Помоги проекту - поделись книгой:
– Наверное, проститутка уличная, – сказала женщина.
– Необязательно. – Мужчина ослабил шейный платок. – Может, она иностранка.
– А может, убийца – иностранец.
Он задумался:
– Манера убийства выглядит вполне немецкой.
– Или русской, – сказала она, потягивая вино. – Они вообще дикари.
– Эти порезы были точными, а не дикарскими. Он мог быть хирургом или вроде того.
Тут к ним подошел Жан, и они спросили, что он думает по поводу того, кто жертва и кто убийца. Любовная ссора, предположил он. Это перешло в пересказ того, что Жан сегодня подслушал в кафе, и трое сплетничали так долго, что другой официант демонстративно покашлял, чтобы напомнить, что другой столик заказал еще вина.
Людям хочется понять, что к чему, объяснял ей месье Патинод, когда нанял. А чего они не знают – додумывают.
Что бы мне такое додумать? Я могу сказать, что это просто мое воображение.
Что-то типа видения? Нет, галлюцинация от жары. Наверняка этим оно и являлось. Неизвестность терзала ее. Снова.
И снова.
И снова.
Ее взгляд упал на желтые цветы, увядающие на глазах. Сколько раз она ни прокручивала в голове события этого утра, но не могла вспомнить, как покупала их.
– Чего-нибудь изволите, мадемуазель Боден? – Жан возник у нее за плечом с улыбкой.
Да, принесите, пожалуйста, мою память. А, да, и я видела сцену убийства в действии, в обратном порядке. Позвольте, расскажу вам.
Звучало как то, что могла бы сказать тетя Бриджит.
– Только чек, Жан. Спасибо.
Тетя Бриджит, которая была в психиатрической лечебнице.
Натали неслась по набережной Сан-Мишель, запыхавшись после того, как чуть не столкнулась с конной повозкой, и пересекла мост, который вел на остров Сите. Она пробежала мимо собора Парижской Богоматери, стоящего прямо перед моргом, и восхитилась его великолепием на фоне безоблачного синего неба. Она видела средневековый собор уже сотни раз, но ее по-прежнему поражали его гигантские башни-близнецы. Ребенком она дала имена некоторым горгульям на самом его верху и до сих пор приветствовала их, проходя мимо. Она привычно посмотрела вверх на Абиляра, Тристана и Бруно. Абеляр склонялся вперед, будто неодобрительно покачивая головой в ее адрес.
«Нет. Это нереально. Тебе все еще мерещится».
Она сосредоточилась на своей статье, проверяя ее на ходу, и остановилась у бронзовой конной статуи Карла Великого.
Ей пришлось с усилием выдергивать себя из этого сна, из видения, или что это вообще такое было, чтобы писать свою статью с ясной головой. Обычно слова срывались в танце с кончика ее карандаша, но сегодня они спускались на бумагу на цыпочках.
«Заканчивай каждую статью на высокой ноте, – посоветовал месье Патинод в первый день ее работы. – Настолько высокой, чтобы они с нетерпением ждали завтрашнего дня, когда можно будет купить газету с твоей следующей колонкой».
Перечислив тела, которые оставались с предыдущего дня, и добавив загорелого мужчину, Натали остановилась. У нее не было привычки расписывать отвратительные детали, но она знала, что месье Патинод потребует подробного описания.
Самым интересным трупом из всех была молодая женщина, выловленная из Сены, жертва убийства. Ее юные черты, искаженные кошмарными порезами, не выдавали ни тени ужаса, испытанного перед безвременной кончиной от рук, несомненно, холодной, нездоровой души.
Вот так. Два содержательных предложения. Так много недосказанности. Написано так, будто она каким-то образом была свидетелем убийства. Докладывает о нем бесстрастным тоном, словно оно не потрясло ее до глубины души и эту колонку написала не она.
По крайней мере, ощущения были именно такие. Все ее ощущения были такими с той самой минуты, когда она прикоснулась к тому стеклу. В своем теле, но при этом будто и не в нем. В своей голове, но будто не в ней.
Она перечитала последнее предложение и снова зашагала.
– Внимательнее!
Глаза Натали метнулись с блокнота на бродягу, прислонившегося к постаменту статуи; она не заметила его и чуть не наступила ему на ногу.
– Извините.
– Не волнуйся, девочка, – голос его был куда ласковее, чем предполагало выражение лица.
Девочка? Никто ее так не называл уже много лет.
Странно.
Натали вежливо кивнула мужчине и пошла дальше.
– Девочка! – позвал он ее. Голос его теперь звучал ниже и имел механические нотки. – С мертвыми цветами в руках и некрасивыми костлявыми ногами. Я их вижу через твое платье.
Натали остановилась, но не обернулась. Ее оранжевое платье было изо льна, многослойное, длиной до лодыжек, совершенно непрозрачное.
Холодок пробежал по ее шее.
– Я все вижу. Как будто на тебе ничего не надето.
«Он сумасшедший».
– Посмотри на меня, я святой Франциск Ассизский! Я без одежды!
«Не смотри».
Мужчина загоготал.
Полдюжины голубей сорвалось с земли позади, испугав ее. Она продолжила свой путь под бормотание мужчины. Пройдя несколько шагов, она услышала его крик – как тот детский вопль, который напугал ее в морге. Натали глянула через плечо и увидела, что он раздевается, снимая один предмет одежды за другим.
Было похоже на ее первый визит в психиатрическую лечебницу Св. Матурина.
Ее родители пошли навестить тетю Бриджит и сказали Натали оставаться дома, как и в прежние годы. Психбольница – не место для маленькой девочки, говорили они, когда она спрашивала (много раз), можно ли ей тоже поехать. Они так говорили уже давно. Тот факт, что всего за день до этого кузен Люк назвал ее малявкой (ей было одиннадцать, так что это прозвучало весьма оскорбительно), усилил ее негодование по поводу того, что она «слишком мала» для чего-то. Так что Натали заявила, что проведет день с Симоной, как она часто и делала, когда родители уезжали в больницу Св. Матурина. Но в тот день она последовала за своими родителями, оставаясь на таком расстоянии, которое позволяло ей следить за их поворотами.
Над входом была рельефная надпись серыми каменными буквами с контуром из черной сажи: «Психиатрическая лечебница имени Св. Матурина». Она проходила мимо нее и раньше, но никогда не ступала под эти страшные слова. Пугающие сводчатые двери вели в подземную темницу (по крайней мере, так ей это представлялось).
Ее тут же стала расспрашивать медсестра со стойки регистрации. Натали, запинаясь, сказала, что она здесь с родителями, пришла к Бриджит Боден, но потеряла их. Пришлось ее умолять, но медсестра все-таки сказала ей, на каком этаже ее тетя. Она побежала по грандиозной лестнице вверх, перепрыгивая через две ступеньки сразу.
Стоны, прерываемые воплями будто из потустороннего мира, сопровождали ее на пути к лестничной площадке. Дверь в палату, уменьшенная копия входной арки, скрипнула и приоткрылась на пару сантиметров, будто ее и ждала. Запах, напоминающий кислое молоко, просочился наружу. Натали заглянула в щелку и увидела бледную женщину, стоящую на коленях в коридоре, в котором с трудом разошлись бы два человека. Высокое прямоугольное окно частично освещало лицо женщины. Казалось, что она в трансе, руки болтались по сторонам, глаза закатились.
Женщина вскочила и схватила свой больничный халат. Натали глазела на бесформенное, обвисшее тело перед собой. Она никогда раньше не видела другую женщину голой, даже маму. «Солнце! Я горю!» – завопила женщина и впилась ногтями в свою тестообразную кожу, царапая шею и грудь, пока не показалась кровь.
Натали закричала. Женщина посмотрела в сторону двери и поймала ее взгляд. «Спаси меня», – беззвучно пошевелила она губами.
Тело Натали будто подбросило. Она шагнула назад, чуть не споткнувшись при повороте, рванула вниз по ступеням и вон из здания, добравшись до дома задолго до возвращения родителей.
Папа
Тот случай в лечебнице стоял у нее перед глазами до сих пор, будто это случилось вчера, а не пять лет назад.
Натали прибавила шагу к трамвайной остановке, а потом сорвалась на бег. Как только она оказалась на остановке, подошел паровой трамвай. Она вместе с группой молодых ребят втолкнулась в него, переполняя и до того уже переполненный трамвай.
Трамвай поехал, и почти сразу ее взгляд упал на заднюю дверь морга, у которой она тогда рассталась с месье Ганьоном.
Он стоял там, держа дверь открытой и покачивая головой. Двое мужчин открыли заднюю дверь кареты и вытягивали оттуда накрытое простыней тело на носилках.
Трамвай завернул за угол, и здание постепенно скрывало из вида эту картину у морга.
Ее сердце стучало так сильно, что она боялась: это почувствует прижатый трамвайной толпой к ее спине парень.
«О боже, Лоран. Уже?»
Затем месье Ганьон оборвал их встречу.
«Дело чрезвычайной важности».
Обеспокоенность в его голосе, когда она выходила.
«Будьте осторожны».
Теперь она поняла. Никаких сомнений.
Еще одна жертва.
Глава 4
Все время, что она ехала в трамвае, она получала тычки локтями от парней в бриджах, стоявших вокруг, и сжимала в руках свой талисман для успокоения нервов и удачи: стеклянный флакон, наполненный землей из катакомб, подземного парижского кладбища.
По сути, это был запрещенный сувенир, потому что оттуда нельзя ничего выносить. Но она вынесла – в тот раз, когда папа привел ее в катакомбы, когда ей было восемь. Она взяла горстку земли потому, что это было запретно, и потому, что сочла: в ней будет хоть какая-то частичка мертвеца (и тогда носить ее – все равно что носить привидение). Позже она похвасталась этим своим одноклассникам, которые завидовали ее смелости. Но даже когда все уже успели об этом позабыть, она держала флакон у себя. Странным образом он был ей дорог, и она не могла толком объяснить, почему.
Сойдя на остановке на площади Республики, чуть не споткнувшись в спешке о рельсы, она положила флакон обратно в сумку. До сдачи статьи оставалось чуть больше часа. Сдав ее, она сразу отправится обратно в морг, посмотреть на вторую жертву.
Идя домой, Натали размышляла, что сказать маме и стоит ли вообще что-то говорить. Ее мать умела слушать и советовала от всего сердца. Но это было как раз одной из причин, по которым она не хотела ей рассказывать о происшествии в морге. У мамы была манера принимать слишком близко к сердцу чужие переживания, и ее настроение было особенно переменчивым после пожара. Не говоря уже о том, что мама считала городской морг отвратительным и редко там появлялась. Нет, нельзя матери об этом рассказывать.
Дом Натали находился на тихой улице с серыми многоквартирными зданиями по обеим сторонам. Она шла еще более стремительной походкой, чем обычно. Соседский черно-белый кот напугал ее, запрыгнув на стену. Смутившись от собственной пугливости, она осмотрелась. Сама улица была пуста, но сотня стеклянных прямоугольников смотрела на нее из-за покрытых копотью балкончиков и декоративных кованых решеток.
Подходя к ступенькам своего дома, она заметила спускавшуюся по лестнице знакомую блондинку с накрашенными розовым губами, в светло-зеленом плиссированном платье.
Вот к кому лучше всего обратиться, чтобы поднять себе настроение и выговориться.
– Тебя-то я и хотела увидеть! – произнесла Натали, пытаясь вложить в слова скорее радость, чем отчаяние. Она думала начать разговор как ни в чем не бывало, потому что даже не знала, как его вообще повести.
– Excusez-moi?[3] Разве ты не
Натали сложила руки на груди и сделала вид, что задумалась.
– Ну, иногда.
– Поаккуратнее с этим твоим чувством юмора. А то я украду у тебя эти цветочки, – сказала Симона, грозя ей пальцем. – Я только что к тебе заходила. Твоя мать сказала, что ты еще не заходила домой переодеться.
– Поверь, я тебе расскажу, почему. Но на это потребуется время. – Она поскакала вверх по ступеням и расцеловала Симону в обе щеки. От Симоны, как всегда, пахло розовой водой. – Но сначала – о тебе и о том, почему ты тут.
– Ты уверена?
– Да, уверена, – ответила Натали. – Дай-ка угадаю: ты переезжаешь обратно к родителям, потому что так сильно скучаешь по мне.
– Я тебя обожаю, дорогая, – сказала Симона, беря ее за руки. – Но не настолько, чтобы бросить Le Chat Noir. Уж больно там весело и много парней. – Она демонстративно встала в позу «руки в боки» и захихикала.
Родители Симоны были более покладистыми, чем у Натали, но и для них выступления в кабаре были чем-то уж слишком. Прошло почти четыре месяца с тех пор, как месье и мадам Маршан поставили Симону перед выбором: либо уходи из Le Chat Noir и занимайся семейным делом, либо живи где хочешь. В течение недели она переехала в квартирку около клуба в нескольких остановках на трамвае отсюда.
– И, кстати, – добавила Симона, – я знаю, что ты любишь приходить ко мне в гости.
– Только потому, что у тебя есть виноград, – поддразнила Натали. Так как во всем многоквартирном доме они были единственными детьми, то все детство играли вместе. С воображением Натали и смелостью Симоны им никогда не бывало скучно – ни в детских приключениях, ни в обсуждениях мечтаний, беспокойств и всего прочего, что подбрасывала им жизнь. Приходить в гости к Симоне на другой конец города, мягко говоря, было совсем иначе, чем спускаться к ней по лестнице в доме.
– Так если ты не переезжаешь обратно из-за меня, то что тебя сегодня привело сюда?
– Селесте опять нездоровится, – сказала Симона, нахмурившись. Ее семилетняя сестра болела все лето. – Я пришла присмотреть за ней, чтобы мать могла поработать пару часов в магазине.
– Сочувствую, Симона. Рада тебя видеть, но жаль это слышать.
Симона поблагодарила ее.
– Ну, хватит обо мне. Что ты там мне хотела объяснить?
Этот вопрос, такой простой и прямой, сразу наполнил голову Натали тысячей мыслей. Столь многим надо поделиться и так много нужно рассказать. Она прикусила губу, так как множество вариантов начала истории боролись за ее голос.
– Ты слышала о жертве убийства?
– Слышала и видела. Я зашла в морг по дороге сюда. – Симона погладила шею. – Ужасно.
– Да, ужасно. И… кое-что случилось со мной в смотровой комнате сегодня утром. Это прозвучит более странно, чем все, что ты когда-либо слышала. Пообещай, что поверишь мне, – сказала Натали, присаживаясь на ступеньку. Она уложила цветы себе на колени.
Симона села рядом.
– Поверю тебе? С чего бы мне тебе не верить?
Натали вздохнула, не зная, как начать, едва в силах охватить невероятность того, о чем собиралась говорить. И затем она рассказала Симоне все, что могла, и то, чего не могла, вспоминая начало нынешнего дня.
Поделиться книгой: