Помоги проекту - поделись книгой:
— А добровольцам обратного хода нет, — заключил Иван.
— Ну, ладно, — сконфуженно стал оправдываться Терентий. — Я тоже понимаю, что нельзя от слова отступать. Да очень уж много орехов сегодня мы видели с Матвеем. Вот. — Он развязал мешок и высыпал на бересту горку орехов. — Собрали с одного кедра. Попутал бес на них. Берите…
Принес свои орехи и Матвей.
— Угощайтесь.
Больше разговоров о том, строить или не строить избушки, в артели не было.
Работали споро. Через три недели охотники вернулись к зимовью.
8
Все сильнее и сильнее пригревает солнце. На южных склонах крутых увалов снег начал подтаивать. Густые пихтачи уже давно сбросили с себя тугие и тяжелые комья снега и стояли сейчас зеленые. Первый глухарь первый раз пробороздил снег своими крыльями, идя на старое токовище. Весна наступала.
Последний раз обошли охотники свои ловушки. Нужно было трогаться к реке, где ждали их припрятанные с осени долбленые осиновые лодки, где должен быть Ваня с мукой или сухарями.
— Эх, поел бы сейчас свежих харюзков! — вздыхал Аристарх, улегшись на нары после ужина.
— Эк, нашел о чем толковать после ужина-то. Аль не наелся? — пошутил Иван.
— А ты-то наелся двумя сухарями?
— Да мне что… я привычный. Вот в Кронштадте по осьмушке на день ел, а все жив… Нет, Аристарх, худой из тебя кашевар. Ваня хоть и моложе тебя, да варил лучше. И портянки над котлом у него не висели… Во флоте из тебя бы кок, конечно, не вышел. Да что там кок. Тебя бы до камбуза на десяток сажен не пустили.
— Да из чего варить-то, — горячился Аристарх. — Одно мясо, а крупа где, а мука? А картошку да лук ты мне дал? Вон в девятнадцатом у нас…
— Нашел чего вспоминать! В девятнадцатом-то я за обе щеки уписывал трофейные консервы да Антанту благодарил за то, что нас исправно харчами снабжала. Ну, конечно, не добровольно — так тут уж сам будь не промах. Ты вот из двух сухарей не знаешь, что сделать: то ли сухарницу варить, то ли так их съесть, а у нас было однажды такое…
Лай собак и крики возле избушки прервали его.
— Кто там, однако, может быть? — Василий поспешил на улицу. Иван и Семен, сунув ноги в няры, вышли вслед.
Возле избушки остановились две упряжки оленей. Двое мансийцев привязывали оленей к деревьям, а двое — один высокий, постарше, а второй еще совсем молодой — отгоняли от упряжек наседавших собак.
— Соболь, Дамка, Валет!.. Назад! — крикнул Василий.
— Драстуй, Рума! — широко улыбаясь и протягивая охотникам руки, шагнул вперед высокий худой мансиец.
— Здорово, Савка! — Василий пожал протянутую руку.
— Однако узнал! Думал: совсем забыл…
— Заходите в избушку, — пригласил Василий.
Савка что-то сказал на своем языке и кивнул головой товарищам. Они, видимо, не умели говорить по-русски и молча с любопытством поглядывали на незнакомцев. Однако в избушку зашли следом за Саввой.
— Чай, Аристарх, на уголья поставь, — коротко бросил Василий и, нагнувшись ближе, тихо добавил: — Бутылку со спиртом достань…
Мансийцы, не снимая малиц, шумно садились прямо на пол возле нар.
— Садись, малый, на нары, — предложил Иван молодому мансийцу, но тот вместо ответа откинул капюшон малицы, и тут Иван увидел на голове его множество тонких черных косичек.
— Ба-а, да ты, брат, девка, что ли? — изумленно крякнул он.
— Демья, Демья, — закивал радостно тот головой и добавил что-то еще.
— Вот и договорились с тобой, — засмеялся Иван. — Нет, ты все-таки, видать, парень, а вот косы-то зачем отрастил?
— Так у них закон такой: косы носить, — вмешался Аристарх.
Он хлопотал возле гостей, ставил на скамейку кружки, доставал из мешочка сахар. Чай вскоре вскипел, и Василий, разлив его в жестяные закопченные кружки, поднес каждому из приехавших, подал по кусочку сахару. А потом в маленький алюминиевый стаканчик налил разбавленный водой спирт и, подавая каждому, приговаривал:
— Кушай на доброе здоровье!
Мансийцы пили, морщились, причмокивали губами и шумно запивали кипятком. Высокий подозвал к себе остальных. Коротко о чем-то посоветовавшись, он вышел за дверь и вскоре вернулся обратно, неся небольшой мешок муки.
— Моя вези муку… Возьми…
Василий вежливо поблагодарил его и, развязав кошелек, протянул мансийцу деньги.
— Засем даешь? — обиделся высокий. — Ты брат Тойко спасай. Я тебе помокай… Засем даешь?... Моя видел: твой хлеба нет, у меня есть. Бери…
Василий поспешно спрятал кошелек.
— Лучше иколка-кранка дари…
Василий порылся все в том же кошельке, достал оттуда две граненые иголки.
— Вот спасиба, — засуетился тот. — Совсем помок, Рума… Унты, парка шить будем. Костяной иголка совсем отвык…
Утром мансийцы уехали. Они спешили по последнему зимнему пути проехать по каменистым россыпям Березового кряжа и Тулыма.
— Оставайся нельзя, — говорил на прощанье высокий мансиец, — снек тай, нарта будет ломай на каменьях. Ехать нада, олешки пасти. Там мноко олешка…
Стали собираться и охотники. В течение двух дней они сортировали и увязывали шкурки зверьков, чинили лыжи, нарты. Еще день ушел на баню. Охотники натопили пожарче избушку, нагрели в котлах воды и по двое мылись. Воды, конечно, не хватало. Следующие двое уже заранее грели ее на разведенном поблизости костре, вешая над ним только что освободившиеся котлы.
Ночью по заморозку отправились в путь. После первой ночевки взяли круто вправо и через три дня вышли к берегу порожистой Вишеры.
Здесь, в устье Мойвы, нашли они свой рубленый шалаш, повешенные с осени сети и перевернутые вверх дном лодки-осиновки. Вани не было.
— Наверное, речки помешали, — строил предположения Василий. — Разлились рано. Теперь, поди, сидит на Велсе, ждет нас…
Охотники хмуро молчали.
9
Вторую ночь Ваня решил провести у подножия высокой каменной кручи. Поблизости он заметил небольшую сухостойную ель и, свалив ее, сделал нодью. К вечеру потянуло прохладой. В высоком небе зажглись звезды. Ваня долго-долго смотрел на них. Звездочки мерцали, и казалось почему-то, что они дрожат от холода и хотят согреться. Вскоре они и в самом деле быстро поплыли к костру и закружились вокруг него в веселом, но безмолвном хороводе. Ваня протягивает руку, хочет поймать хотя бы одну из них, но они увертываются, проскальзывают между пальцами. Пляска их становится все быстрей и быстрей, они уже разбегаются далеко от костра, больно ударяются о лицо, и Ваня пытается закрыться кожаной рукавицей, но вдруг просыпается.
Огонь в нодье ярко разгорелся, и жар от костра больно жжет лицо.
Ваня ногой вбил жердь, что зажата между бревен, и огонь немного ослаб. Затем он повернулся к нодье спиной и снова уснул.
Весна — тяжелая пора для таежников. Утром наст застывает так, что можно идти без лыж, но уже к полудню снег оттаивает. Приходится надевать лыжи, но кристаллы снега настолько крепки, что срывают ворс со шкур. Лыжи от этого «лысеют», и идти становится очень трудно. В довершение всего на затененных местах снег пудовыми комками налипает на лыжи, приходится поминутно околачивать их, ударяя палкой то по одной, то по другой.
Обычно к вечеру охотник выбивается из сил и, едва разведя костер и кое-как закусив, впадает в забытье.
Реки весной начинают разливаться, и путнику приходится много времени тратить на то, чтобы найти переход или устроить какую-либо переправу. А сколько других трудностей поджидает охотника в лесу!
Рушатся весной древние, выветрившиеся скалы, валятся подгнившие сухостойные деревья, от неосторожного движения человека сползают с крутого каменистого косогора в бурливую речку подтаявшие сугробы снега. Очень осторожным надо быть в лесу в такое время. Тайга не любит, когда нарушают ее законы, и безжалостно мстит за это.
Ваня нарушил закон тайги, устроившись на ночлег под высокой каменистой кручей. Днем на вершине горы снег подтаял. Тоненькие ручейки побежали вниз, к подножию, но на пути затерялись в расщелинах камней, заполнили их, а к ночи вода начала замерзать. Как маленькими клиньями, разрываются камни, расширяются трещины, временами из-за этого происходят настоящие камнепады. Извечна работа воды и мороза. Некогда крутые и высокие Уральские горы настолько разрушены ими, что стали доступны человеку в любом месте. Здесь нет высоких пиков, нет глубоких ущелий, но горы есть горы. В них всегда нужна осторожность. Вода, замерзнув в расщелине, давит на каменную стену, распирает породу, все шире и шире делается щель, все податливей камень. И вдруг, не выдержав напора, ахает пушечным выстрелом, валится вниз с грохотом, увлекая за собой груды мелких камней и обломки деревьев.
Так случилось и на этот раз. Поздно понял охотник свою ошибку. Проснувшись от шума, он стремглав кинулся прочь от скалы, но град камней настиг его раньше, чем он успел сделать несколько прыжков. Очнувшись, Ваня обнаружил, что правая нога его выше колена кровоточит, а при сгибе в коленный сустав острым ножом впивается резкая боль. Охая, он едва уселся на камень и тут же заметил, что лыжи разбиты в щепки. Ружье и запасы провизии оказались целыми, но как быть без лыж? А тут еще нога. Что с ней?
Ваня, стиснув зубы пошевелился, но боль в колене настолько сильна, что он замер. Лоб от напряжения и боли покрылся потом.
Как же быть? Он вспомнил, как мать его правила соседке Агафье вывихнутую ногу, как осторожно покачивала ее и растирала ушибленное место. Эх, нет ее здесь! Попробовать, что ли, самому? Мать всегда говорила, что править надо «скропа», то есть сразу. На этот раз Ваня привязал к ноге ремень, затем пристегнул его к нетолстой рябине и, перевернувшись на живот, осторожно пополз, упираясь здоровой ногой. Боль в колене усилилась. Он потянул еще — стало еще больнее, он рванул крепко и сразу застонал. Но ноге стало как будто легче. Отдохнув, он пошевелил ею. Боль в колене осталась, но теперь уже какая-то тупая, ноющая.
До утра Ваня просидел у костра, разогревая и разминая колено. А утром, вырубив палку с развилкой на конце, медленно побрел в сторону реки.
Днем к месту ночевки осторожно подобралась рыжая лисица и, обнюхав Ванины следы, осторожно побежала вдоль них.
10
Василий проснулся раньше всех. На реке что-то трещало и грохотало.
— Ледоход, ребята! — сообразив, в чем дело, крикнул он и поспешил наружу. Вскоре на берег высыпали и остальные.
Охотники глядели на Вишеру и не узнавали ее. И без того быстрая и порожистая, она сейчас казалась еще стремительней. Особенно неистовствовала река в перекате. Большие синие льдины превращались на его острых камнях в мелкое крошево. Иногда льдина останавливалась, наткнувшись на камни, и тогда река, казалось, останавливала на миг свой бег. Но уже через минуту в неудержимом стремлении своем с хрустом ломала перегородившую путь льдину и яростно швыряла ее обломки, попутно ворочая многопудовые камни. Грохот стоял непрерывный.
Охотники развели маленький костер возле избушки, вскипятили вместительный пузатый чайник и, попивая кипяток вприглядку, следили за буйной игрой реки.
— Эх, силища-то, — вздохнул Иван. — Вот бы ее обуздать да на службу человеку направить!
— Попробуй обуздай! — рассмеялся Терентий. — Она тебя так обуздает, только держись…
— А все равно когда-нибудь обуздают! — упрямо сказал Иван.
— Это как же так?
— Да так! Плотину сделают, вроде как для мельницы, и будет вода крутить, только не водяные колеса, а машины. А от них по проводам электричество пойдет. И что хошь им можно будет делать.
— Эх куда загнул! «Что хошь делай...» — недоверчиво покосился на него Василий. — Может, и вон кедры валить иль рожь жать? Да и кто же такую силу плотиной перегородит?
— Ну, насчет того, чтобы кедры валить, пока не знаю, а вот машины всякие крутить — это обязательно будет. А перегородить — перегородят. Волгу вон и ту перегородят. План такой уж есть, говорил нам один докладчик.
— Какие же машины крутить-то, Иван? — съязвил Аристарх. — У моей бабы есть машины — прялка да кросна, так она и без этого самого лепетричества обходится…
— Да-да, — поддакнул Терентий. — У меня еще есть машинка веретена точить, так, может, и ее крутить будет? Или вон Матвею цигарки закручивать?..
— А фабрики, а заводы, а свет в дома? — загорячился Иван. — Аль вы думаете, жизнь такой останется? Да что там! Мы уж о том не раз толковали…
— Ну ладно, ладно, — примирительно заговорил Аристарх. — Будет тебе в бутылку-то лезть. С тобой и пошутить нельзя. Нам вон осенью то же самое приезжий из Чердыни рассказывал. Будет агитировать-то… Садись…
Долго еще сидели у костра охотники, перебрасываясь односложными фразами. Каждый думал о своем.
Василий, глядя на излучину, за которой терялись белые пятна льдин, с тревогой думал о сыне: «Где-то он, вышел ли к Велсу до ледохода? Здоров ли?»
А льдины плыли и плыли, унося с собой последние остатки зимы, навстречу теплу и солнцу.
Через день артельщики выехали на первую рыбалку.
11
Левый пологий берег Вишеры затоплен водой, на поверхности торчат только верхушки кустов. Временами плывущие льдины поднимают их, потом кусты снова распрямляются и, качаясь, бегут навстречу бешено несущейся толще воды. Со свистом рассекая воздух, над кустиками пролетела стайка чирков. Описав небольшой полукруг, птицы сели на воду и не спеша поплыли к небольшой курье.
Вольготно уткам в этих краях. В гиблую пору распутицы не каждый охотник отважится пробираться в верховья Вишеры. Многочисленные пороги в пору, когда река катит свои вешние воды, становятся недоступны для охотников и рыбаков: вооруженный одним только шестом, человек не может противопоставить свою силу силе реки. Нельзя пробираться в верховья и сухопутьем. Дальше Лыпьи нет даже пешеходных троп, а уж о зимниках и говорить не приходится. Попробуй пробираться, бредя по пояс в мокром, тяжелом снегу, поминутно рискуя сорваться с каменной кручи в кипящую на острых каменьях реку.
А многочисленные речки, впадающие в Вишеру… Для того чтобы перебраться через них, нужно почти на каждой строить плот. Сколько же уйдет на это времени, если иногда на десятке километров их встречается по три-четыре! Нет, пробираться в верховья Вишеры в эту пору нельзя. С верховьев можно — на плоту. Но путь этот для одиночки настолько опасен, что решаются на плотах плавать весной только отчаянные сорвиголовы или те, кому выбора нет: плыть или погибать.
Не было другого выхода и у Вани. Кое-как добравшись до берега Вишеры, он решил соорудить плот. Полдня ушло на поиски удобного места. Берег реки местами был скалистый и обрывистый. Строить в таком месте плот нельзя, в других — не было поблизости сухостойных деревьев. Наконец место было выбрано в устье неширокого ручья. Здесь течение тихое, а над самой водой торчат две высокие и толстые сухие ели. Их-то и принялся Ваня рубить. Только на следующий день, разрубив бревна и прочно связав их крепкими черемуховыми вицами, он сел на плот. Сердце учащенно бьется, дрожат руки, ноет нога.
— Но ничего… Теперь все в порядке, — твердит он вслух. — Теперь доберусь… Поесть бы только…
Утки садились временами близко. Занятый работой, Ваня не обращал на них внимания, но теперь голод сказался.
«Подстрелю на реке, а там пристану где-нибудь, поджарю», — решил он и оттолкнулся от берега.
Река сразу же подхватила плот, вынесла его к середине, закрутила вместе с редкими льдинами и понесла вниз. За поворотом начался перекат. Река здесь ниспадала ступенями, и с плота ясно было видно их. После первой же ступени, когда плот, казалось, проваливался на самое дно, все бревна стали мокрыми. Ваня едва успел схватить мешок, как по бревнам снова прокатилась волна, а в следующее мгновение на переднем конце плота оказалась тяжелая льдина.
Холодный пот выступил на лбу. «Еще ступень — и льдина сгрудит меня с плота!» Но этого не случилось. Плот вдруг плавно закачался, и льдина медленно поползла с него. Только сейчас Ваня заметил, что он миновал порог. «Пронесло», — вздохнул он. Впереди было плесо.
Вечером решил сделать привал возле невысокого, выступающего в воду мыска, поросшего высокими березами и мелким ельником.
«Рябчики тут должны быть», — решил он, подгоняя плот к берегу. Привязал его черемуховой вицей к корню вывороченной ели, перебрался на берег, заковылял к лесу. Облюбовал высокую развесистую ель, сел подле нее на вытаявшую из-под снега колодину и вынул манок.
Рябчик долго не откликался. Ваня хотел было пройти в глубь леса, как вдруг между стволами деревьев мелькнула серая тень. Птица бежала на зов по снегу. Временами она останавливалась, оглядываясь по сторонам, поворачивая при этом красивую, с маленьким хохолком, головку. Затем, пригнувшись, бежала снова. Ване было жалко стрелять в рябчика, но стрелять надо: он не ел уже вторые сутки. После выстрела сбоку от охотника хлопнул крыльями второй рябчик. Птица тоже бежала на зов, но выстрел спугнул ее. Ваня подобрал убитого рябчика и снова поднес к губам манок. Вскоре подлетел второй рябчик и тоже стал его добычей. Выпотрошив дичь, Ваня развел костер, потом обмазал тушки глиной и сунул их в золу.
Нежное мясо рябчиков и без соли оказалось очень вкусным. Ваня съел все без остатка. Потом отгрудил угли в сторону, настелил на пепел пихтовые лапы и лег.
12
Крошатся и без того мелкие льдины на бешено ревущих порогах. Вода клокочет, ударяясь о серые громадные камни.
«Только бы проплыть, — думает Ваня, — а там до Велса близко и порогов опасных больше нет...» Он готовится к новому испытанию. Ружье и котомку крепко привязал к плоту. Привязался сам, но, подумав, отвязал кушак. Плот могло разбить на камнях. Вооружившись длинной жердью, он ждал. Плот несло все быстрей и быстрей. Вон показались из воды первые черные камни, вон вскипает второй бурун. Ваня еще издали увидел место, где река словно обрывалась. Здесь брызги и пена, казалось, висели в воздухе. Острыми и высокими зубьями торчали из воды внизу черные камни.
Поделиться книгой: