Приключения Михея Кларка: Роман; Исторические рассказы; Военные рассказы

АРТУР

КОНАН

ДОЙЛ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

МИХЕЯ

КЛАРКА

Собрание сочинений в 12 томах

Том пятый

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

МИХЕЯ КЛАРКА

Предисловие

Шестнадцатое и семнадцатое столетия являются для Европы временем религиозной борьбы. Народы восстали против духовных и светских властей и устремились к духовной свободе. В этом кратком очерке нам не приходится выяснять сущности и смысла религиозно-общественных течений указанной эпохи. Мы лишь отметим те идеи европейской Реформации, которые нужны для выяснения того, как совершалось реформационное движение в Англии.

Католицизм, извративший понятие о церковном христианстве, превратил Церковь в государство, неограниченным и самовластным главой которого являлся римский папа. Церковь была разделена на две резко разграниченные части: пастырей и паству, духовенство и прихожан. Рассуждать по поводу христианских истин, размышлять над религиозными догмами разрешалось еще кое-как духовенству, но что касается прихожан, то на их долю было оставлено только слепое послушание. Всякое самостоятельное суждение объявлялось непростительным грехом, ересью. Было даже запрещено чтение Священного Писания, каковое запрещение остается в силе и до сих пор. Веруй в то, во что повелевает папа верить, — вот к чему сводилась сущность католицизма.

Пробуждение научной мысли, совершавшееся под влиянием знакомства с античной культурой, не могло не оказать влияния и на отношение к религии. Появились проповедники религиозной свободы, защитники свободной веры вроде Мартина Лютера, Кальвина и других. Началась реформация. Не только тысячи людей, но целые государства и народы отпадали от папы.

Этим настроением народов пользовались и светские государи разных стран. Видя, что власть папы рушится, они спешили создать на этих обломках свое собственное величие.

Так именно поступил в первой половине XVI столетия английский король Генрих VIII, взбунтовавшийся против Рима и объявивший себя главой устроенной им английской Церкви.

Генрих VIII был жестоким и развратным тираном, лившим человеческую кровь как воду. К церковным реформам его побудил не интерес к вопросам веры, а желание усилить собственную власть. Становясь главой Церкви, король усиливал свое влияние.

Устроенная Генрихом VIII английская религия была смесью католичества и протестантизма. Своим родством с католичеством англиканство вызывало ненависть у протестантов; католики же, естественно, глядели на королевскую затею как на кощунственную и дерзкую. Внутренний мир был нарушен, и только железная рука сурового правителя удерживала народ от междоусобий.

Междоусобия эти, однако, начались сейчас же после смерти Генриха VIII. Общество распалось на партии. Кроме католиков и англикан в Англии были пресвитериане, отрицавшие епископский сан и признававшие лишь священство, и независимые, или индепенденты, отрицавшие всякую церковную иерархию.

Признававшее епископов англиканство стояло на стороне королевской власти, пресвитериане же и индепенденты были сторонниками народного правления. Религиозный спор быстро перешел на политическую почву и особенно обострился после того, как со смертью Елизаветы пресеклось потомство Генриха VIII и английский трон перешел к родственной шотландской династии Стюартов. Первые два короля этой династии Иаков I и Карл I были ненавистны народу как по причине своего самовластия, так и потому, что они, будучи воспитаны в католичестве, ненавидели пресвитериан и индепендентов. При Карле I Англию охватило восстание. Парламент вступил в борьбу с королем и одержал победу. Армия парламента была под командой выдающегося генерала Оливера Кромвеля, который, казнив в 1649 году короля Карла, объявил Англию республикой, а себя — ее протектором. Английская республика просуществовала до смерти Кромвеля, то есть до 1658 года. Собравшийся парламент вызвал из изгнания сыновей казненного короля, и старший из них, Карл И, занял английский трон.

Карл II царствовал до 1685 года и умер, не оставив законных детей; престол его перешел к брату его, Иакову И. Последний процарствовал только три года и был низвергнут своим зятем Вильгельмом Голландским, который и положил основание царствующей ныне в Англии династии.

В романе «Михей Кларк»[1] описываются события, происшедшие в первый год царствования Иакова II. В объяснение к ним мы должны сказать следующее.

Английские пресвитериане и индепенденты относились недоверчиво даже к таким монархам, как Елизавета, которую ни в каком случае нельзя было заподозрить в любви к папизму. Англиканство с его католическими обрядами и понятиями было ненавистно английским протестантам. Тем более ненавистны были протестантам Англии последние Стюарты: Карл II был тайный католик, а Иаков II и не скрывал своей принадлежности к папизму. Пресвитериан и индепендентов преследовали, воспрещали им отправлять богослужение по своим обрядам и сажали в тюрьмы. Все это ожесточило народ против власти.

Иаков Монмауз, поднявший знамя восстания против своего дяди, был незаконным сыном Карла II. Карл, живя в изгнании, познакомился в Гааге с некой Люси Вальтере. Эта уроженка Уэльса отличалась большой красотой, небольшими умственными способностями и весьма легкомысленным поведением. Карл вступил с этой женщиной в связь, и Люси родила ребенка, который был назван Джемсом Крафтом. Говорили, что этот ребенок не сын Карла, так как Люси имела нескольких возлюбленных, но так или иначе, Карл Стюарт признал Джемса Крафта своим сыном и питал к нему нежную любовь до самой своей смерти.

Став королем, Карл II немедленно приблизил к себе этого любимейшего из своих незаконных сыновей. Джемсу Крафту был пожалован титул герцога Монмауза; кроме того, его женили на богатой и знатной шотландской наследнице Анне Боклей. Этим браком Монмауз приобретал поместья, приносившие десять тысяч фунтов (сто тысяч рублей) ежегодного дохода. Осыпанный золотом и почестями, Монмауз стал первым человеком при дворе. Красивая наружность и изящные, вкрадчивые манеры сделали его всеобщим любимцем.

Слава Монмауза еще более выросла, когда он был послан с английскими войсками на помощь французскому королю Людовику. Монмауз выказал себя храбрым и умным генералом, и возвращение его в Англию было грандиозным торжеством.

Народ очень боялся, что после смерти Карла престол перейдет к паписту Иакову, который, нося титул герцога Йоркского, считался законным наследником. И вот заговорили, что через недолгое время король объявит своим наследником герцога Монмауза, который пользовался всеобщей любовью и, кроме того, считался ревностным протестантом; стали сочиняться разные слухи и легенды. Говорили, что Монмауз — законный сын Карла, который женился на Люси Вальтере тайным браком, и что в кабинете у короля есть «черная шкатулка», в которой хранятся документы, удостоверяющие законность Монмауза.

Этими слухами не замедлили воспользоваться либералы, или виги. Они выставили Монмауза своим главой и вынесли в парламент закон, которым предлагалось лишить прав на престол всех членов королевского дома, исповедующих католическую религию. Проект этот был направлен прямо против принца Иакова. Король помешал вигам провести этот закон через парламент, но ненависть между Монмаузом и законными наследниками престола была посеяна. Иаков II стал глядеть на изящного герцога как на опасного соперника. Как раз в это же время — в 1680 году — был открыт заговор вигов на жизнь короля и наследника престола. Говорили, что в этом заговоре участвовал и Монмауз. Правда ли это было или нет, но король простил своего незаконного сына.

Монмаузу, однако, недолго пришлось пользоваться этой милостью, и вскоре он удалился в добровольное изгнание, в Голландию. Причин к этому было несколько, одна из них была семейного характера. Монмауз разошелся со своей женой из-за одной девушки высшего круга. То была Генриетта Вентворт, баронесса Неттльстед. Необычайно красивая и колоссально богатая, она увлеклась Монмау-зом и уехала с ним в Голландию. Некоторые утверждали, что Монмауз жил на счет ее, но привязанность несчастного герцога к леди Генриетте — вне всяких сомнений. Он даже на эшафоте не отрекся от своей любви к ней и заявил обличавшим его в прелюбодействе епископам, что «Генриетта — его единственная законная жена перед Богом». Кстати сказать, Генриетта пережила своего возлюбленного всего несколькими месяцами и умерла от тоски по нему.

Конан Дойл сильно идеализирует восстание 1685 года. История говорит иное. Иаков II, несмотря на многие свои дурные качества, был в общем довольно сносным королем. Страна, утомленная междоусобицами, не хотела никаких восстаний и не видела в них надобности. Дело в том, что Иаков II был бездетным, и после его смерти престол, естественно, переходил к мужу его сестры Марии, голландскому штатгальтеру Вильгельму Оранскому, который был известен как ревностный приверженец протестантской религии. Вопрос решался легко и без кровопролития, и вот главная причина, почему высадка Монмауза была встречена всеобщим равнодушием. При наличности Вильгельма Оранского никому не было желательно видеть на престоле незаконного сына Карла.

У автора вожди восстания изображаются более или менее идеальными людьми, но это исторически неверно. Это были большей частью отъявленные политиканы и авантюристы. Так, Натаниель Вэд, несмотря на свой республиканизм, был темным интриганом. Жизнь он купил себе не взяткой, а доносами на товарищей. Лорд Грей был человеком вполне скомпрометированным. За границу он уехал из-за семейного скандала. Грей вступил в связь со своей свояченицей, леди Генриеттой Берклей. Возникло некрасивое судебное дело, и Грей, совершенно опозоренный, должен был покинуть родину. Что касается Роберта Фергюсона, то он был не только фанатик, но и темный авантюрист. Участвуя в разных заговорах, он толкал других на гибель, а сам выходил всегда из воды сухим. Есть основания предполагать, что Фергюсон не брезговал провокацией и обеспечивал себе безопасность доносами на товарищей тому самому правительству, против которого действовал сам. Все диву давались по поводу легкости, с которой Фергюсон бежал за границу после битвы при Седжемуре. Фергюсон остался цел в то время, как все его товарищи попались в руки властей. Говорили, что Фергюсон бежал при помощи короля Иакова.

Устроенное темными авантюристами вроде Фергюсона, Данвера и Вильдмана восстание 1685 года кончилось ничем и дало возможность Иакову II утвердить свою власть и влияние, отправив на эшафот всех неприятных ему людей. История эта темная.

Последние дни Монмауза были таковы: когда стало ясно, что битва проиграна, Монмауз в сопровождении Грея, Бюйзе и других лиц поспешил спастись бегством. В Чедзое он остановился переменить лошадь. Первоначально было решено скрыться в Валлисе, и это было наиболее благоразумное решение, но Монмауз не согласился с этим и решил пробраться через Гэмпшир к Нью-Форесту, чтобы там сесть на корабль и плыть в Голландию. В эту дорогу он отправился в сопровождении Грея и Бюйзе. Путь был усеян опасностями. Повсюду беглецов сторожила полиция. В Кронборн-Чезе лошади Монмауза и его спутников отказались идти далее, и беглецы, переодетые в крестьянские платья, продолжали путь пешком. Близ Рингвуда несчастный принц со спутниками были схвачены милицией Портмана. Монмауз был в жалком виде: оборванный, в костюме пастуха, обросший волосами, поседевший от горя и волнений, он стоял молча перед солдатами и дрожал.

После своего ареста Монмауз вел себя до гнусности униженно. Уже из Рингвуда он отправил письма королю и королеве, где в самых униженных выражениях каялся в своем преступлении, отрекался от единомышленников и умолял о пощаде. Еще хуже вел себя при свидании с королем. Он упал ниц и молил сохранить ему жизнь. Но жестокосердный король был непреклонен.

Ужасны были последние минуты герцога. Он так и не примирился с мыслью о неизбежной судьбе; то он умолял отсрочить казнь, то впадал в отчаяние. Стоя на эшафоте, он подал палачу Джону Кегу, известному по своей жестокости, шесть гиней.

— Вот вам деньги, — сказал он, — я вам даю их, чтобы вы меня не мучили, как лорда Русселя. Покончите со мной поскорее.

Но палачу вознаграждение показалось слишком незначительным, и первым ударом топора он причинил герцогу только легкую рану. Герцог с упреком посмотрел на своего мучителя. Палач убил свою жертву четырьмя ударами. Толпа, присутствующая на казни и боготворившая Монмауза, чуть не разорвала злодея палача в клочки, но его, к сожалению, спасли от этой вполне им заслуженной участи.

Популярность Монмауза была так велика, что народ не хотел верить в его смерть. В Англии являлись даже самозванцы. Каждый из них называл себя Монмаузом.

Что касается Джефриса, то его характеристика, сделанная писателем, нисколько не преувеличена. Это был негодяй в полном смысле слова. К консервативной и монархической партии Джефрис, однако, не принадлежал. Он начал карьеру крайним либералом и принадлежал к индепендентам. Католических священников он казнил с ожесточением, а затем перешел за деньги и чины на сторону двора и сделался, как это всегда бывает с ренегатами, свирепым исполнителем велений жестокого Иакова. Король ценил его гнусные услуги, но в глубине души его презирал. Однажды он выразился про Джефриса так: «У этого человека нет ни знаний, ни ума, ни воспитания, но бесстыдства у него сколько угодно».

Это, однако, не мешало королю пользоваться подлыми услугами Джефриса и осыпать его почестями. Злодей был сделан лордом и пэром королевства. Но не долго пришлось Джефрису услаждаться своим торжеством. Через три года Иаков был низвергнут и бежал во Францию. Джефрис был посажен в Тауэр, лишен имущества и кончил жизнь в тюрьме.

События битвы при Седжемуре рассказаны верно. Командующий армией Монмауза, француз по происхождению, Фивершам обнаружил полную неспособность. Поражению армии Монмауза содействовало и то, что королевскими войсками командовал талантливый лорд Черчилль, прославившийся потом во всей Европе под новым именем лорда Мальборо. Интересна карьера этого полководца. Он был бедным кавалером и занимал мелкую должность в одном из лондонских полков. Карьера его пошла быстро вперед после того, как его сестра, некрасивая Арабелла Черчилль, стала фавориткой Иакова II (тогда еще наследника престола). Черчилля стали выдвигать; особенно же солидную репутацию он приобрел, служа во Франции и сражаясь против голландцев. Знаменитый Тюррен отличил молодого офицера и предсказал ему великое будущее.

Нравственный уровень Черчилля был невысок. Он был жаден до денег, скуп и не стеснялся обирать богатых любовниц. Он был красив собой и имел у придворных дам большой успех.

Полковник Перси Кирк — действительно историческое лицо. Он командовал полком, прежде квартировавшим в Танжере и называвшимся полком королевы Екатерины. На знамени полка нарисован был пасхальный ангел, изображающий Христа. Но о христианском милосердии солдаты Кирке не имели никакого понятия и совершали неимоверные жестокости. Кирке, однако, был не только жестоким извергом, но и взяточником. За деньги он и Джефрис освобождали виновных и отпускали их на все четыре стороны.

Бесстыдный торг пленными бунтовщиками действительно имел место. Главную часть пленных выпросила у Иакова сама королева, негнушавшаяся наживать деньги продажей людей в рабство. Фрейлины не отставали от своей повелительницы. Они выпросили «себе в собственность» девочек Таунтона, подносивших Монмаузу адрес. Король изъявил согласие, и немедленно же был отдан в Таунтон приказ — посадить в тюрьму всех девочек, участвовавших в процессии Монмауза. Освободились лишь те из них, за которых родители заплатили большие деньги. Остальные погибли в тюрьме.

Восстанием Монмауза закончилась кровавая борьба за веру и свободу, длившаяся полтораста лет. Жестокость Иакова сделала его ненавистным в глазах всех его подданных, и когда три года спустя голландский Вильгельм объявил себя королем Англии и высадился на западе, все войска перешли на его сторону. Иакову пришлось бежать во Францию — и революция совершилась быстро и без всякого кровопролития.

Переводчик

Глава I

Кирасирский корнет Иосиф Кларк

Много раз я вам рассказывал, мои дорогие внучата, о разных событиях моей полной приключений жизни. Вашим родителям, во всяком случае, жизнь моя очень хорошо известна.

В последнее время, милые внучки, я замечаю, что начал стариться. Память у меня слабеет, да и соображаю я труднее, чем прежде. Вот я и решил поэтому, пока еще можно, рассказать вам историю моей жизни с начала до конца. Запомните же все, что я вам буду рассказывать в эти длинные зимние вечера, и передайте мои слова вашим детям и внукам.

Слава Богу, теперь в нашей стране царит мир. Брауншвейгский дом прочно утвердился на престоле, всюду — тишина и порядок. Вам нелегко понять, как жилось людям во времена моей молодости. Ах, нехорошее это было время. Англичане поднимали оружие против англичан, брат убивал брата, а король, естественный защитник и покровитель своих подданных, теснил их, заставлял их делать то, что им было ненавистно. Мои рассказы заслуживают того, чтобы их запомнить как следует. Они будут назидательны для потомства. Такого человека, как я, не только в Гэмпширском графстве, но и во всей Англии теперь не найдешь. Все перемерли. Я, любезные внучки, сам участвовал во всех этих исторических событиях и играл в них немаловажную роль.

Я расскажу вам по порядку и толком все, что я знаю. Я постараюсь воскресить для вашего назидания людей, которые давно умерли; я вызову из тумана прошлого события великой важности и значения. Ученые в своих книгах описывают эти события, но очень уж у них это выходит скучно, а на самом-то деле в событиях, о которых я вам буду рассказывать, не было ничего скучного. Совершенно напротив: они захватывали дух, увлекали всего человека.

Посторонним людям мои рассказы, может быть, не понравятся. Они скажут, что это старческая болтовня и ничего более, но вы, мои милые детки, знаете меня. Я видел все, о чем буду вам говорить, вот этими самыми глазами, которыми гляжу теперь на вас. Эти руки, вот эти самые старческие руки, защищали великое дело. Вы это знаете и поверите мне.

Помните, дети, что, проливая свою кровь, мы ее проливали не только за себя, но и за вас, наших потомков. Когда вы вырастете, вы будете свободными гражданами свободной страны. Вам никто не помешает думать и молиться так, как вы захотите. Благодарите Бога за это, дети, но скажите спасибо и нам, старикам. Много крови пролили, много страданий перенесли ваши отцы во времена Стюартов, и все для того, чтобы завоевать для вас эту желанную свободу.

Родился я в 1664 году в Хэванте. Это — богатое село, и находится оно в нескольких милях от Портсмута, недалеко от Лондонской большой дороги. В этом самом селе я и провел почти всю свою молодость.

Хэвант и теперь, как в старину, славится своими живописными окрестностями и здоровым климатом. Улица в селе одна, кривая, неровная, по обеим сторонам идут кирпичные домики. Перед каждым — садик, и то там, то здесь виднеются фруктовые деревья. В самой середине села — старинная церковь с четырехугольной колокольней, на сером, выцветшем фронтоне церкви — солнечные часы.

До указа об единообразии веры[2] пресвитериане имели свою часовню около Хэванта, но после указа их пастор, мистер Брэкинридж, был посажен в тюрьму, и все малое стадо рассеялось. А Брэкинридж был хороший проповедник. Бывало, его часовенка битком набита народом, а церковь пустует.

Мой отец принадлежал к независимым[3], которые тоже терпели гонения от правительства. Независимые ходили на тайные собрания в Эмсворт. Ходили мы туда каждую субботу, и уж непременно, неукоснительно ходили. Дождь ли, хорошая ли погода, а мы, бывало, идем. Полиция не раз накрывала нас на этих собраниях, но в конце концов чиновники оставили нас в покое. Независимые были у нас все тихие, безобидные люди, соседи их уважали и любили, и полиция стала по этому случаю глядеть на их сходки сквозь пальцы: пускай, дескать, молятся, как хотят.

Были между нами и паписты; им приходилось ходить слушать свою мессу еще дальше, чем нам. Они ходили в Портсмут.

Так вот как, внучата, сами видите: село наше было небольшое, но в нем были всякие люди. Хэвант был Англией в миниатюре. У нас были и секты разные, и партии, и борьба между ними была тем ожесточеннее, что все они были собраны на маленьком пространстве и хорошо знали друг друга.

Отец мой, Иосиф Кларк, был известен в околотке под именем кирасира Джо. В молодости своей он служил в знаменитом конном полку Оливера Кромвеля, так называемой Якслейской дружине. Отец мой так хорошо проповедовал и так храбро сражался, что старый Нолль — так прозывали Кромвеля — решил его отличить. После Дунбарской битвы он вызвал его из строя и пожаловал ему чин корнета.

Но потом моему отцу не повезло. В числе его товарищей был один солдат, ханжа превеликий. Отец мой однажды заспорил с ним относительно догмата Троицы. Ну, спорили-спорили, солдат-ханжа рассердился и ударил отца по лицу. Отец мой вынул саблю и зарубил буяна. Случись это в другой армии, отца моего оправдали бы, ударить своего начальника — значит бунтовать, а бунты в армии непозволительны. Но в армии Кромвеля были свои порядки. Солдаты считали себя важными особами и крепко держались за свои привилегии. Расправа отца с их товарищем им не понравилась, и для того чтобы успокоить волнение, над отцом был устроен военный суд. Отца непременно бы казнили в угоду солдатам, если бы в дело не вмешался сам лорд-протектор, заменивший смертную казнь удалением из армии.

С корнета Кларка сняли буйволовый кафтан и стальную каску, и парламент лишился верного и ревностного служаки. Отец ушел в Хэвант, где и занялся дублением кож. Дело у него пошло хорошо, и, разжившись деньгами, он женился на молоденькой девушке Мери Шепстон, которая принадлежала к епископальной церкви.

Первым ребенком, родившимся от этого брака, был я, Михей (Мика) Кларк.

Отец мой — я помню его очень хорошо — был высокого роста человек, держался прямо. Плечи и грудь у него были широкие, мощные, лицо крутое, суровое, из-под густых нависших бровей глядели строгие глаза, нос был большой, мясистый, губы толстые, плотно сжимавшиеся в тех случаях, когда отец сердился. Глаза у него были серые, проницательные; это были глаза сурового воина, но я отлично помню, как эти суровые глаза принимали ласковое и веселое выражение.

Голос у отца был сильный и наводящий страх. Таких голосов я никогда не слыхал. Я поэтому вполне верю тому, что мне рассказывали об отце, а рассказывали мне вот что: когда отец во время Дунбарской битвы врезался в самую середину голубых шотландцев, то его пение — он пел Сотый Псалом покрыло собой и звуки военных труб, и пальбу из ружей. Это пение было похоже на глухой рокот морских волн. Да, отец мой обладал всеми качествами для того, чтобы дослужиться до офицерского чина, но, видно, Бог не. судил. Вернувшись в мирную жизнь, он оставил все свои военные привычки. Даже разбогатев, он не стал носить шпагу у пояса, как другие, а вместо нее имел при себе маленький томик библии.

Человек он был трезвый и скупой на слова. В самых редких случаях он говорил даже с нами, домашними, о своей военной жизни, а порассказать ему было что. Ведь ставшие важными и знаменитыми Флитвуд, Гаррисон, Блэк, Айретон, Десборо и Ламберт были во времена Кромвеля товарищами отца, такими же солдатами, как и он, но он о своем знакомстве с этими знаменитыми людьми молчал.

Отец был очень воздержан в пище, ничего почти не пил и удовольствий себе никаких не дозволял. Единственным его развлечением был оринокский табак, которого он выкуривал три трубки в день. Этот табак хранился в большом черном кувшине, который стоял на левой стороне каменной полки, около большого деревянного стула.

Да, отец был очень сдержанный человек, но иногда в нем вдруг начинала бродить старая закваска. В таких случаях отец позволял себе выходки, за которые враги называли его фанатиком, а друзья — благочестивым человеком. Я, однако, должен признать, что его благочестие иногда выражалось в очень дикой и страшной форме. Один или два случая в этом роде я помню очень хорошо. События эти мне представляются так ярко, что мне иногда кажется, что я видел их в театре, но нет, это не виденные мною в театре сцены, а воспоминания моего детства. Это происходило более шестидесяти лет тому назад, когда на английском троне сидел Карл I.

Первый случай произошел, когда я был совсем маленький. Я даже помню, как это произошло и что было перед этим и после этого. В моем детском уме запечатлелась только одна эта сцена, а все остальное выскочило из памяти. Был знойный летний вечер. Все мы находились в доме. Вдруг послышались звуки литавр и стук копыт. Мать и отец пошли к дверям, а мать взяла меня на руки, чтобы я лучше видел. По деревенской улице шел конный полк, направляющийся из Чичестера в Портсмут. Развевались знамена, играла музыка; мне, ребенку, зрелище показалось удивительно красивым.

Я с восторгом глядел на гарцующих коней, на стальные шишаки солдат и шляпы с развевающимися перьями офицеров. Особенно красивы были их разноцветные шарфы и перевязи. «Такого великолепного полка во всем свете нет», — думал я и хлопал в ладоши и кричал от восторга.

Мой отец важно улыбнулся, взял меня к себе на руки и сказал:

— Ну, малый, ты сын солдата и должен быть более толковым. Разве можно восхищаться этим сбродом? Ты, правда, ребенок, но неужели ты не видишь, что у этих солдат руки болтаются как попало, а погляди-ка на стремена — железо совсем заржавело, и идут они кое-как, без соблюдения порядка. Авангарда у них нет, а авангард всегда должен быть. Это правило и в мирное время соблюдается. А их тыл? Погляди на их тыл — он растянулся вплоть до Бадминтона. Да…

И, внезапно махнув рукой по направлению к солдатам, он крикнул:

— Вы — рожь, созревшая для серпа, вот вы кто! Не хватает только жнецов, но они скоро явятся.

Эта внезапная вспышка удивила солдат, и некоторые из них остановили лошадей. Один из них крикнул другому:

— Эй, Джек, двинь-ка этого ушастого[4] плута по башке!

Всадник было двинулся к нам, но в фигуре моего отца он усмотрел нечто, что заставило его вернуться назад к товарищам.

Полк постепенно проходил, исчезая за углом улицы, а мать подошла к отцу и стала говорить с ним ласково-ласково. Она, видимо, старалась успокоить проснувшегося столь внезапно в нем дьявола.

Помню я еще другой такой случай. На этот раз дело было гораздо серьезнее. Мне тогда шел седьмой или восьмой год. Как-то раз весной отец дубил на дворе кожи, а я играл около него. Вдруг во двор явились двое очень хорошо одетых господ. Одежда их была расшита золотом, а на треугольных шляпах виднелись красивые кокарды. После я узнал, что это были флотские офицеры, проезжавшие через Хэвант. Они увидали работающего во дворе отца и отправились к нему расспросить о дороге.

Младший из них подошел к отцу и начал свою речь целым потоком непонятных для меня слов. Я думал, что он говорит по-голландски, но на самом деле человек этот говорил по-английски, пересыпая речь отборнейшими ругательствами и скверными словами. У всех моряков такая привычка. Они не могут двух слов сказать, не выругавшись. Всегда я удивлялся этому, детки. Как это, подумаешь, люди, рискующие ежеминутно своей жизнью и готовые предстать перед очи Всевышнего, гневят Его, то и дело оскверняя свои уста непотребными словами.

Отец мой суровым жестким голосом остановил незнакомца и посоветовал ему относиться с большим уважением к священным предметам. Моряки рассердились и стали ругаться еще пуще прежнего.

— Ах ты, плут и ханжа! — кричали они. — Вздумал еще учить нас, толстомордый пресвитерианин!

Я не знаю, долго ли ругались бы еще эти моряки, но отец мой слушать их не стал. Он схватил свой дубильный вал (это такая здоровая круглая дубина была, которой отец кожи выкатывал) и бросился на моряков. Одному из них он нанес такой ужасный удар этим валом по голове, что, если бы не твердая треуголка, едва ли этому моряку пришлось когда-нибудь еще ругаться. Бедняга как стоял, так и шлепнулся на камни, которыми был выложен двор. Товарищ его сейчас же обнажил рапиру и хотел было заколоть отца, но родитель мой был не только силен, но и ловок. Он отпрыгнул в сторону и треснул своей дубиной моряка по вытянутой руке. Рука, точно табачная трубка, переломилась.

Дело это наделало много шума, ибо как раз в это время лгуны Отс, Бедло и Карстерз мутили народ, распуская слухи о заговорах и о восстании. Все так и ждали бунта. Вот все и заговорили о недовольном властями дубильщике из Хэванта, который одному верному слуге Его Королевского Величества голову проломил, а другому перешиб руку.

По делу было произведено следствие, и, конечно, оказалось, что никакой государственной измены тут не было. Офицеры признались, что ссору начали они, а не отец. Судьи поэтому не обнаружили большой строгости и обязали его соблюдать мир и спокойствие в течение шести месяцев под угрозой наказания.

Я нарочно вам рассказал эти два случая. Из них вы можете видеть, какой тогда религиозный дух господствовал. Мой отец был не один такой, все люди Кромвеля были похожи на него. Это были серьезные, религиозные люди, суровые до жестокости. Во многих отношениях они были похожи более на фанатиков-сарацин, чем на последователей Христа. Эти сарацины ведь верят в то, что можно распространять религию огнем и мечом.

Но в ваших предках, дети, были и хорошие качества. Вели они себя хорошо и чисто и сами добросовестно исполняли все то, к исполнению чего хотели насильно принудить других. Правда, были между пуританами и плохие люди. Для этих религия служила ширмами, за которыми они прятали свое честолюбие. Другим такой человек проповедует, что надо, дескать, делать так и атак, а сам живет кое-как и о законе Божием не помышляет. Да, были и такие, но что же делать, дети, лицемеры и ханжи пристраиваются ко всякому, даже самому хорошему делу.

Важно то, что большинство «святых» (так они сами себя называли) были трезвые и богобоязненные люди. Когда республиканская армия[5] была распущена, солдаты рассеялись по всей стране и занялись кто торговлей, а кто ремеслом; и все отрасли труда, за которые брались солдаты Кромвеля, начали процветать. Вот у нас теперь много в Англии богатых торговых домов, а спросите-ка хорошенько: кто все эти дела завел? Последите и увидите, что начало положено солдатом Кромвеля или Айретона.

Но нужно, дети, чтобы вы поняли как следует характер своего прадеда. Я вам расскажу про него еще одну историю, и вы увидите, что это был за серьезный и искренний человек. Пускай он был суровым и даже жестоким, дело не в этом, а в том, что он всегда поступал по совести. Жизнь у него не расходилась с верой.

Мне было тогда лет двенадцать. Братьям моим Осии и Эфраиму было девять и восемь лет, а сестра Руфь была совсем маленькая: ей было четыре года.

За несколько дней перед происшествием в нашем селе жил некоторое время какой-то проповедник, принадлежавший к независимым. Останавливался он в нашем доме и говорил проповеди. На отца эти проповеди произвели очень сильное впечатление, и после ухода проповедника он стал какой-то задумчивый и рассеянный.

И вот однажды ночью отец нас, детей, будит и говорит, чтобы мы шли вниз. Мы поспешно оделись и пошли вслед за ним в кухню, а там уже мать сидит и сестру Руфь на руках держит. Гляжу я на матушку и вижу, что она чем-то перепугана — бледная такая сидит.

А отец обратился к нам и говорит таким глубоким, благоговейным голосом:

— Соберитесь вместе и встаньте около меня, дети мои, дабы предстать нам вместе перед Престолом. Царство Божие у дверей. Знайте, мои возлюбленные, что в сию самую ночь мы увидим Его во всей Его славе и ангелов и архангелов вокруг Него. Придет он в третьем часу, и вот, дети мои, близится к нам сей третий час.

— Дорогой Джо, — произнесла ласково успокоительным тоном моя мать, напрасно ты пугаешь себя и детей. Если Сын Человеческий в самом деле придет сегодня, то не все ли равно, где мы его встретим — в кухне или в комнатах?

— Молчи, женщина, — сурово ответил отец. — Разве не Он сам сказал, что придет как тать в нощи, и не должны ли мы посему ожидать Его? Соединимся же в молении и плаче и будем просить Его, чтобы Он сопричислил нас к лику тех, кто одет в брачные одеяния. Возблагодарим Бога за то, что Он научал нас быть бдительными в ожидании Его пришествия. О, великий Боже, взгляни на сие малое стадо и помилуй его, не смешай сие малое количество пшеницы с плевелами, осужденными на сожжение. О, милосердный Отец! Призри на сию мою жену и не вменяй ей в грех ее эрастианизма[6]. Она женщина, бренный сосуд, она не могла сбросить с себя цепей антихриста, в коих родилась. Воззри, Боже, и на сих моих малых детей — Михея, Осию, Эфраима и Руфь. Все они носят имена твоих верных слуг, живших в древние времена, дай им, Боже, стать в сию ночь одесную Тебя.

Произнося эти горячие молитвенные слова, отец лежал, распростершись на полу, и дергался, точно в судорогах. Мы, малолетние дети, дрожали от страха и жались к матери. Корчащаяся на полу при тусклом свете масляной лампы фигура приводила нас в ужас. И вдруг во мраке ночи раздался бой часов на нашей новой сельской колокольне. Час, о котором говорил отец, настал.

Отец быстро вскочил и, бросившись к окну, устремил дикий, полный ожидания взор на звездное небо, не знаю, что на него тут повлияло: может быть, по причине сильного умственного возбуждения ему представилось что-нибудь или же он был потрясен тем, что его ожидания не сбылись, но только он поднял руки кверху, издал хриплый стон и упал наземь. Все тело его корчилось от судорог, а на губах клубилась белая пена.

Более часа моя бедная мать и я хлопотали около него, стараясь привести его в чувство. Маленькие дети забились в угол и хныкали. Отец наконец пришел в себя, поднялся, шатаясь, на ноги и кротко, прерывисто приказал нам идти спать

Об этом случае отец нам после никогда не говорил. Он даже не объяснил, почему. он с такой уверенностью ждал в ту ночь второго пришествия Христова. Мне, однако, удалось узнать после, что гостивший у нас проповедник принадлежал к секте «пятого царства», ожидавшей в недалеком будущем конца мира. Несомненно, что слова этого проповедника и повлияли на отца. Сперва зародилась мысль, а огневая натура докончила остальное.

Таков-то был ваш прадед кирасир Джо. Я нарочно рассказал вам эти случаи из его жизни. По делам человека легче узнаешь, чем по словам. Вместо того, чтобы пускаться в рассуждения о дедушке, я вам описал его, и вы теперь знаете, что это был за человек. Предположите, что я сказал бы вам только, что его религиозные взгляды отличались суровостью, доходящей до жестокости. Эти мои слова произвели бы на вас очень слабое впечатление, но я поступил иначе. Я рассказал вам об его схватке на дубильном дворе с флотскими офицерами и о том, как он дожидался ночью второго пришествия. Судите же теперь сами, как искренна и велика была у него вера и как далеко она иногда его заводила.

В домашней жизни прадед ваш был хороший дельный человек, очень честный и щедрый. Уважали его решительно все, но любили немногие, так как он был строгим и суровым отцом, за шалости и за все, что ему казалось дурным, он нас наказывал без пощады.

У отца и пословицы-то, касающиеся детей, были самые немилостливые. «Хлопот с детьми много, а радости мало» — говорил он или же сравнивал сыновей с закормленными щенками, которые «лаять не станут».

Этой суровостью отец уравновешивал влияние матери, которая любила нас и баловала; он ни под каким видом не дозволял нам играть в триктрак или плясать на лужайке вместе с другими детьми в субботу вечером.

Мать моя — царство ей небесное — умеряла это суровое воспитание, которое нам давал отец. На отца она имела очень большое влияние. Бывало, он сердит или нахмурится, а она подойдет к нему, скажет слово или же погладит по руке, — отец сразу и просветлеет.

Мать вышла из епископальной семьи и так твердо держалась за свою религию, что о совращении ее в другую веру нечего было и помышлять. Кажется, было время, когда супруг ее подолгу спорил с нею о религии, доказывая, что епископалисты заражены арминианской ересью, но все уговоры моего отца оказались напрасными. Он оставил наконец матушку с ее верованиями в покое и заговаривал об этом предмете только в чрезвычайно редких случаях.