Я не ангел

– Знаешь, Глеб, скоро ты будешь хвастаться тем, что знаешь меня! Я стану знаменитой… – неожиданно спокойно сказала Беата. Задумалась, как у елки с подарками, не знала, что выбрать, как будто она могла стать актрисой, чемпионом по боксу, ученым, но выбрать что-то одно означало отказаться от остального.

– Кем ты станешь? Знаменитым биологом? Дворником? – неприятно усмехнулся Глеб.[1]

Мне было жаль его: ему казалось, что он теряет Эмму, что его отвергли… Я-то знаю, человек, который чувствует себя отверженным, испытывает настоящую боль, как от удара в живот. Мне вдруг захотелось очутиться дома, в Тбилиси. Пройти по улице Лермонтова к нашему дому, толкнуть тяжелую дверь. Парадная в нашем доме была расписана в начале века, на стенах лилии, на потолке жар-птицы. По нашей лестнице с витыми коваными перилами поднимался Лермонтов, во всяком случае, все жители Сололаки уверены, что поднимался. В соседнем с нами угловом доме в 1837 году размещались офицеры, среди которых был Лермонтов. У Лермонтова мог быть роман с девушкой из нашего дома, почему бы нет? На самом деле неизвестно, что Лермонтов жил именно в соседнем доме. Подтверждений нет, но ведь ничто и не опровергает?.. Мы в Тбилиси верим в то, во что хотим верить, а тут, в Ленинграде, человеку как-то… холодно.

Хорошо бы вечер на этом закончился, но нет, вечер на этом не закончился. Я оказался свидетелем сцены, ужасной для Беаты, и для меня, и для Эммы, для всех… В общем, лучше бы я этого не видел.

Отцовская квартира была большая и извилистая, ведь это была часть особняка, который изначально не планировался быть разделенным на квартиры. В квартире отца были коридоры и коридорчики, в которых было легко затеряться, забрести не туда… в общем, я случайно попал не туда. Когда я волнуюсь, я повторяю «в общем». Я забрел не туда и вдруг услышал из темного бокового коридора:

– Тебе никто не говорил, что у тебя чувственные губы, пани Беата?

– А вам никто не говорил, что вы козел?

Мы все были с ним на «вы», он же был взрослый.

– Сама ты козел… – сказал Ювелир, это прозвучало как ласка.

– Отстаньте от меня! Нет…

Что там происходило, – он напал на нее, она растерялась, постеснялась закричать?.. Мне нужно было сделать шаг в темноту и твердо сказать «Оставьте ее в покое!», но оттуда, из темноты, не было слышно ни звука, и я продолжал стоять как пень. Не знаю, сколько времени я, замерев, стоял в темноте.

Честное слово, я не из трусости продолжал стоять как пень! Я не мог решить, что мне делать. Заорать человеку старше меня «пошел вон!»? Или ударить? Но это будет скандал, позор для Беаты и отчасти для Эммы. От таких последствий у меня все внутри холодело… Нет! Лучше я тихо скажу «я здесь» или кашляну. Нино бэбо говорит: «Ты всегда сначала думаешь, а потом не говоришь». Это так, но к тому времени, как я решаюсь сказать, все давно обсуждают что-то другое, и уже лучше промолчать.

Вдруг Беата решит, что я за ней шпионю?.. У других людей процесс выбора между вариантами поведения в стрессовой ситуации происходит быстрей, но тут уж ничего не поделаешь, скорость взаимодействия между лобной корой и лимбической системой у всех разная. Прыгнуть за Беатой в горящий дом было бы проще для меня, чем сделать выбор.

Я простоял в темноте, может быть, три минуты, может, пять. Когда наконец решился сделать шаг в темный коридорчик, я увидел Беату: она вцепилась в плечо Ювелира, пытаясь оторвать его от себя, и вдруг задрожала, как будто по ней прошла судорога. Я ясно видел ее лицо, искривленное гримасой страдания, по ней как будто прошла судорога. Я прежде видел похожее, у Нино бэбо однажды был приступ сильной, до судорог, головной боли.

Беата взглянула на меня с непонимающим видом, словно только что тонула. Севшим голосом пробормотала: «Это ты… да… все хорошо…» С Нино бэбо было похоже: судорога прошла, и она тут же сказала мне «все хорошо».

Я хотел сказать Ювелиру: «Вам нет оправдания! Как вам не стыдно! Она же еще совсем ребенок, а вы испугали ее до полусмерти!» Но не сказал, растерялся. Лабораторные исследования на крысах показывают, что активность мозга крысы возникает до того, как она принимает решение действовать. Сначала мозг крысы принимает решение, что крыса побежит направо, и только затем крыса решает побежать направо. Тогда – это очень важно! – получается, что во всех «плохих» поступках виновата не сама крыса, а ее мозг. И не человек виноват в «плохих» поступках, а его мозг! Но – это очень важно! – если у человека нет выбора, как поступить, то не существует и вины. Мы должны осуждать не человека, а его мозг. Например, сказать Ювелиру не «Как вам не стыдно!», а «Как вашему мозгу не стыдно!». А вместо «Вам нет оправдания!» «У вас зависимость от выброса фенилэтиламина». И что лучше бы он справлялся со своей зависимостью от выброса фенилэтиламина при помощи алкоголя или марихуаны, чем обижал девочку, совсем еще ребенка. При употреблении алкоголя и марихуаны уровень фенилэтиламина в мозге увеличивается в несколько раз.

Пока я думал обо всем этом, Ювелир протиснулся мимо меня, и я услышал его веселый голос в прихожей, а вслед за ним из темноты выдвинулась Беата. Сказала «ты герой, а я дура» и прошла мимо меня, как мимо сундука или тумбочки. Что она имела в виду? Должно быть, что мое случайное появление спасло ее от насилия, что же еще?..

Может быть, лучше не использовать слово «любовь»? Лучше просто… да, точно, чем проще, тем правдивей: я увидел Беату в темном коридоре, несчастную, обалдевшую, обиженную. Она прежде была такая бойкая, самоуверенная, и вдруг оказалось, что она страдает. Вот я и полюбил ее.

Беата, Муму

Любовь – это когда можешь украсть трусы. Я украла у Эммы волшебные трусы! Но я не виновата. У меня вчера был оргазм.

Прямо самый настоящий впервые в жизни, кто бы мог подумать, что это произойдет со мной! Смешной толстяк вообразил, что он меня спас, а на самом деле меня спас оргазм! Вот этот мгновенный улет в космос, это же оргазм?

Я хочу украсть чужого жениха. Хочу украсть Его у Эммы! На первый взгляд я веду себя как настоящая хищница и подлая ворюга, но, если подумать… я писалась. Когда кто-то подходил ко мне близко, пытался обнять, каждый раз было одно и то же – ужас, ступор, тоненькая струйка…

Я думала, что мне так и жить. Никогда у меня не будет любви, счастья, ничего не будет. Ведь это представить невозможно, какой ужас, если ты девушка и не знаешь, что будет, если к тебе подойдет поближе тот, кто тебе вроде бы нравится – а ты вдруг описаешься. Описаться – это же смерти подобно! Как с этим жить?

Но вчера…

Вчера, вчера, вчера… Во-первых, Он мне сразу же очень… очень-очень!.. Он именно такой, как мне всегда нравились – взрослый, обаятельный, добрый, остроумный. …Ох, это неправда – откуда мне знать, что мне всегда нравились такие мужчины, если я их никогда не видела? Я просто сразу поняла, что это Он.

Когда Он подошел ко мне сзади и начал шептать в шею, дышать в шею, я подумала, что сейчас все будет, как обычно, – я замру, задохнусь, описаюсь. Но ничего этого не было! Он шепчет, а страха нет. Он начал меня целовать, и опять ничего такого не было, я не испугалась, не описалась, ничего плохого не было! У него такие нежные губы, такие ласковые руки, я будто улетела. Я так думаю: когда я будто улетела, это и был оргазм. У меня был оргазм! В моем случае это победа духа… или победа тела над духом. Как будто я Спящая красавица и Он снял с меня заклятие. Как будто я Писающая красавица (ха-ха) и Он снял с меня заклятие.

Я иду к нему, потому что мне важно проверить: Он вылечил меня на один раз или навсегда? Я случайно не описалась? Или я навсегда избавилась от этого ужаса? Господи, хоть бы навсегда!

Я иду к нему, потому что я почти точно знаю – это любовь. А что же еще? Почему тогда оргазм? Он ведь даже не лишил меня девственности, просто поцеловал и еще кое-что, в литературе называется «ласки». Я полюбила его с первого взгляда, с первого поцелуя.

И еще я иду к нему, потому что я хочу украсть его у Эммы.

Когда я увидела, как волнуются родители Эммы, чтобы она правильно вышла замуж, я просто офигела. Понятно, что они заботятся о ее образовании, но еще и женихов подыскивать?! У нас в Витебске женятся как придется. Учатся в одном классе или живут в одном доме, он уходит в армию, она беременна, вот и женятся. А здесь лучший выбирает лучшую, а тем, кто похуже, достается второй сорт.

Это ведь ужасно-ужасно обидно и несправедливо. Ужасно-ужасно несправедливо, когда все расписано заранее, как будто для каждой из нас все уже решено… Но всегда находится какая-нибудь Бекки Шарп, которой хочется рискнуть: а вдруг? А почему не я?! Почему бы не попробовать?! Обидно, что тебя считают вторым сортом, хочется доказать, что существует свободный выбор и что я тоже человек.

Ну и что такого в том, чтобы забрать жениха у Эммы? Эмма хорошая, но ей ничего не стоит быть хорошей. У Эммы есть все – заботливые родители, устроенное будущее, полное благополучие, а теперь еще и муж, который обеспечит ей прекрасную жизнь. У нее есть все, а у меня ничего… Ее родители пусть заботятся о ней, а я буду заботиться о себе. Так бы рассуждала Бекки Шарп.

Ну вот, я украла у Эммы волшебные трусы! Это очень стыдно? Стыд и еще раз стыд! И позор. В русской классике часто описывается, как мелкий безнравственный поступок ведет к большому преступлению. Украв для начала трусы, я точно стану домушником или воровкой на доверии.

Если подумать, у меня просто не было других вариантов. Мои собственные трусы – простые белые, хлопковые, с разношенной резинкой. В них – невозможно. Он будет надо мной смеяться. Подумает «фу, какая жалкая» или «да уж…».

Я залезла в шкаф, открыла ящик и запустила туда руку, это было воровство. Моя рука сама схватила волшебные трусы, оторвала бирку и сама надела трусы на меня. Трусы «неделька», но не белые хлопковые, а черные шелковые, два черных прозрачных треугольника соединены ленточками, на большом треугольнике кружево (большой для попы или наоборот?). На маленьком треугольничке написано «Sandy» и картинка – кирпич, дорожный знак, означающий «стоп». Имеется в виду, что в воскресенье нельзя… Шутка такая. Зачем АС покупает Эмме трусы для секса? А еще гинеколог и мать!

Если я совершаю плохой поступок, я всегда представляю, что делаю секретик. Это очень просто: нужно вырыть ямку. Мысленно вырыть ямку в земле, на дно ямки положить серебряную бумажку от конфеты, сверху на серебряную бумажку как бы плюхнуть «плохой поступок» (в данном случае украденные трусы), поверх стеклышко и засыпать землей. Если поскрести землю, можно увидеть под стеклышком стыд и вину на серебряной бумажке, а если не скрести, то не увидишь. А чего не видишь, того и нет. Стыда нет. А трусы есть.

От трусов зависит вся моя жизнь. Можно сказать, решается – жизнь или смерть: если сейчас у меня не случится приступ ужаса, если я не описаюсь (давайте уж называть вещи своими именами), – значит, у меня будет жизнь. Когда речь идет о «жизни или смерти», что такое мелкое воровство? Так что хватит уже о трусах, а?..

На салфетке, вот она зажата у меня в кулаке, написано: «От метро Петроградская направо, мимо сквера на набережную Карповки, дом 14…» Кто молодец? Кто незаметно взял у него салфетку с номером телефона, как в романе, когда прячут записку в букете? Кто утром позвонил? Кому сказали «приходи»? Кто молодец? Я молодец!..

Вот сквер, вот какая-то река, вот дом четырнадцать… Похожу немного вокруг дома, глупо приходить раньше, как будто мне не терпится, чтобы меня лишили девственности…

Смешно, что мама, конечно, говорила, что до свадьбы нельзя. Все мамы говорят, что до свадьбы нельзя, он не будет тебя уважать и сразу убежит. Как будто он тут же пустится наутек, прижимая к себе украденную девственность, как Паниковский гуся… а ты будешь стоять, разинув рот, будто у тебя вырвали из рук гуся…

К тому же это просто пугалка, выдумка всех мам с доисторических времен, когда не было противозачаточных средств и секс означал беременность, бастардов, позор и потерю всего. На самом деле секс никого не отталкивает, а, наоборот, притягивает. Если быть сильной и независимой, секс – это оружие. А я буду сильной.

…А вдруг не пугалка? Вот я иду к Нему, а в моей голове все время звучит фраза из романа Войнич: «Девушка, которая допускает это, заслуживает своей судьбы». Вдруг все мамы мира знают что-то, чего не знаю я, и, если я «допущу это», меня постигнет ужасная судьба? Ха-ха. Это нервный смех.

Очень страшно. Может быть, он захочет меня раздеть? Или мне нужно самой красиво раздеться? Но как? Я не умею красиво, на мне мои старые джинсы, в них не видно, что толстые ноги… Нет, все-таки видно, но не так.

Еще минут пять-шесть, и можно войти в подъезд.

Все произошло совсем не так, как в романах: я застряла в джинсах. Застряла в узкой штанине. Прыгала по комнате на одной ноге, улыбалась, как будто это такой аттракцион. Как бы нечаянно допрыгала до ванной и скрылась за дверью. Там, за дверью, по сантиметру отлепляла от себя джинсы, как будто сдирала лейкопластырь. Он постучался: «У тебя все хорошо?», и что мне было сказать? Сказала: «Я тут немного побуду». Никогда не буду об этом вспоминать.

Потом, когда я все-таки вышла из ванной, все было хорошо. Не было ничего неприятного: ужаса, ступора не было, я не описалась. Ничего приятного тоже не было: оргазма не было, наверное, из-за боли.

Я думала, что мужчины не любят спрашивать, что как было, но он захотел со мной об этом поговорить.

– Ты только что была неопытной девочкой, а стала женщиной… ты не жалеешь?

– Кто вообще об этом жалеет, только многозначительные дуры.

– Ты не придаешь значения потере девственности?

– Я придаю разумное значение. Мне уже было пора перейти границу между невзрослыми и взрослыми. Оставаться на стороне невзрослых неправильно: если ты чего-то не знаешь, ты уязвим, а как только узнал – все в порядке, ты вооружен.

Почему-то мне хотелось выглядеть холодной и независимой. Гордая юная девица улетает далеко-далеко.

Он сказал:

– Ты была великолепна! Я впервые встречаю такую, как ты…

Я надула щеки, мысленно, – вот оно, я не как все! Ведь я именно об этом думаю: чтобы меня не постигла ужасная судьба (что бы это ни означало), нужно быть не как все. Тут важен образ, образ очень важен. Мой образ хороший: я полька, дочка художника… Я тоже художница! …Но что я рисую?..

Скажу, что рисую картины. А покажу когда-нибудь потом, когда мы станем ближе. У Карлсона наверху, в домике на крыше, было очень много картин с петухами, которые он обязательно покажет Малышу, когда-нибудь.

И еще завтрак? Завтра утром приготовлю ему лучший в мире завтрак! Омлет или сырники. Лучше омлет, можно сделать с картошкой и помидорами. Яйца, молоко, мука… кажется, мама делает без муки. Лучше сырники. Для сырников творог, наверное, нужен.

– Девочка моя, многие изображают оргазм, но я еще не встречал никого, кто бы так талантливо притворялся в свой первый раз. Эти твои «а-а-а» и «о-о-о»…

Я чуть не заткнула ему рот, так мне было стыдно. Я думала, если есть оргазм, значит, я хорошая любовница.

– Никогда не ври мне, я сам это почувствую, – мягко сказал он. – Вот вчера у тебя был оргазм от того, что я тебя поцеловал и погладил… Ты малыш-врунишка.

Он так внимательно слушал и так добро смотрел, что все мои мысли про образ куда-то делись, и я взяла и все рассказала. Рассказала ему все плохое про себя – как наврала, что моя мама умерла. Ну, и конечно, что я не полька из старинного рода.

Он смеялся. Называл меня то пани Моника, то пани Тереза. Сказал, что ничего страшного, это детское вранье, я еще ребенок, он и сам ребенком жил в придуманном мире. Никто никогда не был со мной так добр.

Ну, и тогда я ему совсем все рассказала. Рассказывать было трудно, но не очень. Любовь – это когда все, что ты говоришь, очень важно, потому что ты для него очень важный человек. И еще вот такое волнение, когда человек тебя слушает. Когда ты ему все рассказываешь, как было.

Зачем? Ведь я никому-никогда?.. Чтобы он не думал, что я могу с каждым вот так, что меня можно прижать в темном коридоре и довести до оргазма, а на следующий день я сама напрошусь в гости, чтобы меня уже по всем правилам лишили девственности. Мне было очень нужно, чтобы он не думал обо мне плохо. Чтобы понял: это могло произойти только с ним. И мы с ним теперь одно: он – это я, а я – это он.

– Твою маму изнасиловали или почти изнасиловали, и ты перенесла все это на себя… Круто. Какая ты впечатлительная девочка, – ты что, правда собиралась убить этого психа, но как?

– Стащила у папы перочинный нож и пошла… Мне же было семь лет. Думала, что убью его вместо папы, и все встанет на свои места.

– Бедный котенок.

– Он там стоял и смотрел на меня. Он знал, что я знаю, что это он. Я представила, как он подходит ко мне и шепчет, и… Нет, ничего. Не скажу.

– Да я понимаю, понимаю, описалась, наверное, от страха… Малышка моя… тебе же было семь лет, это был шок… Мне бы хотелось посмотреть на тебя маленькую. Покажешь фото?

Я все ему рассказала, что вчера, с ним, я впервые не испугалась, что как будто раскрывалась, разглаживалась, и мгновенье, когда я просто улетела… Он сказал, что мне нужно было рассказать маме про свою детскую травму. И что теперь он будет меня любить и жалеть не только как мужчина, а еще вместо мамы. Так и сказал: «Теперь я буду тебя жалеть. Ты всегда сможешь со мной поделиться. Мы же не расстанемся с тобой, малыш. Ты будешь моей девочкой, моей любовью, моей параллельной семьей».

Я не собиралась с ним делиться, надоедать ему своим нытьем. У нас же любовь, а не психоанализ! Я буду его любовью, его параллельной семьей… Какой семьей?.. Параллельной? У него есть семья? Но как же АС не знала, что он женат?

Оказалось, он хочет жениться на Эмме, а я буду его любовью параллельно семье с Эммой.

Он сказал, что я чудесная, красивая и умная, и сексуальная, и его любимый малыш, но на таких, как я, не женятся. Так и сказал: «На таких, как ты, не женятся». Как будто я проститутка из «Ямы».

Унижение пропитало меня насквозь, как чернила промокашку. Комок в горле, крокодил в груди ворочается, и бьет хвостом, и кусает.

– Эмма будет правильной женой, ты согласна? Будешь свидетельницей? Это будет мило.

Конечно. Кому же не мило быть свидетельницей на свадьбе своего любимого? Дурой, которая рассказала о себе все, до последней молекулы. Дурой, которая могла подумать, что она чудесная, красивая, и умная, и сексуальная, и его любимый малыш, но не поняла, что на таких, как она, не женятся.

Вдруг стало понятно, какой он меня видит: глупые сиськи, пани Моника, детская травма, оргазм в кладовке. Он смеется надо мной. И ждет, что я еще как-нибудь его рассмешу, например, начну цитировать Чехова или глотать огонь. А по-настоящему я для него ничто, пустое место… Но я не пустое место!

– Эмма любит Глеба, – сказала я, – и она с ним спит.

Я наврала, что Эмма спит с Глебом, но ему было все равно, он уже выбрал Эмму.

Не смогла сама открыть дверь из-за трудного замка. В дверях сказала:

– На боль я отвечаю криком и слезами, на подлость негодованием, на мерзость отвращением.

Ждала, надеялась… ну, вдруг он засмеется и скажет, что пошутил?..

Он сказал:

– А это кто, Чехов?

Плакала в сквере у метро «Петроградская». Как бы я хотела всем рассказать! Закричать бы на весь сквер, пусть бы все узнали, как он со мной поступил! Ау, люди, зло должно быть наказано! Вообще не помнила, откуда это «Зло должно быть и будет наказано!», очень сильно плакала.

Я все понимаю. Я понимаю, – зачем я ему? Он сказал, что я не из той среды, которая его устраивает. Жениться надо на тех, на ком надо, а не на мне. Ладно, пусть я не из той среды, я жалкая безродная провинциалка, моя девственность ничего не стоит, и моя любовь ничего не стоит, он уже выбрал Эмму, а я просто подвернулась под руку. Пусть. Я второй сорт, он женится, а я заранее должна согласиться быть его любовницей. Пусть, пусть.

Я вот только одного не понимаю! Зачем он меня слушал! Мог бы сказать – знаешь, пани Моника, это твоя детская травма, а я тебе не психотерапевт, не папочка, не друг. Я ему рассказала про себя самое главное, то, что никому никогда, а он!..

В моей голове опять всплыло: «Девушка, которая допускает это, заслуживает своей судьбы». У Войнич эта мысль вложена в уста жуткого негодяя. Негодяй имел в виду потерю девственности, поэтому эта фраза весь день в моей голове. Сейчас я поняла: это же стопроцентно правда! Когда ты перестаешь сама заботиться о себе, когда вверяешь свое благополучие другому человеку, – ты заслуживаешь своей судьбы. Кто позаботится о тебе, если не ты сама? Бросила сама себя, так получай.

Вот и хорошо, что Эмма выйдет за него замуж! За человека, который еще не женился, а уже придумал иметь параллельную семью! Он всегда будет ей изменять. Пусть, пусть она тоже будет несчастной! Не мне одной должно быть плохо!

Вообще-то не я одна такая, кто думала, что ее любят, а оказалось, нет… Анна Каренина, Тэсс из рода д’Эрбервиллей, кто еще… а-а, точно, Муму. Она думала, что ее любят, а ее утопили.

Самое ужасное, невыносимое, нечестное – это что каждому сверчку свой шесток, и жизнь устроена именно так, как устроена. Нечестно, нечестно!

Слезы все текут и текут, и болит голова. Тяф-тяф.

Давид, Давидик

Я совершил что-то вроде поступка. У меня было достаточно времени подумать, прежде чем действовать: странные звуки, как будто скулит собака, доносились из комнаты Эммы долго, полчаса или больше. Я слушал и думал: это плачет не Эмма, Эмма всегда плакала не одна, в ее слезах участвовали все, а это был одинокий плач. Бедная девочка, не может заснуть, плачет вторую ночь (вчера я не слышал ее слез, наверное, крепко спал), ведь она пережила насилие. Если через полчаса плач не прекратится, я постучусь. Но что я скажу?..

Я так и не решился постучать, но через час скрипнула дверь, я услышал шаги на кухне и затем звук льющейся из крана воды.

На кухне стояла Беата в детской фланелевой пижаме в зайчиках.

– У тебя плохое настроение? – глупо спросил я.