собственником как Маназкерта, так и прочих городов и областей. Эти территории подвергались нападениям доместика схол, и тогда Абу-Савада вместе с братьями Абу-л-Асвадом и Абу-Салимом отдал их под власть императора (стк. 29–30) и стал платить дань (τιακτα). Таким образом, подводит некоторый итог Константин Порфирородный, до воцарения Ашота II Хлат, Арчэш и Беркри находились под властью армянского царя и платили ему дань. Также и Маназкерт с Апахуником, Кори с Харком подчинялись армянскому царю, пока Абу-Савада с братьями не отдался под власть императора и не стал платить дань за эти земли. Поскольку же армянский царь является вассалом императора (стк. 46), принадлежащие ему города и области принадлежат тем самым ромейскому императору (стк. 43–45). Отдавшись под власть императора, Абу-Савада с братьями не перестают, с точки зрения Константина Порфирородного, быть вассалами армянского царя. А это обстоятельство создает дополнительные основания для притязаний Византии: власть императора распространяется на кайситских эмиров — и как на вассалов империи, и как на вассалов вассала империи[614].
Доместик схол, о котором говорит Константин Порфирородный, — знаменитый Иоанн Куркуас, армянин по происхождению. В 928 г. он осадил Хлат и Балэш (Битлис), жители капитулировали, после чего византийский полководец приказал убрать в соборных мечетях этих городов минбар и установить крест[615]. В 931 г. ромеи вняли призыву Гагика I Арцруни и совершили нападение на Беркри и Хлат. Часть мусульманского населения была перебита, часть взята в плен[616]. Эти события и заставили Абу-Саваду с братьями признать верховную власть империи.
Далее у Константина Порфирородного приводится генеалогия кайситских эмиров и подробно говорится о том, как они пребывали под властью ромейского императора и платили ему дань. В тексте 44-й главы Хлат и Арчэш упоминаются в сочетании либо с Беркри[617], либо с Арцкэ[618]. По-видимому, Константин Порфирородный не смог разобраться в информации, относящейся к кайситам, и отождествлял Арцкэ и Беркри. В действительности же это разные города, находящиеся к тому же на значительном расстоянии друг от друга. Впервые Арцкэ назван при перечислении владений Абу-л-Асвада и его усыновленного племянника Ахмада. Этому последнему и мог принадлежать город. В список владений третьего брата, Абу-Салима, входит уже Серманц.
Поделиться книгой: