Помоги проекту - поделись книгой:
— Миша, ведь это вполне в наших силах — построить такой генератор сантиметровых волн.
— А бригаде генераторных ламп, по-вашему, не под силу? Им, как говорится, и карты в руки.
— Михаил Григорьевич, мне кажется, вы не представляете себе всех перспектив этого дела. Если б удалось достичь большой мощности, если мы создадим концентрированный луч энергии… На всем заводе никто не занимается сантиметровыми волнами. Кому-то надо начинать!
Он листал перед Муравейским свою записную книжку, заполненную схемами, формулами…
Муравейскому было известно, что несколько месяцев назад в бригаде генераторных ламп под руководством инженера Цветовского сделали по специальному заказу Военно-электротехнической академии несколько магнетронов. Какие это были магнетроны, какова была их конструкция и назначение, Михаил Григорьевич не ведал Но, упомянув о бригаде генераторных ламп, он был по существу прав. Однако упомянул он об этой бригаде нечаянно, подчиняясь своему первому порыву — во что бы то ни стало отпихнуться от дела, которое ему навязывали сверх его прямых служебных обязанностей. Но противодействие Муравейского не было длительным.
«С какой стати я подарю хорошую идею чужой бригаде? — размышлял он. — Веснин, не требуя ничего, отдает всего себя. И если он все-таки в конце концов сделает какой-нибудь новый магнетрон, что я на этом деле потеряю? А выиграть тут можно».
И Муравейский произнес нараспев:
— Цэ трэба розжуваты… розжуваты… Это надо разжевать.
Зазвенел сигнал окончания работы. Муравейский вскочил:
— Сегодня, Володя, я, к сожалению, не имею возможности продолжать разговор. Мне предстоит экстренное совещание. Договоримся завтра.
Напевая «В движенье мельник должен быть, в движенье…», Михаил Григорьевич убежал из лаборатории.
Частная практика инженера Муравейского
Муравейский сказал Веснину правду: он действительно спешил на совещание. Оно должно было состояться на дому у Терентия Спиридоновича Сельдерихина — директора вновь открывающегося магазина «Гастроном № 1». Сельдерихин решил сделать подведомственный ему «Гастроном» одним из лучших магазинов Ленинграда.
Сегодняшнее совещание было уже четвертым или пятым, в котором участвовал Михаил Григорьевич. Первое совещание под председательством Сельдерихина произошло больше месяца назад.
Товарищ Сельдерихин — рыхлый, бледный толстяк с добрыми светло-синими глазами — имел слабость к материям возвышенным.
— Покупатель, войдя в магазин, должен отдыхать душой и телом, — подперев ладонью щеку, тонким, бабьим голосом проповедовал он Муравейскому и небритому юнцу Васе — студенту Вхутеина (бывшей Академии художеств) по отделению станковой живописи.
Сельдерихин настолько увлек идеями фруктово-ягодных панно будущего мастера кисти, что Вася Светлицкий расписал все стенды и прилавки скорее за честь поставить всюду свою фамилию, чем за ту умеренную оплату, которую предложил ему Терентий Спиридонович. В своем увлечении первой самостоятельной работой Светлицкий, не требуя особой доплаты, за ту же цену создал проект витрины для огромного окна, выходящего на Невский проспект. Он предложил поставить здесь карусель. На литых бронзовых платформах карусели должны были плавно вращаться сыры, колбасы, фрукты и вина.
Но ни Сельдерихин, ни художник — автор проекта — не могли сами технически оформить свои творческие замыслы. И Сельдерихин решил пригласить в помощь художнику какого-нибудь инженера-конструктора. Как раз в те дни Муравейский вернулся с берегов Черного моря, где проводил свой отпуск.
В Ленинград Михаил Григорьевич привез традиционные реликвии: кисть страшного на вид и нестерпимо кислого на вкус винограда, а также несколько недозрелых персиков, мохнатых и твердых, как теннисные мячи. Помимо этих вещественных доказательств щедрости юга, он привез самшитовую тросточку, на которой был выжжен лозунг:
— От всех прочих пород дерева самшит, как известно, отличается способностью тонуть в воде, — докладывал по приезде Муравейский знакомым студентам Высшего художественно-технического института. — Кошелек же мой этой способностью, увы, уже не обладает. Легкий кошелек, джентльмены, — это тяжелая ноша.
Предприимчивый инженер-электрик время от времени претворял творческие замыслы будущих декораторов и монументалистов в хорошо оплачиваемые конструкции. На этот раз знакомые студенты-декораторы посоветовали Муравейскому обратиться к одному из представителей факультета станковой живописи. Так произошло пересечение путей бескорыстного Васи и Михаила Григорьевича, жаждавшего, по его собственному признанию, «припасть несытыми губами к не замутненному еще роднику».
Васю Светлицкого интересовали цветовая гамма, эффекты, светосочетания бронзы и стекла и прочие красоты. Все трудности технического оформления витрины легли на плечи Михаила Григорьевича. Сельдерихин выписал аванс, и Муравейский развил энергичную деятельность.
Надо было выполнить рабочие чертежи карусели, сделать модели для отливок. Заказ на стальные валы для карусели Муравейский решил, по личной договоренности со знакомым мастером, сдать в ремонтный цех на завод, где-протекала его основная работа. Потом надо было еще спроектировать и построить передачу от электродвигателя к платформам. Работа оказалась куда более трудоемкой, чем это первоначально предполагал Муравейский. Сельдерихин денег даром не платил никому. Говорить приветливые слова и делать многообещающие намеки — это он умел.
Михаил Григорьевич злился на себя за то, что так легко попался на такую простую приманку. Было обидно, что Сельдерихин, этот добродушный толстячок в чесучовой косоворотке, подпоясанный крученым шнурком с кистями, оказался умнее человека с высшим образованием, старшего инженера, начальника бригады.
Но хотя «длинных рублей» от оформления витрины уже не предвиделось, Муравейскому жаль было бросить работу, в которую он вложил столько остроумия и настоящей инженерной выдумки. Хотелось только как можно скорее разделаться с этим малодоходным предприятием. Вот почему в последние дни старший инженер бригады промышленной электроники покидал лабораторию, едва заслышав звонок. Он спешил в «Гастроном № 1» и там работал до полуночи.
Слесарь Костя Мухартов
Еще долго спустя после ухода Муравейского Веснин оставался в кабинете-аквариуме. В разговоре с Муравейским ему пришло на ум несколько новых идей. С ним уже не раз случалось, когда он, не записав сразу того, что думал, не мог потом воплотить неясный образ в четкие, конкретные понятия. Ему казалось, что, если теперь встать, выйти из комнаты, мысль раздробится, расплещется.
Он раскрыл тетрадь и задумался.
Его отвлек стук в дверь. За стеклом двери стояли Наташа и Валя.
— Войдите, — не слишком приветливо пригласил Веснин.
— Михаил Григорьевич велел нам сегодня и завтра проектировать сопротивление для установки срока службы, а мы уже кончили, — сказала Наташа.
— Вот эскиз. — Валя положила чертеж на стол.
— Очень хорошо, — ответил Веснин, перелистывая свою тетрадку.
— Спасибо, — сказала Наташа.
— Благодарю вас, — улыбнулась Валя.
И практикантки убежали из лаборатории.
Давно уже Веснин сделал необходимые записи, но все оставался в лабораторном зале. Он стоял у еще замазанного по-зимнему окна и смотрел, как в весенних сумерках желтым светом зажигались окна заводских корпусов. В конце зала пронзительно визжала электрическая дрель, и этот визг нравился Веснину, как нравились ему вообще характерные заводские шумы, запахи…
Веснин отошел от окна, пересек проход между колоннами и остановился у большого каркаса из уголкового железа. Это была установка для испытания тиратронов на срок службы. Это для нее Наташа и Валя рассчитывали сопротивления.
Слесарь бригады промышленной электроники Костя Мухартов стоял на самом верху каркаса. Обеими руками он схватился за перекладину и прижимал животом отчаянно визжащую дрель.
— Уже седьмой час, а еще двадцать дырок осталось, — сказал он, когда сверло со звоном наконец прошло через уголок. — А хотел сегодня кончить.
Костя выключил дрель, положил ее на каркас и спрыгнул вниз.
— С благополучным возвращением, Владимир Сергеевич! — сказал он, вытирая руки комком пакли.
Этот складный паренек в щегольском синем комбинезоне умел толково и быстро выполнить любую работу. Лаборатория не цех. Здесь каждое задание требует своего особого подхода, и сегодняшняя работа слесаря не похожа на вчерашнюю. Не всем слесарям, которые прежде работали здесь, это нравилось. Но Косте в лаборатории все пришлось по душе.
Костя был невысок ростом, носил коротенькие с тщательно наведенным глянцем сапожки; в них он заправлял брюки так, чтобы они свободно ниспадали на голенища наподобие шаровар.
Волосы он подстригал сзади боксом, а спереди челочкой, которая закрывала лоб до половины. Козырек на его кепке был укорочен до предела, и на маковке пришита пуговка.
Все это, вместе с ямочками на щеках, очень нравилось некоторым заводским девушкам. Но на девушек Костя пока еще не обращал внимания. Он отдавал все свое свободное время занятиям в аэроклубе, куда он вначале ходил только в качестве болельщика. Два месяца назад ему исполнилось восемнадцать лет, и он был принят учлетом.
Веснин направился к двери.
Костя забежал вперед, постоял у последней колонны, потом, тряхнув своей соломенного цвета челочкой, подошел к Веснину:
— Владимир Сергеевич, у меня к вам просьба. Вот! — Он подал Веснину заполненную анкету для вступающих в комсомол. — Если считаете достойным, прошу вашей рекомендации.
Отец Кости — Илья Федорович Мухартов был старый потомственный питерский рабочий. Уже много лет он работал на электровакуумном заводе в должности шеф-монтера. Он руководил монтажем, наладкой и пуском в эксплуатацию продукции своего завода. Мухартов-старший был в постоянных разъездах, и Веснину до сих пор не довелось с ним познакомиться.
Сестра Кости — Любаша Мухартова работала монтажницей в цехе радиоламп. Ее Веснин знал давно. Впервые он зашел в цех год назад, когда был еще практикантом. Из всех девушек, сидящих за монтажным столом, Веснин заметил тогда прежде всего Любашу. Она сидела первой от края и первая сказала, когда он вошел: «Здравствуйте».
Позже Веснин не раз удивлялся легкости, с какой Любаша овладевала всё новыми, всё более сложными операциями на линейке. Руки ее всегда двигались без напряжения, ловко, ритмично. Она работала весело и красиво.
Костя и Любаша были очень похожи друг на друга. Те же серые глаза, круглые брови, золотистые ресницы, ямочки на щеках… Но это сходство было только внешним. В характере Кости было еще много детского, ребячливого. Любаша, хотя была всего двумя годами старше Кости, держалась степенно, рассудительно. В комсомоле она состояла давно, и на собраниях к ее кратким высказываниям всегда внимательно прислушивались.
— Вашего отца и сестру, Костя, все на заводе знают. Вы сами работаете уже больше года, причем не хуже других Мухартовых. Почему же вы до сих пор не вступали в комсомол? — спросил Веснин.
Костя опустил голову.
— По причине пляски, — сказал он почти шепотом.
— Что?
— По причине пляски, — уже смелее повторил Костя.
— Давайте сядем и поговорим подробнее, — сдерживая улыбку, сказал Веснин, опускаясь на стул.
Костя придвинул ящик и, присев на его край, рассказал, как он ушел из шестого класса средней школы.
Оказывается, он четыре года назад получил первую премию на городской олимпиаде школьников за русскую пляску. Режиссер, организовавший выступление их школы, стал приглашать Костю все чаще и чаще на вечера самодеятельности. И везде за свой маленький рост и нарядный костюмчик он вызывал бурные аплодисменты.
Отец, мать, учителя много и долго внушали Косте, что нельзя выступать с танцами в ущерб урокам. Режиссер же был немногословен. «Выручай!» — говорил он, причем произносил это слово своеобразно:
— Так развивал я свой талант, — рассказывал Костя Веснину, — пока меня не оставили на второй год в седьмом классе. В ту весну мой режиссер готовил программу в пяти клубах. Вот он мне и говорит: «Ни Микельанджело, ни Бенвенуто Челлини, ни Паганини в школе не учились, всякий талант идет своим путем развития». Одним словом, «вуручай».
Через год, когда Костя подрос, режиссер сказал ему: «Голубчик, сам же ты понимаешь, что никому не интересно смотреть, как такой верзила скачет вприсядку. Ты ведь не Месерер, не Габович. Никакой в твоей пляске школы нет, а танец — это высокое искусство…»
— Понимаете, Владимир Сергеевич, после этих слов мне на людей смотреть тошно стало. Какой уж тут комсомол!
На мгновенье Костя помрачнел, помолчал, сжав кулаки, потом закурил и продолжал рассказывать свою биографию.
— Я, сказать по правде, всю ту осень вообще ничего не делал. Спал и ел. На улицу и то выходил редко… Проходит некоторое время, и отец мне задает вопрос: «Ты как, уже в инвалиды записался? Или сначала все-таки постараешься принести пользу государству?»
Поступил я на завод учеником слесаря. И тут… спасибо режиссеру… тут уж я твердо решил: пройду такую школу, что стану настоящим мастером, чтобы меня моим делом никто попрекнуть не мог. В лаборатории работать сложней, чем в цехе. Каждый день тебе новое задание дают. И я рад. Стараюсь каждый день чему-нибудь да научиться. И в аэроклубе я стараюсь. По двигателю экзамен на «отлично» сдал. Вот теперь я и думаю: товарищи мои комсомольцы, я с ними работаю… ну, а в случае чего, так ведь и на смерть с ними пойду…
— Почему же на смерть? Мы надеемся жить.
— Вот и я тоже надеюсь, так же как все… И хочу быть всегда с товарищами вместе… И потому, Владимир Сергеевич, хочу подать заявление о приеме в комсомол.
Веснин написал рекомендацию и поставил свою подпись на анкете Кости Мухартова.
Обменявшись крепким рукопожатием, молодые люди вышли из зала лаборатории. Костя сразу побежал в проходную. Он торопился в свой аэроклуб.
В цехе радиоламп
Веснин за несколько дней командировки успел соскучиться по заводу. Он любил бывать в цехах, как другие любят ходить в горы или на реку. Всякий раз при виде общей дружной работы большого коллектива Веснин думал о том, что в будущем техника станет еще богаче, разнообразнее. Человечество будет решать еще более сложные задачи, и людей тогда должно стать и станет гораздо больше, чем сейчас.
Веснин направился в цех радиоламп. Он хотел повидать здесь Григория Рогова, молодого инженера, с которым они жили в одной квартире заводского дома.
Год назад Веснин, еще студентом, впервые ступил за порог цеха радиоламп. Он знал, что стол, на котором производится монтаж ламп, расположенные за ним станки для откачки ламп, испытательные и тренировочные схемы — все это вместе называется линейкой. На один конец этой линейки поступают полуфабрикаты, с другого выходит готовая, испытанная продукция. Он был подготовлен к тому, что должен был увидеть. Но никакая самая лучшая книга, самый лучший рассказ не заменят впечатления от настоящей жизни.
В этом цехе всегда стоят синие сумерки. При ярком свете дня бледное пламя газовых горелок едва различимо, а слабое освещение облегчает работу на «горячих операциях». Поэтому оконные стекла цеха покрыты синей краской. В синих сумерках удобнее следить за оттенками накала стекла, управлять фиолетовым пламенем горелок, производить настройку станков-автоматов, на которых сваривают стеклянную оболочку радиоламп с их основанием.
Но монтажные работы, в отличие от горячих операций, требуют хорошего освещения. Перед каждой работницей укреплена настольная лампа, похожая на склоненный цветок колокольчика. Изнутри колокольчик зеркальный, снаружи покрыт зеленой эмалью. В этом волшебном свете руки у всех сборщиц выглядят одинаково молочно-белыми, а лица — прозрачно-зеленоватыми.
Вдоль всей желтой полированной столешницы сидят зеленые птицы с красными клювами. Против каждой девушки — по птице, словно они ждут корма: так и нацелились клювами на белые руки. Это машины для контактной сварки. Их так и называют здесь
И теперь, год спустя после своего первого посещения цеха радиоламп, Веснин снова остановился у монтажного стола.
Свет падает на рифленое дно коробок, где лежат ровными рядами никелевые трубки, покрытые слоем белой пасты. Это катоды радиоламп. В таких же коробках лежат прозрачные сетки из тончайшей проволоки, похожие скорее на паутину, чем на изделия из металла, а рядом коричневые, как скорлупки ореха, половинки анодов.
Основание радиолампы, или, как его называют, «ножка», — это крохотный стеклянный диск. В стекло впаяны вывода, к которым крепятся электроды лампы. Из центра ножки идет тонкая стеклянная трубочка. Через нее после заварки откачивают из лампы воздух.
Первая от начала линейки работница берет в одну руку стеклянную пуговку-ножку, в другую белый катод и подносит их к своей сварочной машине. Сварочный клюв щелкает. Его медные электроды зажимают вывод ножки и конец катода. Между электродами вспыхивает искра — и катод прочно приварен к выводу.
Вторая работница на своем сварочном клюве приваривает к выводам ножки первую управляющую сетку, самую близкую к катоду. Ножка лампы передвигается еще на одну позицию вдоль линейки. Приваривается вторая сетка, затем третья. На следующем клюве производится сварка одной из половинок анода.
Шестая работница приваривает к стойкам управляющей сетки маленькие крылышки — флажки. Так как управляющая сетка находится очень близко к катоду, то при работе лампы она сильно разогревается. Флажки отсасывают от сетки тепло, снижают ее рабочую температуру… Наконец, последняя операция — на электродах укрепляются зубчатые слюдяные пластинки. Они будут центрировать металлические детали внутри стеклянной колбы.
За несколько минут радиолампа собрана. Над стеклянной трубочкой —
И теперь, год спустя, когда Веснин вошел в цех, им овладели те же мысли.
«Если мне когда-либо самому придется учить других электровакуумному производству, — думал он, — я не смогу ограничить себя только программой учебника. Я не смогу умолчать об этом щелканье клювов, о бликах света на желтой столешнице, о вишневых и оранжевых переливах раскаленного стекла… Обо всем, с чем я так сжился, так сроднился за этот год».
— Давненько мы вас у себя не видели! — звонким голосом приветствовала Веснина Любаша Мухартова.
Недавно из рядовых сборщиц она была выдвинута в мастера линейки. Теперь она не сидела за монтажным столом. Она обучала начинающих работниц, проверяла качество собранных ламп, следила за оборудованием.
Веснин подошел ближе, поздоровался.
— Наша организация вскоре, вероятно, сможет поздравить себя еще с одним вновь принятым товарищем.
— Нам всем дома так этого хотелось! — сказала Любаша. — Комсомол очень укрепит его характер.
Поделиться книгой: