Помоги проекту - поделись книгой:
Дверь за спиной мастера быстро открылась, изъ за нея выдвинулся огромный черный куль, поддерживаемый двумя жилистыми и столь же черными руками и быстро надвинулся на голову мастера, какъ полотняная сѣть на пойманную птицу.
Мастеръ затопалъ ногами, но вмѣсто крика изъ-подъ мѣшка послышалось ожесточенное чиханіе, ибо мѣшокъ былъ внутри посыпанъ мелкимъ графитомъ и нюхательнымъ табакомъ.
— Подавай! — сказалъ тотъ же насмѣшливый голосъ, какъ будто вызывая карету у театральнаго подъѣзда. Десять рукъ подкатили грязную тачку. Человѣкъ въ мѣшкѣ продолжалъ чихать, но не сопротивлялся. Черезъ минуту тачка уже направлялась къ боковому выходу. Все это произошло такъ быстро, что когда изъ литейной мастерской прибѣжалъ на крикъ инженеръ, все было кончено. Даже боковой выходъ былъ закрытъ и рабочіе опять хлопотали у верстаковъ и у колеса.
— Что вы дѣлаете? — крикнулъ инженеръ, отыскивая глазами причину безпорядка.
Но все въ мастерской было на своемъ мѣстѣ.
— Ничего! — отозвался пожилой формовщикъ, не принимавшій никакого участія въ недавней расправѣ.
— Ивану Федорову показали путь, вотъ что!
Фраза эта какъ будто была заимствована у новгородцевъ, выпроводившихъ нелюбимаго князя. Но формовщикъ былъ далекъ отъ того, чтобы сравнивать мастера съ княземъ. Тонъ у него былъ совершенно простой и спокойный, какъ будто дѣло шло о грудѣ мусора, вывезенной за дверь.
— За что? — растерянно спрашивалъ инженеръ.
— Есть за что! — столь же спокойно отозвался формовщикъ, констатируя новый фактъ.
— Господи, отчего вы не жаловались?
Слова инженера совершенно не соотвѣтствовали фактамъ. Въ послѣдніе полгода формовщики раза три или четыре жаловались начальнику мастерской на своего мастера, то за грубое обращеніе, то за слишкомъ натянутый разсчетъ. Жалобы эти по обыкновенію оставались безъ послѣдствій и привели къ самоуправству. Но душа русскаго начальства, большого и маленькаго, такъ ужъ устроена, что въ минуту развязки оно забываетъ о всѣхъ причинахъ и слѣдствіяхъ и начинаетъ свои разспросы съ первой главы.
Миша не сталъ дожидаться послѣдствій этого разговора и поспѣшно повернулъ назадъ къ выходу. Справляться о мѣстѣ для Алеши было не у кого, да у него и пропало желаніе помѣстить своего брата въ это безпокойное формовочное гнѣздо.
— Пусть лучше подождетъ, — рѣшилъ попрежнему Миша. — Опредѣлю его при себѣ въ нашу мастерскую. Въ случаѣ чего товарищи присмотрятъ.
Полдневный гудокъ громко и тягуче заскрипѣлъ надъ паровымъ отдѣленіемъ, заплывая въ каждый баракъ и мастерскую и переносясь съ одного двора на другой, во всю двухверстную длину огромнаго завода. Передній дворъ уже былъ запруженъ рабочими. Они шли другъ за другомъ правильными рядами и мѣрнымъ шагомъ, съ той безсознательной привычкой ко согласному дѣйствію, которая создается постояннымъ общеніемъ многихъ тысячъ и непрерывнымъ совмѣстнымъ движеніемъ. Они шли рядами, какъ солдаты, спаянные вмѣстѣ неразрывной дисциплиной. Быть можетъ, ихъ дисциплина была крѣпче, ибо она вырабатывалась силой вещей, а не приказомъ власти, и созидалась не въ четыре года, а въ теченіе непрерывной жизни ряда поколѣніи.
Миша вышелъ изъ дверей, шагнулъ впередъ, и слился съ этими проходившими мимо рядами и пошелъ вслѣдъ, за другими такимъ же привычнымъ мѣрнымъ шагомъ. Онъ шелъ, не думая объ этой непрерывно текущей толпѣ, ибо вмѣстѣ съ нею онъ ежедневно совершалъ четыре такихъ похода: два на заводъ и два съ завода.
Но въ то же самое время, выйдя изъ двери, онъ сталъ тотчасъ же частью этой толпы, атомомъ человѣческой волны, выливавшейся изъ завода, и если бы она остановилась или свернула бы по иному, необычному направленію, онъ свернулъ бы вмѣстѣ съ нею, и если бы отъ передняго конца пробѣжалъ порывъ внезапнаго чувства, онъ отдался бы ему вмѣстѣ съ другими.
Дорога шла впередъ по безконечно-длинному двору. На полдорогѣ среди двора былъ небольшой подъемъ, и съ его вышины Миша машинально поглядѣлъ вокругъ себя и увидѣлъ глазами эту огромную толпу, среди которой онъ шелъ и частью которой онъ былъ. Она растянулась во всю длину и ширину двора. Передняя струя выливалась изъ воротъ, но изъ мастерскихъ въ глубинѣ двора вливались все новые и новые потоки. И казалось, что толпѣ нѣтъ конца и что она никогда не пройдетъ мимо и не истощится.
И вдругъ въ умѣ Миши, какъ молнія, вспыхнуло воспоминаніе. Та же многотысячная толпа шла впередъ такими же правильными рядами, но въ переднемъ углу среди группы избранныхъ охранителей несли хоругви и иконы и всѣ сердца были наполнены торжественнымъ настроеніемъ и могучимъ стихійнымъ порывомъ къ добру и свободѣ, вѣрой, что есть на землѣ правда, и что вотъ она сейчасъ спустится къ людямъ съ своего высокаго дворца.
— Помните, — обратился онъ къ своимъ ближайшимъ сосѣдямъ. — Такъ мы шли всѣ вмѣстѣ.
Это было въ томъ же околоткѣ, быть можетъ, въ полуверстѣ отъ завода, и участники шествія были тѣ же, что и теперь. Немудрено, что сосѣди Миши поняли его съ полуслова.
— Я крестъ несъ, — сказалъ дюжій слесарь съ насмѣшливымъ лицомъ и просѣдью въ бѣлокурыхъ волосахъ. — А потомъ, какъ люди легли на землю, я крестъ положилъ и легъ ко кресту лицомъ.
— У, жутко, — прибавилъ онъ. — Лежишь и чуешь: вотъ твоя смерть сейчасъ прилетитъ, свинцовая пчелка.
— Потомъ люди поползли на брюхѣ, — припоминалъ слесарь, — и я поползъ.
— Страшно и вспомнить. Волосы ежикомъ встали, тѣло все ослабѣло и распустилось, какъ вода. Проползли въ переулокъ, заползли въ канаву, и навалились другъ на друга, какъ палая изгородь. Кажется, топчи насъ лошадьми, мы бы не крикнули.
— А мы трое легли, — сказалъ маленькій человѣкъ съ безпокойнымъ взглядомъ и шрамомъ поперекъ лица. Я маленько назади, а Васильевъ попередъ, а батька въ середкахъ. Прижукнулись, ждемъ. А солдаты палятъ. Потомъ, какъ люди поползли, я взялъ батьку за ногу. «Что, батя живъ?» — «Живъ», — говоритъ. — «Ну, ползи скорѣе!» — А Васильевъ не шевелится. Гляжу, а у него въ шеѣ дыра красная.
— Я не ложился, — сказалъ Миша тихо, — я стоялъ, да смотрѣлъ, да…
— Да чего еще? — переспросилъ бѣлокурый слесарь почти машинально.
— Да ненавидѣлъ! — выговорилъ Миша, стиснувъ зубы. Въ груди его вспыхнуло знакомое чувство, жгучее, какъ пламя, и даже горло сжалось острымъ ощущеніемъ горечи.
Въ многотысячной толпѣ, шедшей тогда вслѣдъ за хоругвями, Миша принадлежалъ къ наиболѣе сознательнымъ, но и въ немъ жила почти безъ его вѣдома та же романтическая вѣра въ правду, сходящую сверху. И въ ту минуту, когда кругомъ засвистѣли пули и толпа ложилась на землю, вѣра эта вспыхнула въ послѣдній разъ и сгорѣла до тла, сожженная ненавистью.
— Я тоже не ложился, — сказалъ молодой парень, шедшій рядомъ съ Мишей. — Мертвякъ на меня упалъ, меня съ ногъ сбилъ, потомъ я встать не посмѣлъ.
— Развѣ насъ разстрѣляли? — заговорилъ Миша, какъ будто про себя. — Надежду нашу глупую. Вѣру нашу втоптали въ грязь, вмѣстѣ съ хоругвями. Пусть лежитъ тамъ посередь мертвецовъ.
Толпа шла впередъ. Шаги гулко раздавались на твердой мостовой двора.
— Горе побѣжденнымъ, — сказалъ вдругъ Миша, — горе тѣмъ, кто лежитъ на землѣ.
— Такъ мы опять встали, — живо возразилъ бѣлокурый, — мы идемъ.
Шаги толпы гулко раздавались на каменной мостовой. Миша опять поглядѣлъ сверху на толпу. Она была такая же густая, людная, безсчетная, какъ въ то морозное утро. Убыль затянулась, какъ исчезаетъ яма, вырытая въ мокромъ пескѣ на берегу моря.
И вдругъ Миша ощутилъ жуткое стихійное чувство непобѣждаемой силы этой многотысячной рабочей массы. Она была безсмертна, неуничтожаема, всесильна. Она несла въ себѣ связь трехъ поколѣній, старости прошедшаго, зрѣлости настоящаго и юности будущаго.
Она несла въ себѣ стремленіе и силу прогресса. И никакіе степные наѣздники, будь они свирѣпѣе кентавровъ и опричниковъ съ собачьими головами, не могли разстроить и разсѣять ея ряды.
Руки этой толпы приготовляли орудія жизни и смерти, плуги и пушки, паровозы и шрапнель, и ружья и свинцовые патроны. И неодухотворенная сила ея собственныхъ издѣлій не могла бы одержать побѣду надъ живою силой ея коллективной многотысячной души.
Былъ солнечный воскресный день.
Миша и Елена шли подъ руку по широкой и прямой аллеѣ большого подгороднаго кладбища… Была середина петербургской весны, когда днемъ цвѣтетъ сирень, а съ закатомъ солнца начинаются странныя, раздражающія, полупрозрачныя бѣлыя ночи.
Елена была въ легкомъ платьѣ съ широкими свѣтлыми полосами и въ соломенной шляпкѣ, обвитой зеленью, съ вѣткой пунцовыхъ цвѣтовъ. Эта была уже не первая встрѣча молодыхъ людей послѣ публичной лекціи въ Кузнецкой школѣ, но сегодня въ первый разъ Миша увидѣлъ молодую дѣвушку въ весеннемъ нарядѣ. Ему казалось, какъ будто ее нарочно вымыли и разцвѣтили для этого полудня. Въ своемъ полосатомъ платьѣ она походила на молодую березку, распустившуюся на весеннемъ солнцѣ, и зеленые листочки на ея шляпѣ казались молодыми ростками, вызванными къ жизни свѣжимъ дыханіемъ весны.
Миша былъ въ мягкой шляпѣ и праздничной суконной парѣ, очень приличной и сравнительно дорогой. Изъ верхняго кармана выглядывали даже перчатки, небрежно скомканныя вмѣстѣ. Года четыре тому назадъ, когда Миша только начиналъ хорошо зарабатывать, онъ тратилъ всѣ свои излишки на покупку платья. Въ этомъ онъ повиновался общему стремленію рабочаго класса, согласно извѣстной поговоркѣ: «по платью встрѣчаютъ».
Русская дѣйствительность на каждомъ шагу подтверждала справедливость этой поговорки и свидѣтельствовала о томъ, что отъ приличнаго платья зависитъ обращеніе на «вы» и, «въ случаѣ чего», нѣкоторая первоначальная безопасность отъ тѣлесной расправы.
Въ послѣдніе два года Миша пересталъ обращать вниманіе на свою внѣшность, но для его короткихъ досуговъ и праздничныхъ выходовъ хватало прежняго запаса.
Онъ былъ, кромѣ того, очень методиченъ въ своихъ привычкахъ и не было ничего удивительнаго, что даже перчатки, купленныя три года тому назадъ, сохранились почти какъ новыя. Въ общемъ онъ былъ одѣтъ гораздо опрятнѣе, напримѣръ, средней интеллигентной молодежи и только какое-то особое выраженіе лица, утомленное и серьезное, и вмѣстѣ простодушное, свидѣтельствовало о томъ, что онъ принадлежитъ къ другому классу.
Быть можетъ, это было утомленіе физическаго труда, начатаго слишкомъ рано, спертый воздухъ мастерскихъ съ запахомъ масла и машиннаго сала, усталость вечернихъ досуговъ, посвященныхъ торопливому чтенію, полуночныхъ часовъ, украденныхъ у сна для упорныхъ и безсистемныхъ занятій.
Всю свою юную жизнь Мишѣ приходилось торопиться, учиться и думать на ходу, отдавать изъ своей недѣли 60 часовъ на механическій трудъ. Не мудрено, что на его лицѣ запечатлѣлась суровая усталость.
Александровское кладбище служитъ мѣстомъ гулянья для всего Кузнецкаго тракта. Ибо на всемъ тракту нѣтъ никакого другого парка или сада, ничего кромѣ тощихъ загородокъ общества трезвости и пивныхъ скверовъ, подъ вывѣской «Парижъ» или «Вѣна», которые называются садами развѣ по недоразумѣнію.
Лѣтомъ рабочая молодежь Кузнецкаго околотка переплываетъ въ лодкахъ на другой берегъ рѣки, гдѣ версты двѣ пониже расположенъ монастырь съ большимъ садомъ, или направляется пѣшкомъ за четыре версты къ Александровскому кладбищу, чтобы погулять въ его печальныхъ, но тѣнистыхъ аллеяхъ, среди настоящей зелени.
Въ этотъ день на кладбищѣ было много народу, но люди разсѣялись по всѣмъ концамъ. Кладбище было такъ велико, что общая масса гуляющихъ казалась почти незамѣтной и какъ будто таяла въ его зелено-сумрачныхъ переходахъ. Молодежь соединялась парами и разсаживалась по скамейкамъ или тихо переходила изъ аллеи въ аллею.
Кладбище даже весною навѣваетъ меланхолическія мысли. И при блѣдномъ сѣверномъ солнцѣ, среди мраморныхъ памятниковъ и свѣтлой зелени, это былъ кладбищенскій флиртъ, достойный Петербурга, который весь похожъ на огромное каменное кладбище, и въ блѣдномъ свѣтѣ лѣтнихъ сумерекъ какъ будто дремлетъ прозрачной дремой и снится самъ себѣ подъ шелестъ свѣтлой рѣки, протекающей мимо.
Миша и Елена гуляли по аллеямъ, разсматривали памятники и перечитывали надписи на мраморныхъ памятникахъ и крестахъ. Большей частью тутъ лежали все зажиточные мертвецы: трактирщики, торговцы, домовладѣльцы, и иной неуклюжій пьедесталъ казался мраморнымъ олицетвореніемъ толстопузаго купца, погребеннаго внизу у его подножія.
Разговоръ обрывался, и снова завязывался, и снова гасъ. Миша больше молчалъ, но Елена не поддавалась меланхолическому настроенію кладбища. Ей было безпричинно весело. Въ это ясное весеннее утро ей хотѣлось громко говорить, пѣть и даже прыгать.
Кровь Елены была южная, густая, пылкая, какъ крѣпкое віно, бродящее въ жилахъ виноградника, на южной сторонѣ утеса, обожженнаго солнцемъ, и собственная молодость въ девятнадцать лѣтъ свѣтила ей ярче этого туманнаго солнца сѣверной весны.
— Отчего вы такой серьезный, Миша?
Они встрѣчались въ послѣдніе два мѣсяца раза три или четыре. Въ одну изъ субботъ Миша посѣтилъ тетку Елены и просидѣлъ часа два за чайнымъ столомъ въ толпѣ молодыхъ людей, сбиравшихся на эти вечера, какъ мухи на медъ. Миша сидѣлъ тихо и говорилъ мало, даже не вставилъ своего слова, когда рѣчь зашла о задачахъ пролетаріата, и молодые гости другъ за другомъ стали опредѣлять, чего именно хотятъ русскіе рабочіе. Теткѣ Елены даже понравилась степенность новаго гостя, и она мысленно противопоставила его безпутной молодежи, громко и дерзновенно произносившей самыя крѣпкія слова.
Черезъ недѣлю Елена отдала визитъ и храбро явилась на Мишину квартиру. Миша угостилъ ее чаемъ и малиновымъ вареньемъ, принесеннымъ въ глиняномъ горшечкѣ изъ мелочной лавки. Елена просидѣла съ часъ и больше говорила съ Алешей, котораго она также жадно и поспѣшно засыпала вопросами о деревенской жизни и объ его новыхъ впечатлѣніяхъ въ городѣ.
Послѣ этого Миша и Елена встрѣтились еще разъ на новой публичной лекціи и потомъ въ частномъ собраніи небольшого рабочаго кружка.
Несмотря на эти отрывочныя встрѣчи между ними возникло чувство близости. Ихъ тянуло другъ къ другу, быть можетъ, потому, что оба они были такіе молодые, одинаково свѣжіе и чистые, но не похожіе, происходившіе изъ различныхъ общественныхъ слоевъ.
Собраніе кружка было въ прошлое воскресенье и окончилось въ пять часовъ дня. Погода была такая же ясная, какъ и сегодня. Они пошли пѣшкомъ вдоль берега рѣки. Ихъ разговоръ шелъ легче и плавнѣе. Елена описывала парижскую жизнь, избирательныя собранія и уличные праздники, драки націоналистовъ и анархистовъ, веселье молодежи, прогулки въ предмѣстьяхъ и на валахъ укрѣпленій.
— Гдѣ у васъ гуляютъ по воскресеньямъ? — освѣдомилась она.
Миша сказалъ о кладбищѣ. Прощаясь, молодые люди условились въ слѣдующее воскресенье проѣхать по желѣзной дорогѣ до первой станціи и оттуда пройти пѣшкомъ до кладбища. Имъ не приходило даже въ голову, что въ сущности они условливаются о свиданіи, какъ множество другихъ паръ, которые должны были встрѣтиться въ это воскресенье въ петербургскихъ садахъ.
— Отчего вы такой серьезный, Миша?
— Я всегда такой. Не знаю! — сказалъ юноша съ нѣкоторымъ напряженіемъ, какъ будто затрудняясь отвѣтомъ.
— Тоскливо жить, — прибавилъ онъ, подумавъ.
— Почему тоскливо? — живо возразила Елена. — Жить весело, хорошо.
Миша промолчалъ.
— Посмотрите, какая зелень! — быстро говорила Елена. — Солнце свѣтитъ, сирень цвѣтетъ, птицы поютъ… Развѣ все это не хорошо?
— Природа хороша, — сказалъ Миша, — но жизнь люди дѣлаютъ, а не природа.
— Дѣлаютъ и передѣлаютъ, — быстро возразила Елена. — Развѣ вы не вѣрите, что люди передѣлаютъ всю жизнь по своему разуму?
— Пока солнце взойдетъ, роса очи выѣстъ, — сказалъ Миша.
— Взойдетъ солнце, взойдетъ! — пылко говорила Елена. — Люди выше природы. Люды все передѣлаютъ, и жизнь, и природу, и собственное тѣло, и душу. Будутъ такіе сильные, чистые, крылатые.
— И скажетъ себѣ человѣчество: «Я всесильно». И поклонится само себѣ, какъ Богу.
— Долго ждать! — возразилъ Миша.
— Полно вамъ, — воскликнула Елена. — Пойдемъ впередъ.
Аллея перешла въ тропинку, длинную, извилистую, которая протянулась мимо часовни и переходила на другую сторону кладбища, почти вплоть до задней стѣны. По обѣ стороны тропинки росла густая трава.
— Елена Борисьевна! — заговорилъ Миша, — короткая наша жизнь.
— Чья жизнь? — спросила Елена.
— Такъ, вообще, человѣческая. Мигнуть не успѣешь, а она прошла. Вотъ я бы хотѣлъ дожить и увидѣть, какіе будутъ крылатые люди.
— Вы жадный, — усмѣхнулась Елена.
— А наша рабочая жизнь того короче, — продолжалъ Миша. — Сорокъ лѣтъ — и крышка, уходи въ Могилевскую. У насъ по заводамъ даже и стариковъ не видно. Помираютъ до времени.
— Да будетъ вамъ ныть, — возмутилась Елена, — сегодня праздникъ.
— Я къ празднику и говорю, — сказалъ Миша. — Знаете, какъ сказалъ одинъ латинскій писатель: «Пользуйся днемъ текущимъ и не думай о завтрашнемъ».
— Ну, вотъ хорошо! — сказала Елена. — Побѣжимъ, Миша, — вдругъ предложила она.
Они взялись, какъ дѣти, за руки и побѣжали по дорожкѣ.
На второмъ поворотѣ стоялъ большой памятникъ съ крестомъ и бѣлымъ ангеломъ.
Миша посмотрѣлъ на ангела, потомъ на Елену. Ангелъ былъ аляповатый, и дѣвушка была красивѣе, изящнѣе и нѣжнѣе бѣлой статуи.
— Какая вы свѣтлая, — выговорилъ онъ вслухъ свою мысль. — Какъ мечта. У насъ нѣтъ такихъ… А я темный.
— Ха-ха! — разсмѣялась дѣвушка. — Темный и свѣтлый, все равно, какъ трубочистъ и булочникъ…
Но ей, видимо, былъ пріятенъ этотъ неожиданный комплиментъ, и даже щеки ея залились румянцемъ, и смѣхъ звучалъ нервнымъ звукомъ.
— Елена Борисьевна! — началъ опять Миша. — Вы какъ думаете: правда, что всѣ люди ровные?..
— Конечно, равны! — стремительно возразила Елена. — У каждаго такая же кровь и голова такая же.
— Голова такая, да наука не такая! Напримѣръ, если кто учился смолоду, а другой не учился, то можетъ ли онъ его догнать и стать ровнымъ?
— Да вѣдь вы догнали, — сказала Елена просто.
Миша покачалъ головой.
— Теперь такія времена, — увѣренно начала Елена, — ничего въ счетъ не идетъ. Пуля не разбираетъ богатыхъ, либо ученыхъ. Пробьетъ дыру во лбу и готово. Передъ пулями всѣ равны.
Они опять двинулись впередъ, и дошли до конца тропинки. Здѣсь у забора была широкая, общая могила, похожая на раскопанную грядку. На этой человѣческой грядѣ стояло три десятка деревянныхъ крестовъ и просто колышковъ, изъ которыхъ каждый соотвѣтствовалъ трупу, зарытому внизу. На колышкахъ были надписи: мужчина неизвѣстнаго званія, убитъ 9-го января. Слово:
Это попечительная полиція старалась наводить свой лакъ всеобщаго благополучія даже на могильные кресты, не оставляй въ покоѣ мертвыхъ.
Поделиться книгой: