Помоги проекту - поделись книгой:
Движение мысли — не только сердцевина художественного исследования писателем современности, ее социальных характеров и идеологических течений. Это и основа революционного взгляда Герцена на историю. «О развитии революционных идей в России» (1851) назвал он свой очерк истории русской литературы. В «Былом и думах» и «Письмах к будущему другу» (1864–1866), в «Концах и началах» (1862–1863) и цикле «Еще раз Базаров» (1868) важнейшая внутренняя тема — глубинные связи, переходы, «переливы» в духовной жизни передовых людей разных поколений. Показать «красные нитки, их связующие» и причины их «превращений», закрепить в образах искусства, проследить в «эксцентрических» судьбах живых современников освободительную эстафету раскованной, бесстрашной, борющейся и непокоренной мысли, которая, укрепляясь, передается все новым «кряжам» борцов, — в этом Герцен видит свою художническую миссию, для которой он «счастливо поставлен» историей.
Лейтмотив неуничтожимости этой эстафеты, понимание истории как неостановимого движения человечества к «освобождению от одного рабства после другого, от одного авторитета после другого» противостоит всем трагическим поражениям, кровавым историческим катастрофам. Пафос неразрывности судеб человеческой культуры с судьбами революции и социализма все громче звучит в творчестве Герцена. А средоточие, фокус этой исторической связи — мыслящая, деятельная, рвущаяся к единению с другими личность, сознательный и «великий строитель мостов» из старого мира к будущему.
Поразительную, поистине солнечную энергию «Былого и дум», книги, при всей трагичности изображенного ставшей гимном жизни, человеку, его «осердеченному» разуму и одухотворенной любви, его историческому деянию, современники почувствовали уже начиная с первых публикаций (ч. II вышла в Лондоне в 1854 г. под названием «Тюрьма и ссылка» и в 1855 г. была переведена на немецкий, английский, а затем датский и французский языки, с 1855 г. главы мемуаров печатались в каждой книжке «Полярной звезды»). Восхищенный Тургенев в 1856 г. специально отмечал это своеобразие тональности: «…сквозь печальные их звуки прорывается как бы нехотя веселость и свежесть». А еще годом ранее А. Саффи, итальянский революционер и «художественная натура», определил секрет успеха «Тюрьмы и ссылки» так: «В вашей книге слово есть одновременно и мысль, и чувство, и действие».
С «Былым и думами» к художнику пришла «мировая слава» (из речи в 1855 г. лидера чартистов Э. — Ч. Джонса). Выход новых их глав, переводов, других изданий Герцена вызывает поток откликов в мировой печати, становясь выдающимся явлением литературной жизни Европы. В своей совокупности отзывы улавливают некоторые черты того «шага вперед», который был сделан этим произведением в художественном развитии человечества: фиксируется распространение «проницательного» реалистического анализа на новые срезы действительности («общественно — политическая жизнь до ее высших сфер»), острота саркастического отрицания всей николаевской системы и изображение «глубокой, интенсивной интеллектуальной жизни, богатой и разносторонней работы мысли» передовых людей. Отмечается «соединение достоинств романа и истории», «пламенная энергия» слога. За строками повествования возникает цельная, полная духовной силы и благородства, покоряющего человеческого обаяния фигура автобиографического героя. Гюго, прочитав том I французского перевода, пишет Герцену: «Ваши воспоминания — это летопись чести, веры, высокого ума и добродетели… В вас виден неустрашимый боец и великодушный мыслитель».
В 1871 г. польский писатель Ю. Крашевский в статье о Герцене решительно заявляет, что он «как писатель — художник мало имеет равных или даже никого на одном с ним уровне Россия не поставляла». «Он создал свободную литературу», заговорившую «во имя народа». «Стиль огненный, гибкий, остроумный, живой, красочный, свободно — неповторимый. Мысль и чувство будят симпатию и притягивают к себе. Власть могучей наблюдательности, этого живописания, которое он охватывает духом, — не меньшая». В большинстве отзывов эти свойства творчества Герцена осознаются как проявление национального своеобразия русской литературы и его высшее выражение. Герцен занял «первостепенное положение в среде лучших современных европейских писателей…» — резюмируют в 1870 г. «Отечественные записки».
Экстраординарный по широте резонанс отразил и еще одну особенность роли Герцена в движении европейской литературы середины XIX в. Деятельность его знаменовала не только выход русского реализма на авангардные рубежи познания человека в активном единстве с историей, расширяла сферу реалистического исследования до идеологических измерений характера. Свои художественные открытия писатель вводил в мировой литературный процесс непосредственно, и притом именно как принадлежность русской передовой культуры, сливая ее с европейским культурным потоком в самой материальной, языковой плоти.
Дело в том, что Герцен с 1848 г., когда в России на его творчество был наложен цензурный запрет, часть своих произведений писал по — французски. Среди них «О развитии революционных идей в России», «Русский народ и социализм» (1851), «Новая фаза в русской литературе» (1864). Мы уже упоминали о множестве переводов (отчасти, добавим, и автопереводов). Достаточно сказать, что «С того берега», большинство «Писем из Франции и Италии» впервые увидели свет на немецком и французском языках. Произведения Герцена, таким образом, сразу по их появлении становились непосредственно фактами общеевропейского литературного процесса, не теряя вместе с тем своей оригинальности и национальной самобытности. Необычность и значительность этого феномена, отмечавшиеся постоянно в западной критике, Ж. Мишле еще в 1851 г. определил так: «Он пишет на нашем языке с героической мощью, которая раскрывает его анонимность и повсюду обнаруживает великого патриота».
Завоевывая европейскую трибуну, писатель использует ее и для того, чтобы познакомить мир с русской литературой в целом, с ее историей как закономерным процессом роста освободительных потенций искусства, отражающим своеобразие духовной жизни общества, протест и чаяния народных масс (помимо названных, статьи «La Russie», 1849; «Über den Roman aus dem Volksleben in Rußland», 1857, и др.). В значительной мере благодаря критической деятельности Герцена русская литература — литература Пушкина и Гоголя, Лермонтова, Грибоедова и Тургенева — входит в сознание передовой интеллигенции мира как искусство беспощадного анализа и гневного отрицания, гуманистического пафоса и нравственного поиска, неразрывно связанное с потребностями жизни и революционной борьбы.
Герценовская концепция русской литературы оказала существенное влияние на характер ее освещения в европейской критике (Э. — М. Вогюэ, Э. Пардо — Басан, Г. Брандес и др.). Более того, она во многом открывала этот новый поэтический материк для мирового эстетического сознания. И само революционно — реалистическое творчество Герцена в таком широком контексте обретало особенную силу воздействия как закономерный плод предшествующего национально — культурного развития, исторических потребностей народа. После сказанного неудивительно, что уже в 1859 г. ежегодник немецкого энциклопедического словаря в обширной статье о Герцене подчеркивает его влияние на французскую и английскую литературы.
Следует особо отметить преобладающее и многостороннее влияние реализма Герцена на славянские литературы. Здесь оно подкреплялось близостью общественных задач, потребностями национального освобождения, центром защиты которого был «Колокол». Творчество Фрича и Я. Неруды, Желиговского и Крашевского, Марковича и Каравелова, как и других славянских писателей — демократов, развивалось под прямым, декларируемым ими воздействием его художественного опыта в сопряжении человека и истории, в реалистическом изображении народа и его защитников.
Поэтический мир Герцена воспринимался передовым эстетическим сознанием Запада и как родственный, растущий изнутри европейской гуманистической культуры, и вместе с тем как привнесенный извне, поражающий «грубой русской откровенностью», революционной непримиримостью в отрицании идеологических устоев деспотизма, «прямотой сердца и языка». В этом двуедином качестве он вошел значительным элементом в плодоносную почву художественной традиции, на которой в конце века выросли такие явления (казалось бы, не вполне объяснимые в натуралистическом и модернистском окружении), как героическая активность и духовный поиск героев Р. Роллана, как иронически — философская углубленность анализа действительности у А. Франса. В названных случаях, кстати, непосредственная (а не только стадиально — типологическая) связь, живой творческий интерес засвидетельствованы самими французскими писателями.
Роллан также оставил документальные свидетельства, подтверждающие еще одну важную закономерность: герценовская «поэзия мысли» послужила как бы эстетическим посредником и к восприятию на Западе последующих художественных открытий русского реализма. Так, прочитав в 1887 г. повесть Герцена «Поврежденный» (1851, изд. 1854), где с беспощадной трезвостью развертывались мучительные и скорбные духовные противоречия героя, его разочарование в цивилизации, развитие которой ведет лишь к усилению гнета, юный Роллан записал в дневнике: «Толстой в зародыше».
Эта роль эстетического посредника была следствием того, что творческие новации Герцена лежали на магистральном пути отечественного художественного развития, стали его неотъемлемой ступенью. На опыт Герцена в реалистическом воссоздании жизни интеллекта как основной сферы изображения героя уже с середины 40‑х годов ориентировались Некрасов в лирике и Салтыков в повестях, его учитывал в своей формирующейся романной структуре Тургенев. В 60‑е же годы в сложные соприкосновения с социально — идеологическими принципами типизации Герцена, с его поэтикой духовного поиска вступают также Достоевский и Толстой, Чернышевский, Помяловский и Лесков. Структурные открытия писателя становятся одним из существенных внутрилитературных факторов в формировании многообразия типов русской классической «интеллектуальной прозы». Именно поэтому для западного читателя путь к восприятию художественных глубин романов Достоевского и Толстого в конце века существенно облегчался предшествующим знакомством с философской поэтикой Герцена. А их творения бросали в свою очередь новый свет на перспективность этой поэтики.
Реалистическое творчество Герцена в стадиальном развитии искусства слова составляет, таким образом, одну из важных ступеней на пути от просветительской «литературы идей» к реалистической «интеллектуальной прозе» XX в. И в новом духовном пространстве этого века художественный мир автора «Былого и дум» ощущается все более современным. Это относится и к творческому методу — реалистической сращенности макромира истории и полноты жизни личности в ее мысли и действии, в ее идеологическом самоопределении. Это относится и к повествовательной структуре в целом, ибо в передовой литературе нашего времени эпические жизненные картины все обнаженнее объемлются авторской мыслью. Наконец, несомненна актуальность жанровой системы Герцена — художника. Все три основные группы жанров, наиболее соответствующие его синтетическому творческому мышлению и новаторски развитые им, оказались чрезвычайно продуктивными в литературе наших дней и в своем нынешнем бытовании прямо или косвенно опираются на творческий опыт Герцена. Здесь и философская повесть, тяготеющая теперь все чаще к параболе или притче, и излюбленные герценовские жанры «ближайшего писания к разговору» — эпистолярно — диалогические, документально — лирические, эссеистские. Что же касается мемуарного жанра — «Былое и думы» до сих пор безусловно сохраняют в мировом искусстве значение образца.
Поэтический мир «писателя, сыгравшего великую роль в подготовке русской революции» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 21. С. 255), входит все органичнее в передовое эстетическое сознание нашей революционной эпохи.
3. Тургенев
Творческая биография Ивана Сергеевича Тургенева (1818–1883) началась на стыке двух эпох, определена общественными и духовными исканиями 40‑х годов XIX в., зенит его деятельности совпал с переходной эпохой 50–60‑х годов, а последние произведения писателя относятся к 70‑м годам, времени хождения передовой интеллигенции в народ.
В романах Тургенева отражены противоречия и переломы исторического развития России, сложное движение общественного и художественного сознания. Такое пристальное внимание к путям истории и общественной мысли во многом обусловило новаторскую роль Тургенева в развитии русского реализма, своеобразие его творчества.
Одно из отличительных свойств многогранного таланта Тургенева — чувство нового, способность улавливать нарождающиеся тенденции, проблемы и типы общественной действительности, многие из которых стали воплощением явлений исторически значительных. На эту черту его дарования обращали внимание многие писатели и критики — Белинский, Некрасов, Л. Толстой, Достоевский. «Мы можем сказать смело, — писал Добролюбов, — что уже если г. Тургенев тронул какой — нибудь вопрос в своей повести, если он изобразил какую — либо сторону общественных отношений, то это служит ручательством за то, что вопрос этот действительно поднимается или поднимется скоро в сознании образованного общества, что эта новая сторона жизни начинает выдвигаться и скоро выкажется ярко перед глазами всех».
Тургенев родился в родовитой дворянской семье. Окончив Петербургский университет, он слушает лекции по филологии и философии в Берлинском университете. Затем близко сходится с передовыми русскими литераторами — Герценом, Грановским, Белинским, Бакуниным. Тургенев непосредственно наблюдает революционные события 1848 г. во Франции, позднее иные общественные потрясения, сближается с выдающимися деятелями европейской литературы. В то же время он противопоставляет подлинные достижения культуры Западной Европы жестоким, антигуманистическим порядкам, которые насаждала победившая буржуазия. Все это обостряло восприятие писателем общественных и духовных противоречий времени, определяло изображение им явлений жизни в ее реальных контрастах.
Первые стихотворения и драматические опыты Тургенева, как и у большинства писателей его поколения, носили романтический характер. Но уже в первых прозаических произведениях, написанных в 40‑е годы (в повестях «Андрей Колосов», «Бретер», «Три портрета», «Петушков»), он становится на путь реализма. В поступательном движении творчества и эстетических воззрений писателя в это время большую роль сыграл Белинский, который помог Тургеневу определить свое место в борьбе славянофилов с западниками, занять позицию отрицания всяких видов отсталости и идеализации отжившего, национальной замкнутости. Свои взгляды в этом отношении Тургенев отчетливо высказал в споре со славянофилами: «Белинский и его письмо — это вся моя религия». (Речь шла о знаменитом письме к Гоголю.)
Основное направление творчества Тургенева определилось уже в очерке из «Записок охотника» — «Хорь и Калиныч», напечатанном в журнале «Современник» (1847. № 1). Вслед за первым появляются другие произведения этого цикла — «Бурмистр», «Контора», «Смерть», «Бежин луг», «Два помещика» и т. д. Отдельным изданием «Записки охотника» вышли в 1852 г., получив широкое признание передовой литературной общественности.
В центре книги — изображение крепостного крестьянина, в духовном облике которого отражены общие черты русского национального характера. Книга проникнута протестом против крепостничества, призывом к освобождению народа. На антикрепостническую направленность «Записок охотника» указывал и сам Тургенев. «Под этим именем, — писал он в своих воспоминаниях, — я собрал и сосредоточил все, против чего я решил бороться до конца — с чем я поклялся никогда не примиряться… Это была моя Аннибалова клятва».
Глубокое сочувствие к угнетенному крестьянству в «Записках охотника» выражено в любовном изображении индивидуальности каждого крестьянина — героя очерков. Их духовное богатство раскрывается с разных сторон. Здесь и хозяйственная сообразительность и дальновидность Хоря, и поглощенность Касьяна исканиями справедливости, и мечтательность тонко чувствующего красоту природы Калиныча, здоровая чарующая непосредственность ребятишек из «Бежина луга», глубокая человечность долготерпения страдающей Лукерьи. Показывает Тургенев и разные формы протеста крестьян против крепостного права.
Правдивость «Записок охотника» заключала в себе идею необходимости освобождения крестьянства, противостояла взглядам крепостников на народные массы как духовно инертные, неспособные к самостоятельной деятельности.
Следует подчеркнуть, что реалист Тургенев не идеализировал крестьянство. С горечью изображал он в более поздних произведениях рождение кулачества, раскрывал черты крестьянской темноты, так ранившей интеллигентов 70‑х годов, ходивших в народ. Но в ранних своих произведениях Тургенев сумел выделить в отягощенном разного рода отрицательными явлениями трудовом и духовном бытии крестьянства начала человеческой красоты.
Тургенев положил начало высокохудожественному реалистическому раскрытию темы самоценности, нравственной значительности людей из народа. Такое новое изображение народных персонажей получило глубокое признание со стороны многих крупнейших русских и зарубежных писателей, даже расходившихся с Тургеневым в понимании ряда основных вопросов художественного творчества, как, например, Л. Толстого, Достоевского, Некрасова, Чернышевского. Один из самых трезвых и суровых ценителей литературы Салтыков — Щедрин утверждал, что «Записки охотника» стоят у истоков искусства, «имеющего своим объектом народ и его нужды». О «Записках» как вершинном произведении Тургенева писали Гончаров и Толстой. Многие западноевропейские писатели (Ж. Санд, Г. Флобер, Мопассан, Д. Голсуорси, Перес Гальдос) уловили особое значение этих очерков как своего рода «начала начал», во многом определившего пафос дальнейшего творчества писателя. Ж. Санд в предисловии к своему очерку «Пьер Боненн» (1872), посвященному Тургеневу, писала: «Вы — реалист, который способен все увидеть, поэт, который может все украсить, и обладаете великим сердцем, чтобы всех пожалеть и все понять».
Одновременно с работой над «Записками охотника» Тургенев пишет ряд пьес (см. главу «Островский и драматургия второй половины XIX в.»). Но основные его усилия сосредоточиваются в области прозы.
Творчество Тургенева связано с истоками формирования реалистического романа и открывает период его расцвета. В «Записках охотника» мы видим процесс преобразования очерков в рассказы, циклизации их внешне в сборник, по существу в целостную книгу с единым творческим замыслом.
Значительную роль на пути к утверждению в творчестве писателя больших прозаических форм, прежде всего форм романа, к разработке темы исторических судеб дворянской и разночинной интеллигенции сыграли написанные после «Записок охотника» повести «Муму», «Постоялый двор», «Дневник лишнего человека», «Яков Пасынков», «Переписка». Большое место в этих произведениях занимает тема «лишнего человека», само это понятие было введено в литературу Тургеневым.
В построении первого романа Тургенева «Рудин» (1855) еще можно заметить некоторые трудности, которые писатель испытывал при создании большой повествовательной формы. Роман несколько фрагментарен, как бы состоит из нескольких отдельных повестей.
Написанный в напряженное время, когда все уже предвещало падение крепостного права, роман «Рудин» — произведение об эпохе 30‑х — начала 40‑х годов, о судьбе увлеченной идеалистической философией Шеллинга и Гегеля дворянской интеллигенции, занимавшей тогда ведущее место в духовной жизни общества. Духовному убожеству представителей реакционной помещичьей среды, мораль которой наиболее полно представлена в облике циника Пегасова, противопоставлен Дмитрий Рудин и другие участники кружка Покорского (их образы Тургенев создавал под живым впечатлением своих воспоминаний о студенческом кружке Станкевича). Однако общественное движение конца 30‑х и начала 40‑х годов Тургенев изображал и оценивал уже в свете нового исторического опыта, заставившего его на многое из прошлого посмотреть иначе.
Рудин — одаренная, увлекающаяся, искренняя натура. Он призывает поставить служение человечеству выше замкнутых личных интересов, говорит о необходимости осмысленной полезной деятельности на благо человечества. Пламенно верит Рудин в будущее, в силу высоких идеалов. Однако, как и у многих других последователей идеалистической философии, его идеал остается отвлеченным, умозрительным, не подкрепленным реальной практической деятельностью. Отсюда двойственность фигуры Рудина, в этом истоки внутренней драмы его, как и многих других людей того поколения.
В то же время, показывает Тургенев, деятельность Рудина, при всей ее двойственности, не прошла бесследно. Она будила сознание наиболее чутких людей. Чтобы подчеркнуть искренность и высоту гражданских стремлений Рудина, Тургенев в новое издание романа 1860 г. добавил эпизод гибели своего героя на баррикадах французской революции 1848 г.
Революционно — демократическая критика оценила этот роман как выдающееся актуальное произведение русской литературы. В образе Рудина писатель запечатлел определенный исторический этап эволюции типа «лишнего человека». Гражданское и нравственное нисхождение «лишнего человека» воплощено Тургеневым в безвольном герое повести «Ася».
Обычно роман «Дворянское гнездо» (1859) характеризуется как произведение о судьбах дворянства. Действительно, в романе изображаются несколько поколений рода Лаврецких. Реалистическая полнота и лиризм в воплощении ряда сторон жизни «дворянского гнезда» сочетаются с критической, антикрепостнической направленностью произведения. В романе содержится своего рода реалистическое обоснование ответственности помещичьего сословия за угнетение крестьян, за нищету и бедствия, которые им приходится испытывать. Передовая дворянская интеллигенция в различной мере начинает все болезненнее это осознавать. Главный герой романа, Федор Иванович Лаврецкий, уже не верит во всемогущество истин идеалистической философии, которые разделяет его старый товарищ Михалевич, романтик — идеалист типа Рудина. Лаврецкий пытается найти пути практического осуществления своих стремлений, но и он лишен широкой жизненной программы, больших жизненных целей, что в конце концов определяет грустный финал его жизни.
Вопросы, поднятые в полемике западников со славянофилами, отражены в споре Лаврецкого с Паншиным. Тургенев, отвергая славянофильскую идеализацию патриархальной старины, называл себя западником. Но основным критерием в изображении всех явлений жизни писатель убежденно считал следование правде, хотя бы она и не совпадала с его личными симпатиями. В соответствии с этим принципом в споре своих героев он отнюдь не симпатизирует «западнику» Паншину, сочетающему с внешним европейским лоском повадки крепостника и изворотливость чиновника — карьериста.
При всей трезвости реализма Тургенева, при всей критической направленности роман «Дворянское гнездо» — произведение очень поэтичное. Лирическое начало присутствует в изображении самых различных явлений жизни — в рассказе о судьбах многострадальных крепостных женщин Малаши и Агафьи, в описаниях природы, в самом тоне повествования. Высокой поэтичностью овеян облик Лизы Калитиной, ее отношения с Лаврецким. В духовной возвышенности и цельности облика этой девушки, в ее понимании чувства долга есть много общего с пушкинской Татьяной.
Изображение любви Лизы Калитиной и Лаврецкого отличается особой эмоциональной силой, поражает тонкостью и чистотой. Для одинокого, стареющего Лаврецкого, через много лет посетившего усадьбу, с которой были связаны его лучшие воспоминания, «опять повеяла с неба сияющим счастьем весна; опять улыбнулась она земле и людям; опять под ее лаской все зацвело, полюбило и запело». Современники Тургенева восхищались его даром слияния трезвой прозы с обаянием поэзии, суровости реализма с полетом фантазии. Писатель достигает высокой поэтичности, которую можно сравнить только с классическими образцами пушкинской лирики.
Тургенев пытался найти органическое слияние пушкинского и гоголевского начал, что особенно наглядно видно начиная с «Дворянского гнезда». Своими произведениями Тургенев говорил, что в России есть не только «мертвые души», но что в ней есть и живые силы. В «Дворянском гнезде» Тургенев прощался с прошлым, чтобы обратить свой взор к новому поколению, в котором он видел будущее России.
Можно говорить, что в 50‑е годы начинается новый период развития русского реализма, связанный прежде всего с выходом в свет произведений Тургенева и Гончарова. Тургенев как бы слил воедино в своем творчестве интенсивность политической мысли Герцена и углубленный психологизм Гончарова, что и определило жанровое своеобразие его романов.
Тургенев — подлинный новатор в развитии русской прозы, прежде всего романа. Через его творчество проходит линия преемственной связи между Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем и великими реалистами второй половины XIX в. — Толстым и Достоевским. Он никогда не обращается к необычным сюжетам, к романтическим ситуациям, к исключительным героям. По точному наблюдению Мопассана, Тургенев «отвергал устарелых форм романы с комбинациями драматическими и учеными, требуя, чтобы они воспроизводили „жизнь“, ничего кроме жизни, без интриг и запутанных приключений».
По определению Тургенева, роман — это «история жизни». Это понятие охватывает у Тургенева и историю жизни общества. Новый период русской истории раскрывается и в романе «Накануне» (1860). В этом произведении писатель показывает деятельность героев современности, людей сильной воли, в которых нуждалась страна накануне назревавших социально — политических преобразований. «В основание моей повести, — разъяснял он замысел своего третьего романа, — положена мысль о необходимости сознательно героических натур… для того, чтобы дело подвинулось вперед».
В соответствии с истинным ходом истории Тургенев проницательно находит наиболее последовательное воплощение героических действенных сил эпохи в развитии демократического движения, с которым связаны главные персонажи романа — разночинец Инсаров и Елена Стахова. Образ болгарина Инсарова был близок передовому русскому обществу своим героическим самопожертвованием в борьбе славянских народов, восставших против турецкого ига. В то же время заложенная в романе Тургенева идея служения делу освобождения народа проецировалась на русскую действительность.
Прототипом образа Инсарова был учившийся в Московском университете болгарин Н. Катранов, талантливый исследователь болгарской поэзии. Но при художественном воссоздании облика Инсарова писатель опирался не только на материал биографии Катранова. Длительное время Тургенев был в дружеских отношениях с Белинским — человеком подлинно нового типа. Знал он также некоторых сотрудников редакции «Современника».
Следует отметить, что создание образа героя — разночинца как центральной фигуры эпохи — великая историческая заслуга писателя в развитии русской литературы. Добролюбов в статье «Когда же придет настоящий день?» возвещал близость появления русского Инсарова, героя нового типа, вдохновленного идеей народного освобождения. «И недолго нам ждать его, — писал критик, — за это ручается то лихорадочное мучительное нетерпение, с которым мы ожидаем его появления в жизни. Он необходим для нас, без него наша жизнь идет как — то в незачет, и каждый день ничего не значит сам по себе, а служит только кануном другого дня. Придет ли, наконец, этот день! И во всяком случае, канун недалек от следующего за ним дня, всего — то какая — нибудь ночь разделяет их». Критик истолковал роман «Накануне» как свидетельство приближения революции, как призыв к ее свершению. Такая трактовка не совпадала с замыслами писателя, хотя реалистическое изображение революционного начала самой жизни оказалось в «Накануне» сильнее либеральных взглядов писателя. Тургенев обратился к редактору журнала «Современник» с просьбой не публиковать эту статью, и хотя Некрасов очень ценил сотрудничество Тургенева в своем журнале, но во имя сохранения революционно — демократического идейного направления он поддержал позиции Добролюбова и Чернышевского. Произошел раскол в редакции журнала «Современник». Тургенев прекратил сотрудничество в нем, стал печатать свои произведения в «Русском вестнике».
В следующем романе — «Отцы и дети» (1862) — раскрыто размежевание основных общественных сил, своеобразие конфликтов духовной жизни тревожного времени конца 50‑х и начала 60‑х годов. В центре произведения фигура разночинца Базарова, воплощавшего тип человека новейшего поколения.
Роман «Отцы и дети» вызвал ожесточенную полемику, прежде всего по поводу характера изображения в лице Базарова разночинно — демократической молодежи. Так, критик М. Антонович в статье «Легенда нашего времени», напечатанной в «Современнике», усматривал в романе «панегирик отцам» и «обличение детей», карикатуру, клевету на молодое поколение и т. п. Напротив, Д. Писарев, возражая в «Русском слове» на обвинения Антоновича, высоко отозвался как о Базарове, так и о романе «Отцы и дети» в целом. По его утверждению, Тургенев создал правдивый и выразительный тип, поскольку «понял его так верно, как не поймет никто из наших молодых реалистов… Базаров — представитель нашего молодого поколения».
Базарова критиковали за неуважение к авторитетам, преувеличение значения естественных наук, проявление антиэстетизма, упрощенный подход к тонким вопросам духовной жизни, резкость отрицания, за все то, что определено словом «нигилизм». В действительности эти черты, конечно, не являлись всеобщими, присущими всей демократической революционной молодежи 50–60‑х годов. Но они были свойственны радикалу Писареву и близким к нему кругам молодежи. Поэтому тип Базарова совсем не карикатура на «детей». Он исторически правдив.
Многое в «новых людях» было для Тургенева неясно. По его признанию, когда писался роман «Отцы и дети», он не знал, куда эти люди пойдут дальше, как они будут действовать. Но в типе Базарова, при всех его слабостях, таилась огромная внутренняя сила, и он оказал значительное воздействие на ряд поколений. Что касается упрощенного понимания Базаровым философских вопросов, то следует иметь в виду, что в то время научное понимание материализма еще только пробивало себе дорогу в борьбе с господствовавшей духовной реакцией.
Тургенев реалистически показывает духовную несостоятельность героев — дворян через их столкновения с Базаровым, чья разночинская демократическая правда оказывается сильнее, жизненнее и нравственнее. Будучи ближе всех действующих лиц романа к жизни народа, Базаров как бы включает его горький опыт в поле зрения других персонажей, в оценку общего положения в стране, в решение главного вопроса о дальнейших путях исторического развития России, ее настоящего и будущего.
Роман Тургенева обозначил расширение социальной и художественной сферы русского реализма. Уже с 40‑х годов, по словам Тургенева, действительность вступила из «литературной» эпохи в «политическую», и это решительно видоизменило тип романа. В ряду причин, определивших жанровые особенности романа Тургенева, важно иметь в виду активность его позиций в общественной, идейной борьбе его времени. А. Герцен писал, что в романе «Отцы и дети» Тургенев «вдохновляется страстями, которые бурлят вокруг него; он становится человеком политики». Ради точности надо заметить, что «человеком политики» Тургенев выступал и ранее, начиная с «Рудина». Но особенно активно это проявилось начиная с романа «Отцы и дети».
Взаимоотношения героев, главные конфликтные ситуации раскрываются преимущественно под идейным, мировоззренческим углом зрения. Это нашло свое отражение в особенностях построения романов, в которых такую большую роль играют споры героев, их мучительные размышления, страстные речи и излияния. Однако Тургенев не превращал своих героев в рупоры исповедуемых им идей. Выдающееся художественное достижение Тургенева — его умение органически связать движение даже самых отвлеченных идей с жизненной психологической многомерностью характеров своих героев и в то же время выпукло выделять живую, определяющую их бытие общественную доминанту.
В огромном внимании писателя к изображению борьбы идей и представлений непосредственно сказалась общая особенность русской литературы, вызванная специфическими условиями социальной действительности.
Реформы 1861 г. не удовлетворили Тургенева, что усилило его критическое отношение к политике правящей самодержавно — крепостнической верхушки. С подобными настроениями связан роман «Дым» (1867). Автор резко критически изображает реакционеров, мечтавших о возвращении старых порядков, не щадит и крепостников, прикрывающихся модной либеральной фразой. Во многих персонажах читатели находили черты известных правительственных деятелей. В романе показана также русская политическая эмиграция, однако ее представители изображены лишь как люди, потерявшие прежние идеалы. Подлинно передовые силы в произведении не показаны. В романе сказались пессимистические настроения автора, навеявшие печальный вывод: все прошлое — «дым». Некоторые мысли самого Тургенева высказывает герой романа Литвинов, человек просвещенный, честный, но усталый и разочарованный.
Однако прогрессивные читатели сосредоточили свое внимание не на сатирических эпизодах из жизни русской эмиграции, а на яростном обличении реакционных правительственных кругов, отдавших крестьян в новое рабство кабальной зависимости от помещика и кулака.
Последние двадцать лет жизни Тургенев, сблизившись с семьей известной французской певицы Полины Виардо, провел главным образом за границей в Баден — Бадене и Париже. В первой половине 70‑х годов он пишет повести «Степной король Лир», «Вешние воды», «Пунин и Бабурин», «Часы», очерк «Наши послали» и несколько рассказов, включенных в «Записки охотника». Произведения эти построены на переживании событий и впечатлений прошлого.
В Париже Тургенев близко сходится с видными деятелями русского революционного движения — С. Степняком — Кравчинским, Г. Лопатиным, П. Л. Лавровым — редактором заграничного народнического журнала «Вперед», оказывает этому журналу материальную помощь. В это время он пишет роман «Новь» (1876), посвященный русскому народническому движению 70‑х годов. В новом произведении Тургенев продолжил обличительную критику крепостнической реакции. Аристократ Колломейцев, сановник Сипягин, несмотря на свое внешнее либеральничание, ненавидят народ, все прогрессивное. Сам Тургенев не скрывал, что их прототипами были крупные правительственные лица — министр государственных имуществ Валуев и государственный контролер Абаза, проводившие политику, угодную реакции. По разъяснению писателя, он хотел наложить «клеймо позора на реакционеров с медными, но невыжженными лбами».
Хотя Тургенев, придерживаясь либеральных взглядов, не принимал революционных путей свержения господствующего политического строя, но его произведения одухотворены общей идеей передовой русской литературы — идеей обновления жизни, преобразования страны на новых основах разума и справедливости. Он сочувствовал революционной молодежи, первый художественно показал ее самоотверженность, высоту ее общественных и нравственных стремлений, глубоко переживал ее победы и поражения. В романе «Новь» деятели революционного народничества представлены самой передовой общественной силой, самоотверженно борющейся за пробуждение и права народа. Автор высоко оценивает их гражданский пафос, нравственную чистоту, беспредельную преданность делу освобождения народа.
Роман «Новь» вызвал разноречивые оценки. Сами деятели революционного народничества (П. Лавров, Г. Лопатин), признавая достоинства произведения в изображении участников движения, вместе с тем упрекали автора в односторонности подхода к народничеству в целом. Дело в том, что Тургенев, при всем своем сочувствии революционной молодежи, не верил в успех хождения в народ, считал планы народников иллюзорными. Писатель не разделял упований народников на общину, не видел в самом крестьянстве предпосылки для восприятия народнических идеалов.
В романе «Новь» изображены разные типы народников. Народник — романтик Нежданов, чьи мечты и усилия терпят крушение, и Соломин — практик, трезво оценивающий окружающее. У него, по мнению Тургенева, больше шансов принести пользу обществу. Поэтому он предстает в романе как положительный герой, воплощающий здоровые, реальные созидательные возможности страны. Однако фигура Соломина была лишь данью времени и не удовлетворяла Тургенева. Поэтому в воображении писателя уже возник облик нового, исторически более перспективного героя, черты которого он проницательно предвидел в образе помощника Соломина рабочего Павла. «Быть может, — писал он в конце 1876 г., — мне бы следовало резче обозначить фигуру Павла, соломинского фактотума, будущего народного революционера: но это слишком крупный тип — он станет со временем центральной фигурой нового романа. Не под моим, конечно, пером — я для этого слишком стар и слишком долго живу вне России».
Наиболее полное и возвышенное воплощение облик революционной передовой молодежи получил в образе Марианны. Она духовно близка к своим предшественницам — цельным, глубоко проникнутым чувством долга, стремящимся к новой жизни натурам, таким, как Наташа («Рудин») и Елена («Накануне»). Марианна тоже стремится к подвигу. Однако в ее облике много новых черт. Она — человек другой эпохи и уже непосредственно связана с практикой революционной борьбы, определенна в своих планах и стремлениях. В ней нет покаянных, жертвенных настроений, свойственных представителям дворянской среды. Марианна готова немедленно включиться в дело. «Мы придем в народ… Мы будем работать, мы принесем им, нашим братьям, все, что мы знаем, — я, если нужно, в кухарки пойду, в швеи, в прачки… Никакой заслуги тут не будет, — а счастье, счастье». Образ Марианны вызвал восхищение деятелей народнического движения.
Как известно, программа революционных народников оказалась утопической, их судьба была героической и вместе с тем драматической главой истории русского освободительного движения. Тургенев не разделял взглядов народников. Но он изобразил эту драму в общественной и духовной жизни передового революционного поколения 70‑х годов чрезвычайно сочувственно, с горечью переживая судьбы своих героев. В прокламации «Народной воли» в связи с кончиной писателя сказано, что Тургенев «служил русской революции сердечным смыслом своих произведений… Он любил революционную молодежь… признавал ее „святой“ и „самоотверженной“».
В последние годы жизни Тургенев создает прозаические произведения малых форм: повести «Песнь торжествующей любви», «Клара Милич» и «Стихотворения в прозе». По своей жанровой специфике «Стихотворения в прозе» (1877–1882) близки к «Маленьким поэмам в прозе» Ш. Бодлера. «Стихотворения в прозе» глубоко лиричны, воспоминания, поэтические видения соседствуют в них с философскими аллегориями, грустные размышления о быстротечности жизни и неотвратимой смерти — с прославлением любви, красоты и искусства. Высоким чувством преклонения перед подвигом самоотвержения во имя счастья людей проникнуто стихотворение «Порог». В знаменитом стихотворении «Русский язык» торжественно звучит патриотическая вера Тургенева в будущее русского народа.
Обобщающая сила реализма Тургенева сказалась прежде всего в том, что он проницательно определил общие черты основных человеческих типов, своего рода метатипов целой эпохи. Их воплощение получило в русской литературе дальнейшее развитие. Именно от Тургенева идет как тип правдоискателя в сфере общих отвлеченных социальных и моральных проблем, так и тип нового человека — революционера, устремленного к конкретно — историческому делу своего времени. Их изображение Тургеневым, при всей значимости, не всегда и не во всем было исторически всесторонним и точным. Это часто вызывало упреки со стороны представителей как реакционной, так и революционно — демократической критики. Но именно Тургенев открыл эти основные для своего времени (40–70‑е годы) типы, которые впоследствии, исходя из нового опыта истории, всесторонне были воплощены в творчестве ряда писателей — реалистов прошлого века.
Проблемы героя жизни и литературы у Тургенева не ограничены лишь потребностями развития русской жизни. Они сближаются у него с общечеловеческими, выходящими за пределы эпохи 40–70‑х годов. Естественно, именно эта общая концепция места человека в жизни и искусстве нашла наиболее широкий отклик у зарубежных писателей и критиков.
Э. М. де Вогюэ в книге «Русский роман» (1886) подчеркивал особенность Тургенева, всей русской литературы в утверждении самоценности человека, его живой непосредственной индивидуальности. «Он, — писал Вогюэ, — не демонстрирует жизнь, факты сами по себе мало занимают его. Он видит их лишь сквозь душу человеческую».
Французский критик Эннекен полагал, что антропоцентризм — это и есть главная поэтическая сила в произведениях русской литературы. Он писал, что книги Тургенева «обладают качеством, на сегодняшний день отсутствующим во всех лучших французских произведениях, — они жестоки к человеку». В Тургеневе критик ценил лиризм, дар «интимного деликатного проникновения в людские души».
Концепция самоценности каждой личности, глубина человековедческой устремленности Тургенева проявляется в своеобразии изображения им психологии героя. Он показывает самые сложные внутренние состояния человека, духовные конфликты, оттенки самых сокровенных чувств.
Но в то же время при всей многогранности психологического анализа передача «диалектики души», деталей психологического процесса значительно меньше привлекает внимание Тургенева в сравнении с Л. Толстым и Достоевским.
Сила изображения Л. Толстым, проникшим в еще неизведанные глубины внутреннего мира героев, «диалектики души», — новый шаг в развитии реализма. Но это открытие Толстого не могло бы быть свершено, если бы к тому времени русская литература в творчестве Пушкина, Гоголя и Тургенева не накопила опыт художественного психологизма, реалистического воспроизведения образа человека в его индивидуальности, с его общественными и духовными особенностями.
И то поступательное развитие реализма, которое достигается в психологизме Достоевского, устремленного в глубины бытия обычных людей, в предельно обостренные духовные конфликты, раскалывающие общество, также подготовлено опытом великих предшественников, в частности Тургенева.
Тургенев — первый русский писатель прошлого века, чьи произведения были широко известны на Западе. Именно в творчестве Тургенева впервые проявилось интенсивное сближение и взаимодействие русской и западноевропейской литератур. В его произведениях явственно чувствуется освоение опыта западного романа. Однако роман Тургенева, при своей органической связанности с общими принципами этого жанра в мировой литературе, отнюдь не повторяет особенности западноевропейского опыта.
Своеобразие творчества Тургенева уходит своими корнями в почву русской действительности, питается основными проблемами русской литературы.
Впервые и наиболее объективно Тургенева оценили во Франции. Знаменательный факт в истории литературы — тесные дружеские связи Тургенева с группой выдающихся французских писателей — реалистов (Г. Флобер, А. Доде, Э. Золя, Э. Гонкур), составлявших вместе с ним своеобразное литературное содружество, которое вошло в историю литературы под именем «кружка пяти». Несмотря на разницу во взглядах на литературу, членов этого кружка объединяли прежде всего размышления о судьбах реализма, которые и стали предметом обсуждения во время регулярных дружеских встреч членов кружка в 70‑е годы.
По словам Мериме, литературные круги на Западе видели в Тургеневе «одного из вождей реалистической школы» в европейской литературе. Такие крупные писатели, как Мопассан или Г. Джеймс, считали себя в какой — то мере учениками Тургенева.
Безусловно, реализм Тургенева связан с общим развитием реализма в мировой литературе. Но прав был Анатоль Франс, подметивший и высоко оценивший ярко выраженное национальное своеобразие и самобытность произведений Тургенева. В своей статье о русском писателе он замечает: «Тургенев родился русским и русским остался. Конечно, европейские идеи ему не чужды и нравы наши ему нравятся, раз он захотел к ним приобщиться, причем очень охотно, всем знакомым его это известно. Но он славянин и чувствует, что такова его натура, таков его гений, таков он есть сам».
Действенность произведений Тургенева во многом определяется тем, что он представил, при всей отчетливой выраженности своей творческой индивидуальности, общие черты русской художественной культуры своего времени, прежде всего — своеобразие развития классического реализма русской литературы XIX столетия.
4. Гончаров
В историю отечественной и мировой литературы Иван Александрович Гончаров (1812–1891) вошел как один из выдающихся мастеров реалистического романа.
И. А. Гончаров родился в г. Симбирске на Волге, в зажиточной купеческой семье. «Учился, — вспоминал писатель, — сначала дома, потом в одном домашнем пансионе», где была небольшая библиотека, «прилежно читавшаяся, почти выученная наизусть».
Не закончив курса в Московском коммерческом училище (1822–1831), Гончаров поступает на словесное отделение Московского университета. Годы учебы в университете (1831–1834) совпали с формированием в русской литературе реалистического направления, оживлением философско — эстетических, идейно — нравственных исканий, отзвуки которых проникали в лекции университетских профессоров (И. Давыдова, Н. Надеждина, С. Шевырева).
В 1835 г. Гончаров был зачислен переводчиком в департамент внешней торговли. Он поселяется в Петербурге, входит в качестве домашнего учителя в литературно — художественный салон Майковых, где знакомится со многими столичными писателями и журналистами. В 1847 г. в журнале «Современник» появился первый роман писателя «Обыкновенная история», принесший автору широкую известность и литературное признание. Спустя два года Гончаров публикует отрывок из нового романа («Сон Обломова»), задумывает роман «Обрыв» (первоначальное название — «Художник»), интенсивная работа над которыми была прервана в связи с кругосветным плаванием (1852–1855) писателя на военном фрегате «Паллада» в качестве секретаря экспедиции. Гончаров наблюдал жизнь современной ему Англии, совершил поездку в глубь Капштадтской колонии, посетил Анжер, Сингапур, Гонконг, Шанхай, длительное время знакомился с бытом японского порта Нагасаки. На обратном пути он проехал всю Сибирь. Творческим итогом путешествия стали два тома очерков «Фрегат „Паллада“» (отдельное изд. в 1858 г.). «Обломов» был опубликован в «Отечественных записках» (1859). Читатели оценили это произведение как «вещь капитальную» (Л. Толстой), «знамение времени» (Н. А. Добролюбов). Роман «Обрыв», «любимое дитя… сердца», по выражению писателя, создавался «урывками, по главам», с большими остановками, обусловленными неясностью фигуры нигилиста Волохова и переменами в первоначальном плане, и был завершен лишь в 1869 г. (опубликован тогда же в «Вестнике Европы»).
Вынужденный из материальных соображений служить, писатель выполняет обязанности цензора Петербургского цензурного комитета, редактора правительственной газеты «Северная почта», члена совета министра по делам книгопечатания. В 1867 г. он выходит в отставку.
В 70–80‑е годы Гончаров, не чувствуя сил для реализации замысла четвертого романа, «захватывающего и современную жизнь», обращается к жанру очерка и мемуаров.
Гончаров считал роман жанром, который занял ведущее место в современном обществе, с его «скрытым механизмом», «тайными пружинами», господствующей прозаичностью. В этих суждениях Гончаров опирался на Белинского.
Мысль о прозаичности современного писателю мира раскрывается уже в заглавии первого гончаровского романа: история обыкновенная, а не героическая, не высокая. Гончаров чутко улавливает всемирно — исторический по своему масштабу процесс смены патриархально — феодального уклада и строя жизни с его узкими, но непосредственно — личными общественными связями (отсюда и известная «поэзия», человечность прежнего бытия) укладом качественно иным (объективно — буржуазным), отмеченным широтой, но безличностью, опосредованностью (товаром, деньгами) человеческих отношений, их с традиционной точки зрения антипоэтичностью.
В «Обыкновенной истории» этот момент схвачен в самой экспозиции. С молодым представителем патриархального уголка (поместье Грачи), выпускником университета Александром Адуевым читатель знакомится в тот переломный для него день, когда герою «стал тесен домашний мир»: его неодолимо «манило вдаль», в жизнь «нового мира». «Он принадлежал двум эпохам», — сказано о слуге Обломова Захаре («Обломов»), и это с полным основанием можно отнести к самому Илье Ильичу, живущему уже в Петербурге, но духовно не порвавшему и с патриархальной Обломовкой. Героем переходного времени задуман романистом и художник Райский — центральный персонаж «Обрыва».
Современники перевала истории, герои Гончарова и сам художник объективно поставлены либо перед выбором между старым и новым укладами, либо перед поиском еще неясной и трудноуловимой будущей «нормы», идеала взаимоотношений личности с обществом, общежития, в равной мере отвечающего как прозаическому складу новой действительности, так и лучшим, вечным потребностям индивида. Если некоторые герои Гончарова (Петр и Александр Адуевы, Обломов в конечном счете) не идут далее простого выбора, то сам романист свою задачу видит в отыскании и художественном воплощении новой поэзии, нового нравственно — эстетического идеала и положительного героя, по — своему отвечая на кардинальный вопрос современности: как жить, что делать?
Установка на поиск и воссоздание новой поэзии, положительного характера определила особое место Гончарова среди писателей — очеркистов «натуральной школы», многие из нравоописательных приемов которой писатель хорошо усвоил. Неприемлема для него была объективная депоэтизация действительности, присущая «физиологическому», бытовому очерку 40‑х годов. Стремление выявить непреходящий, общечеловеческий смысл настоящего обусловило пристальное внимание романиста к «вечным» характерам и мотивам западноевропейской и образам русской классики (образам Гамлета, Дон Кихота, Фауста, Дон — Жуана, Чацкого, Татьяны и Ольги Лариных и др.), не без учета которых задумывались гончаровские Обломов, Райский, Вера и Марфенька и другие персонажи.
Первой попыткой ответить на вопрос, «где искать поэзии?» в новом прозаическом мире, была «Обыкновенная история». В основу композиции и сюжета романа положено столкновение двух, по мнению автора, крайних и односторонних «взглядов на жизнь», концепций отношения личности с обществом, действительностью. Обстоятельно рассмотрев каждую из них, писатель отвергает обе ради подлинно гармонической нормы, в общих чертах сформулированной в конце второй части романа (в письме Александра из деревни к «тетушке» и «дядюшке»). Эпилог романа обнажает, однако, глубокую враждебность современного века этому идеалу.
Жизненная позиция Александра Адуева выглядит подчеркнуто романтической, но этим она не исчерпывается. В новый, неведомый еще мир Александр вступает наследником вообще старой «простой, несложной, немудреной жизни», сплава патриархальных укладов — от идиллических до средневеково — рыцарских. В его «взгляде на жизнь» романтически преломлена безусловность и абсолютность (в своих истоках героическая) жизненных требований и мерок, исключающих и неприемлющих все обыкновенные, повседневные проявления и требования бытия, всю его прозу вообще.
Погружая Адуева — младшего в различные сферы действительной обыкновенной жизни (служебно — бюрократическую, литературно — журнальную, семейно — родственную и в особенности любовную) и сталкивая с ними, Гончаров вскрывает полную несостоятельность запоздало — героической «философии» своего героя. Независимо от воли Адуева — младшего жизнь пересматривает, снижает и пародирует его абсолютные критерии и претензии, будь то мечта «о славе писателя», о «благородной колоссальной страсти» или об общественной деятельности сразу в роли министра, обрекая героя на трагикомическую участь.
Во второй части произведения художник развенчивает и позицию Адуева — старшего, петербургского чиновника и фабриканта, представителя и адвоката «нового порядка», с его культом прозаично — прагматических, повседневных интересов действительности. «Практическая натура» (Белинский), Петр Адуев с его апологией «дела», «холодным анализом» задуман носителем, в свою очередь, одного из коренных «взглядов на жизнь». В отличие от «племянника», признававшего лишь безотносительные, непреходящие явления жизни вне связи с их повседневными, обыкновенными сторонами, Адуев — старший не находит и не приемлет в мире ничего, кроме текущего, относительного и условного. И это характеризует его понимание священных в глазах Александра дружбы, потребности в искреннем человеческом союзе, самой любви, которую «дядюшка» называет попросту «привычкой». Обобщенно — типологическая по своей сущности позиция Петра Адуева, не исчерпываясь буржуазным практицизмом, характеризуется безраздельным позитивизмом и релятивизмом.
Если героически мыслящий Александр не выдержал испытания жизненной прозой, то суд над Адуевым — старшим Гончаров вершит с позиций именно тех общечеловеческих ценностей (любовь, дружба, человеческая бескорыстная теплота), которые герой «нового порядка» считал «мечтами, игрушками, обманом». Полный жизненный крах «дядюшки» в эпилоге романа уже очевиден.
Истина жизни, которой должен руководствоваться нынешний человек, заключается, по Гончарову, не в разрыве ценностей и потребностей абсолютно — вечных и относительно — преходящих, духовно — внутренних и внешне — материальных, чувства и разума, счастья и «дела» (долга), свободы и необходимости, но в их взаимосвязи и единстве как залоге «полноты жизни», и цельности личности. Доминантой в этом единстве должны быть тем не менее немногие «главные» духовно — нравственные интересы и цели человека типа одухотворенного, «вечного» союза мужчины и женщины, искренней дружбы и т. п. Одушевляя и поэтизируя собой разнородные текущие практические заботы и обязанности людей (в том числе и социально — политического характера), эти «главные» цели снимают их ограниченность и прозаичность. Так, прозревший Александр намерен из «сумасброда… мечтателя… разочарованного… провинциала» сделаться «просто человеком, каких в Петербурге много», не отбрасывая свои «юношеские мечты», но руководствуясь ими. Конкретного воплощения новый нравственно — эстетический идеал (новая поэзия) в «Обыкновенной истории», однако, не получил. Переходно — прозаическая эпоха в итоге художественной ее поверки предстала еще неодолимо расколотой, состоящей лишь из ограниченных крайностей. Тут возможна либо поэзия, не искушенная прозой, либо проза без грана поэзии.
Работа над романом «Обломов» совпала с широким общественным подъемом в России после Крымской войны. Вышел роман в свет в период решительного размежевания в русском освободительном движении либералов и демократов, тенденции реформистской и революционной. Центральное место в «Обломове» занял анализ причин апатии и бездействия дворянина — помещика Ильи Ильича Обломова, человека, не обделенного природой, не чуждого «всеобщих человеческих скорбей». В чем тайна гибели героя, почему ни дружба, ни сама любовь, выведшая его было на время из состояния физической и духовной неподвижности, не смогли пробудить и спасти его?
Объяснение художника было эпически обстоятельным и глубоко убедительным: причина в «обломовщине» как строе, нравах и понятиях жизни, основанной на даровом труде крепостных крестьян, проникнутой идеалами праздности, вечного покоя и беззаботности, среди которых «ищущие проявления силы» роковым образом «никли и увядали». Восходя к типу «простой, несложной, немудреной жизни» из «Обыкновенной истории», «обломовщина» в новом произведении приобрела, таким образом, четкую социологическую конкретность, классово — сословную определенность (особенно в главе «Сон Обломова»), позволяющую прямо увязать гибель главного героя, владельца трехсот Захаров, с русскими крепостническими порядками, парализующими волю и извращающими понятия человека. Это было блестяще сделано Добролюбовым в знаменитой статье «Что такое обломовщина?» (1859), воспринятой передовой Россией как своего рода программный документ. Называя Обломова «коренным, народным нашим типом, от которого не мог отделаться ни один из наших серьезных художников», критик увидел в нем полное и яркое обобщение современного дворянского либерала (и вместе — завершение литературного типа «лишнего человека»), обнаружившего свою полную несостоятельность перед лицом «настоящего дела» — решительной борьбы с самодержавно — крепостническим строем.
Поделиться книгой: