Помоги проекту - поделись книгой:
— За луч, который пройдет сквозь туман!
Веснин проглотил содержимое своей стопки одним залпом, не переводя дыхания, как глотают отвратительное лекарство.
— Почему же вы не сказали, что не пьете? — рассмеялся Рубель.
— Надо же когда-нибудь начинать! — выговорил наконец Веснин, подавив кашель.
— Вовсе не обязательно.
— И представьте, я совсем не пьян!
— Ладно… Договоримся, что вы пьяны, но не совсем. Сейчас догоню вас, чтобы дальше идти в ногу, а то разговор будет недружный: пеший конному не товарищ.
Рубель налил себе снова до краев, а Володе — только на один глоток.
— За ваше боевое крещенье!
— Но я не нюхал пороха.
— Зато обожгли себе пальцы паяльником.
Глаза Веснина сияли. Ему хотелось обнять Рубеля, но он сдержал себя и только еще шире улыбнулся.
— Какие есть предпосылки для успешного разрешения этой задачи именно вами?.. (Сквозь какую-то пелену слышал Веснин густой, негромкий басок Рубеля.) Да, какие? Прежде всего ваша неискушенность во всех этих тонкостях… Есть надежда, что вы не задавлены еще традициями и, следовательно, попытаетесь пойти своими, еще не проторенными путями. Я не говорю, что не следует учиться. Но молодость резка, смела и более чутка к голосу будущего, чем к опыту предков…
Никита Степанович встал, заложил руки за голову, потянулся и снова сел:
— Вы молоды и, кажется, обладаете отличным здоровьем, судя хотя бы по тому, как сразу, с дороги взялись за работу. А теперь вы поужинали, и к тому же как следует, а сна ни в одном глазу! Вы работоспособны, хорошо ориентируетесь…
Веснин сидел красный, как спелая вишня.
— Это ведь потому, что отец рано умер… Когда днем на заводе, а вечером на лекции, так уж тут поневоле сориентируешься…
— Какая благородная задача — создавать новое! — продолжал Рубель. — Я очень рассчитываю на вас. Я недостаточно подготовлен, чтобы самому хотя бы точно поставить задачу, не то что решить ее… Кроме того, у меня, как говорится, маленькая, но семья… Все матросы, каждый со своим характером, а знаете, что такое боевой корабль? Как здесь надо работать!.. — Рубель опустил руки на плечо Веснина: — Нет, правда, обещайте мне. Веснин рассмеялся:
— Это зависит не только от моего желания.
— Нет, в основном, конечно, именно от вашего желания. Кто начал дело, тот уж наполовину закончил его. И кому же за это дело браться, как не вам? Повторяю: вы молоды, не обременены заботами… А в принципе эта задача должна быть поставлена и решена. Вы вступаете в строй именно в нужный момент.
— Как глубоко я заблуждался, — вздохнул Веснин, — когда решил, что лампы с магнитным управлением не имеют будущего! Это все потому, что впервые я об этих лампах услыхал от человека, которого тогда не мог уже уважать, как уважал его прежде.
И Веснин, в довольно приподнятом стиле, что отчасти объяснялось окружающей обстановкой, поведал Рубелю, как впервые мальчиком он услышал Кленского «словно при свете вечерней зари, в отблесках пламени священного огня науки».
— Все, что он говорил тогда, в нетопленном клубе, казалось мне прекрасным, незабываемым. Позже, когда я стал студентом, то, не вдумываясь в смысл слов Кленского, я слушал его, как подросток слушает бабушкины сказки — заранее ничему не доверяя. И только попав на корабль, — продолжал Веснин, — только после вашего рассказа о Ютландском бое, я вдруг увидал все то, о чем говорил Кленский, в настоящем свете, в свете ясного солнца. Да, ваши слова пролили этот свет на понятия, которые я сам считал давно забытыми. До этой командировки я был мальчишкой. Зрелый человек может процедить, просеять, из тысячи слов выбрать одно — ценное, правильное. Взрослые уже не отвергают все так огульно, как дети. Теперь я знаю истинную цену вещей. Личные качества человека и его эрудиция — это разные вещи.
Увы! Возможно, именно сейчас Веснин заблуждался еще глубже, чем прежде. Он не имел ни малейшего представления о всей той области, в которую так отважно ринулся. И магнетрон он знал лишь понаслышке.
Весна 1934 года
Веснин покинул боевой корабль рано утром.
Катерок, чуть задрав нос, пофыркивая, бежал к величественной белой колоннаде пристани. Катер казался Веснину похожим на того дельфина, которого он видел когда-то, в детстве, в старинной книжке; эту книжку он продал букинисту, чтобы купить контакты к своему первому радиоприемнику. Сказочный дельфин возникал отчетливо, стоило лишь на миг закрыть глаза. Мальчик стоял на спине зверя и смотрел вдаль. О чем велся в книге рассказ, Веснин не мог вспомнить.
«Создать мощный генератор сантиметровых волн, — записал он в своем блокноте. — В этом вижу теперь цель и смысл своей жизни».
Возможно, это было некоторым преувеличением. Но такая приподнятость отвечала тому, что ощущал Веснин, думая о письме академику Крылову, которое ему вручил на прощанье командир БЧ-2. Прежде чем положить письмо в конверт, Рубель прочел его Веснину:
—
Веснин сошел на берег и обернулся. Море, подобно осколкам густо-синего стекла, сияло у ног. Небо было еще совсем белое и алело лишь по краю, там, где соприкасалось с морем. На надстройках покинутого Весниным корабля видны были черные трубы оптических дальномеров. Крохотные матросы наблюдали за морем и воздухом. Огромный корабль, в многочисленных помещениях которого мог бы легко заблудиться и не такой новичок, как Веснин, был теперь похож на улитку, которая, выставив рожки, определяет свой путь.
«Да, Рубель прав, — думал Веснин. — Должно прийти нечто новое на смену этим ненадежным линзам, слепнущим в дыму и тумане».
Крейсер уходил в море, постепенно исчезал. И только дым из труб был еще долго виден, пока не растаял над чертой горизонта.
Волны, шорхаясь у берега, лизали гальку. Перед большим камнем, лежащим впереди, поднималась мохнатая гора воды и с шумом обрушивалась, разбиваясь вдребезги. А ей вслед уже вздымалась другая, третья… Вода поднималась и падала, поднималась и падала. На это можно было смотреть бесконечно. Но билет на поезд Севастополь — Москва был уже заказан с корабля по радио. И Веснин поспешил на вокзал.
Всю обратную дорогу из Севастополя в Ленинград молодой инженер размышлял над идеей мощного генератора сантиметровых волн. Далеко-далеко ушли от него совсем недавно пережитые волнения: справится он или не справится, если случится нечто непредвиденное в момент испытания тиратронов на корабле? Вот случилось непредвиденное, он справился, но какие это все пустяки по сравнению с тем, что ждет его впереди! Теперь он убеждал себя, что вся его предыдущая жизнь, начиная с первой сознательно прочитанной книги и кончая этой командировкой на корабль, была лишь подготовкой к тому делу, за которое он взялся. Мгновениями его охватывал страх перед величием этого дела. Стараясь не думать о всей проблеме радиообнаружения, о проблеме направленного радиолуча, он говорил себе; я сделаю только генератор коротких волн, я буду работать над магнетроном. Шахтер, который работает на пласте крутого падения, освещает своей лампой лишь маленькое пространство вблизи себя;, он видит несколько ближних стоек крепи, а дальше черные стены, темнота. И, пожалуй, так спокойнее работать, чем если бы яркий луч прожектора вдруг открыл всю головокружительную пустоту выработки.
Случайность, наивность, неосведомленность — не все ли равно, что подсказало Веснину сделать выбор, который на самом деле был вовсе не единственным возможным!
Несколько часов назад, когда Рубель читал ему вслух письмо к академику Крылову, Веснин, краснея, слушал строки, в которых говорилось, что он якобы «
В этом состоянии душевного подъема он особенно остро ощущал прелесть путешествия ранней весной. Обгоняя поезд, с криком летели птичьи стаи. В окна вливался воздух необычайной, как казалось Веснину, свежести. На одном из полустанков Веснин вышел из вагона и услыхал звон серебряных и стеклянных колокольчиков, пение невидимых, натянутых высоко в небе струн. В ясном, чистом воздухе дрожал дождь звуков. Это звенели прилетевшие с юга жаворонки.
По вспаханному полю по-солдатски шагали грачи. Они шли следом за тракторным плугом. Черные глянцевитые перья птиц блестели, точно только что отлакированные. Было удивительно, что, отыскивая корм в грязно-бурой земле, грачи остаются такими парадно-чистыми. Сверкал на солнце лемех плуга, золотом отливали светлые волосы девушки-трактористки.
«Я должен, я обязан создать прибор, который будет видеть сквозь дым и туман!» — думал Веснин, глядя вслед трактору. Он достал свой блокнот, проставил на чистой странице год, дату и день. А пониже вывел крупными буквами:
Веснин чертил в своей тетрадке различные варианты генераторов сантиметровых волн. Но все это было еще очень далеко от того, что можно было бы построить, воплотить в металле… Пока это были все те же диски и подковки, подковки и диски…
— Синельниково! — объявил проводник, проходя по вагону.
Веснин приподнял край шторы и увидел невысоко над землей, под окнами замедляющего ход поезда, разноцветные огни. При свете фонарей слабо поблескивали рельсы, тусклые от росы.
Далеко-далеко на горизонте узкая светящаяся полоса прорезала тьму безлунной ночи. На станционных часах, мимо которых медленно тащился поезд, было сорок минут первого. На перроне толпились люди. Одни выходили, другие входили в вагоны. По перрону прошел дежурный в красной фуражке. Прозвонил колокол, висевший под часами. Состав дернулся, задребезжал чайник на столике в вагоне, и опять мерно застучали колеса.
— А? Как? В чем дело? — пробормотал спросонья пассажир, лежавший напротив Веснина, и опять захрапел.
Веснин повернулся на бок, лицом к стене. На стене было кем-то из прежних пассажиров нацарапано: «Итак, в путь-дорогу».
«Да, вот именно в путь-дорогу», — повторил про себя Веснин.
И хотя глаза его слипались, он все же снова потянулся к окну и стал смотреть в узкую щель, темневшую между оконной рамой и шторой.
Он увидел железнодорожную насыпь, удивительно высокую и узкую. На насыпи сидел технический директор завода Константин Иванович Студенецкий и, напевая свою любимую песенку: «Вверх, вверх, вверх, стремиться надо вверх!» — усердно стучал звонким маленьким молоточком по рельсам. Веснина удивила одежда Константина Ивановича: кожаный передник и остроконечный красный колпак. Веснин присмотрелся внимательнее и убедился, что это был не технический директор Ленинградского электровакуумного завода, а просто самый обыкновенный гном, румяный коренастый старичок, такой же быстрый и легкий, как Константин Иванович, с такими же крепкими квадратными зубами. Только борода у него была не серебряная, а ярко-красная. Веснин не успел сообразить, добрый это гном или злой, как на насыпь выскочило еще множество таких же коротконогих бородатых человечков в колпаках и фартуках. У одних в руках были клещи, у других — топорики и молоточки, которыми они стучали по голубым рельсам. Человечки двигались очень быстро, их остроконечные колпаки и рыжие бороды мелькали вдоль всей дороги подобно языкам пламени. Красные сполохи трепетали в небе, дрожали на тучах, отражались на рельсах. Вдруг человечки подбросили вверх свои инструменты, захлопали в ладоши и запели: «Чайте-чайте, получайте!» А молоточки, пилы, клещи и лопаты плясали в воздухе, вызванивая мелодию, которая Веснину очень понравилась, и он сам стал подпевать человечкам, и голос его звучал так же тонко и звонко, по-птичьему.
«Чайте-чайте, получайте!» — пищали они все вместе.
А эхо вторило густым, раскатистым басом:
«ПО-ЛУ-ЧАЙ-ТЕ!»
И все это звучало так близко, громко, естественно, что Веснин в изумлении проснулся.
Проводник с брезентовой книжкой в руках стоял в купе:
— Прошу, получайте билеты.
Шторы были отдернуты. За окном, по белому утреннему небу, вровень с поездом катилось солнце, огромное и плоское, как колесо.
Веснин получил билет, сдал постель и пошел умываться. Над краном висело обычное вагонное мутно-зеленое зеркало. Веснин увидел в нем свое лицо. Освеженный холодной водой, с мокрыми, коротко подстриженными волосами, он выглядел еще моложе, чем был. Это его, как всегда, огорчило. Когда он вернулся на свое место в купе, чайник уже не звякал. Он стоял, с плотно привязанной крышкой, на коленях у своего владельца.
Поезд, замедляя ход, приближался к Ленинграду. Веснин, всего два дня назад покинувший солнечный Севастополь, где женщины и дети ходили уже без чулок, в одежде с короткими рукавами, был огорчен, увидев за окном хлопья мокрого, липкого снега.
Из недавнего прошлого
Завод, на котором работал Веснин, был в ту пору одним из крупнейших электротехнических предприятий Советского Союза. Завод этот вырос и расширился за годы первых пятилеток. Но история его начинается с дореволюционного времени — с 1911 года. Эта дата была выложена белыми кафельными плитками по фронтону красного кирпичного корпуса. В 1911 году известный предприниматель Глеб Алексеевич Разоренов решил основать в Петербурге производство электроосветительных ламп. В те годы электроосветительные сети в России быстро расширялись, и спрос на электролампы неуклонно возрастал. Дело сулило прибыль верную, основательную.
В 1873 году русский изобретатель Александр Николаевич Лодыгин создал лампу, в которой электрическим током накаливался угольный стержень. Затем Лодыгин предложил применить в лампе накаливания нить из самого тугоплавкого металла — вольфрама. В наше время во всех лампах накаливания применяется только вольфрамовая нить. Но в те годы, когда Разоренов начал строить свой завод, еще выпускались лампы и с угольной нитью, и с танталовой, и с осмиевой. Вольфрамовая нить только начинала входить в промышленную практику. Лодыгин строил ламповые заводы во Франции, в Бельгии, в Америке. Разоренов, понятно, был заинтересован в том, чтобы лампы его завода были не хуже иностранных. Он вел долгую переписку с Лодыгиным, но все же не решился поручить ему оборудование своего предприятия. Решающим доводом в этом случае послужило то обстоятельство, что Лодыгин был соотечественником Разоренова.
«Русский человек на трех сваях стоит: «авось», «небось» да «как-нибудь», — любил повторять Глеб Алексеевич. — Эти русские изобретатели с опасным жаром в глазах, эти отечественные самородки с пачкой засаленных рекомендаций, отзывов и письменных показаний свидетелей — признаться, я их боюсь… Возможно, конечно, что все они гении, но я-то ведь не римский патриций Меценат и не друг заключенных доктор Гааз. Я предприниматель, обязанный увеличивать тот капитал, который непрерывно от поколения к поколению увеличивали для меня мои предки. Такая деятельность содействует общему прогрессу нашей отсталой страны и, в частности, косвенным образом улучшает материальное положение этих самых наших доморощенных Ньютонов и собственных Платонов. Лишь забота о процветании отечественной промышленности вынуждает меня обращаться к услугам иностранцев. Там, знаете, работают без этих восхитительных порывов фантазии, но зато точнее, добросовестнее, аккуратнее. Особенно это относится к немцам».
И Разоренов остановил свой выбор не на изобретателе лампы накаливания Лодыгине, а решил доверить оборудование завода немецкому предпринимателю Вальдбергу.
Коммерции советник Вальдберг фабриковал лампы с нитью из прессованного осмиевого порошка. Осмий — менее тугоплавкий металл, нежели вольфрам. Лампы с осмиевой нитью были менее экономичны, нежели лампы с вольфрамовой нитью. Кроме того, осмиевые нити, прессованные из порошка, очень хрупки и недолговечны.
Вальдберг рад был сбыть Разоренову все оборудование для производства осмиевых ламп. Сам он тут же перешел на изготовление ламп с вольфрамовой нитью, изобретенных Лодыгиным.
Нельзя сказать, чтобы, заключая сделку с Вальдбергом, Разоренов действовал совершенно необдуманно и безрассудно. Он поручил частному сыскному бюро, существовавшему тогда в Петербурге, собрать подробные сведения о Вальдберге.
Сыщики выполнили заказ. За солидное вознаграждение сыскное бюро представило Разоренову толстую папку. Здесь было совершенно точно изложено, как проводит свое время Вальдберг, с кем и когда он встречается, сколько кружек пива он выпивает за вечер. Одного не было в этих обширных записках — технической оценки того оборудования и той продукции, которую Вальдберг предлагал Разоренову. Так хитрый и осторожный Глеб Алексеевич купил у немецкого коммерции советника устаревший хлам. Но раскаяться в этом он не успел. Началась первая мировая война. Разоренов решил перевести свой завод на производство патронов. После февральской революции Глеб Алексеевич распродал свое имущество и бежал в Париж.
Когда советские люди пришли на завод, то вся техническая документация, которую они нашли в заводских архивах, состояла из отчетов частного сыскного бюро о личной жизни коммерции советника Вальдберса.
Производство следовало начинать сызнова.
Инженер, работавший еще при Разоренове, Константин Иванович Студенецкий был в числе немногих специалистов старого закала, безоговорочно перешедших на службу советской власти. Он не был пайщиком Разоренова, не имел капитала, с которым можно было бы «рискнуть», как он говорил, то есть выехать за границу.
Он решил, что в его положении выгоднее всего остаться на месте.
«Власти надо подчиняться», — бодро внушал он своей супруге, подавленной событиями первых лет революции.
Наталья Владимировна не сомневалась, что ее супруг мог бы занять достойное место в технических кругах любой страны Европы и даже Америки.
«Но, друг мой, — возражал Константин Иванович — на здешнем фоне я — уникум, раритет. Чем ночь черней, тем ярче звезды».
«Им без меня не обойтись, — все чаще повторял он, убеждая себя в мудрости принятого решения. — Право, они вполне способны оценить настоящую работу».
«Они», то есть заводской комитет, действительно ценили честно работающего, хорошего специалиста, и вскоре Студенецкий стал директором завода,
«Я начал с того, — рассказывал впоследствии Константин Иванович, — что, подобно Гераклу, пришедшему в Авгиевы конюшни, выбросил с завода весь навоз, все это господина Вальдберга, с позволения сказать, оборудование… Нить накала, — продолжал Студенецкий, если его слушатель не имел отношения к электровакуумной технике, — это основа не только осветительной лампы. Это нерв всей электровакуумной промышленности».
Студенецкий наладил на заводе производство тянутой вольфрамовой нити. И нить накала осталась любимой темой его бесед.
Несколько лет спустя Трест заводов слабого тока организовал на Ленинградском электровакуумном заводе производство радиоламп. Были выстроены новые корпуса. Сюда перевели существовавшую в Ленинграде вакуумную радиолабораторию, а также некоторые из отделов Нижегородской радиолаборатории.
В начале первой пятилетки — в 1929 году — Константин Иванович предложил новый метод производства активных катодов для радиоламп. Эти катоды были экономичны и долговечны. Студенецкому удалось получить патенты на свой метод не только в СССР, но и в Англии, Германии, США.
К тому времени, когда Веснин начал работать на заводе, звезда Студенецкого сияла очень ярко. Константин Иванович занимал почетную должность главного научного консультанта в Тресте слабых токов. С его мнением считались даже в ВСНХ — Высшем-Совете Народного Хозяйства, по вызову которого он часто бывал в Москве.
Правда, на заводе он был теперь лишь техническим директором, но он продолжал вникать во все мелочи заводской жизни, ревниво оберегая и свой престиж и свои административные права. Без его участия не проходило ни одно назначение, ни одно перемещение. Он считал своей обязанностью беседовать лично с каждым вновь принятым на завод инженером.
Когда технический директор хотел подчеркнуть свои заслуги в развитии советской электровакуумной промышленности, он приводил следующие слова Разоренова:
«В моих лампах русский только воздух, да и тот удаляется при откачке».
Выдержав затем паузу, чтобы слушатель имел время полностью оценить шутку, Студенецкий изрекал:
«А у нас на заводе разореновского осталась только дата — «1911 год». Что касается до всего остального — оборудование, технология, — все это было удалено при реконструкции».
О деревянном велосипеде, о насосах ртутных и масляных
Веснин явился на завод с путевкой из института осенью 1933 года. Студенецкий был тогда в отпуске. Директор завода Жуков дал распоряжение отделу кадров направить молодого инженера в цех радиоламп. Неделю спустя, вернувшись на завод, Студенецкий тут же вызвал к себе принятого в его отсутствие работника.
Войдя в кабинет, Веснин увидал румяного, коренастого, маленького старика, который, подскакивая, бегал по комнате, тер руку об руку и напевал:
Кивнув Веснину, Студенецкий на мгновенье остановился, помахал коротенькой изящной рукой, улыбнулся и снова побежал от стола к окну. Потом он остановился против Веснина и, задрав бороду, спросил:
— На что жалуетесь?
Веснина предупреждали, что Студенецкий любит озадачивать своих подчиненных. Веснин знал, что перед отъездом в санаторий технический директор вызвал к себе старшего инженера лаборатории Муравейского и начал беседу вопросом:
Поделиться книгой: